Глава 12

Даже лето пронеслись мимо меня черной полосой, и круг замкнулся. Наступил октябрь. Ледяные дожди не переставали, превращая улицы в серое месиво. Но в этот раз природа словно издевалась: за окном стояли точно такие же серые, свинцовые дни, как и тогда. Вот-вот должен был исполниться ровно год с момента катастрофы. Приближение этой даты душило меня. Календарь неумолимо отсчитывал дни до 31 октября, и мой разум, измученный алкоголем и таблетками, сходил со ума от ужаса. Год. Прошел целый год, а я так и не научился жить. Я только глубже зарылся в свою нору, окончательно предав маму и дочку, с которыми уже несколько месяцев даже не созванивался.

В тот вечер страх перед наступающей годовщиной стал невыносимым. Мне казалось, что если я останусь в сознании, то мое сердце просто разорвется от боли прямо посреди пустой квартиры, где в углах все еще мерещился песочный силуэт Тёмки.

Проделав свой вечерний ритуал со спиртным и снотворным. Я пил жадно, прямо из горлышка, смывая горькие таблетки, сознательно мешая смертоносный коктейль. В ту ночь я сильнее всего желал смерти.  Безумно хотелось перестать чувствовать эту ежесекундную, выжигающую грудь тоску. Я мечтал обнулиться, начать все заново — или просто навсегда исчезнуть, раствориться, не просыпаться больше в этом холодном Питере. Это было мое трусливое бегство от реальности, от ответственности, от живого ребенка, который ждал меня у бабушки. Я закрыл глаза, искренне надеясь, что эта ледяная октябрьская ночь заберет меня к ним, и провалился в глухую, тяжелую тьму...

            Тёмная бездна, в которой я был после спиртного и таблеток, вдруг расступилась, превратившись в ослепительно яркий, наполненный солнцем день. Боль ушла. На смену ей пришёл абсолютный покой, какого я не чувствовал целый год. Шум толпы, знакомый запах нагретого пластика и авиационного топлива. Я рядом с ними сажусь в самолёт. Тот самый лайнер. Тот самый роковой рейс. Вокруг суетятся улыбающиеся туристы, стюардессы проверяют ремни, но для меня весь мир сосредоточен в пределах наших кресел. Больше нет пустой питерской квартиры, нет ледяного дождя и одиночества — мы снова вместе, и всё правильно.

Гудение моторов нарастает, нас мягко вдавливает в кресла, и мы поднимаемся в небо. Самолёт легко режет пушистые белые облака, уходя на свою крейсерскую высоту. Я сижу на своём привычном месте — сижу с краю, держу Аню за руку. Её ладонь в моей руке тёплая, живая, родная. Она поворачивает ко мне голову, мягко улыбается той самой улыбкой и в её глазах больше нет упрёка или усталости. Только безграничный покой. А рядом, прижавшись носом к стеклу, Тёма смотрит в иллюминатор, прощаясь с Красным морем. Внизу, под крылом, стремительно уменьшается лазурная кромка воды, сменяясь бесконечными песками пустыни. Сын увлечённо рассматривает далёкие горные хребты, что-то весело бормочет себе под нос, и его маленькие пальчики бережно касаются двойного стекла. Он счастлив. Он летит домой, к своей старшей сестре, везя в рюкзачке ракушки и новые игрушки.

Лайнер ровно гудел, набирая высоту. Но этот минутный покой длился недолго. Вдруг, сквозь сонную пелену, ко мне возвращается страшное, леденящее знание из реальности. Я понимаю, что сейчас произойдет. Паника, дремавшая под действием снотворного, взрывается внутри меня с новой, безумной силой. Я начинаю кричать. Прошу посадить самолет, бью руками по переднему креслу, пытаюсь встать, докричаться до бортпроводников, до пилотов. Я ору, надрывая связки, требую немедленно развернуть лайнер назад, в Шарм. Но вокруг меня ничего не меняется. Пассажиры продолжают спокойно читать журналы и разговаривать, стюардессы улыбаются — никто меня не слышит. Мой голос словно растворяется в гуле турбин, я заперт в звуковом вакууме собственного кошмара.

И в этот момент безумия я чувствую, как пальцы на моей руке сжимаются сильнее. Аня не выпускает мою руку. Я резко оборачиваюсь к ней. Она не паникует. На её лице нет страха — только всепрощающая, космическая грусть. Она смотрит, не отрываясь, прямо мне в душу, словно всё понимает. Словно знает, через какой ад я прошёл на земле за этот год. Этот её любящий, застывший взгляд останавливает мою истерику.

Я понимаю, что ничего уже нельзя изменить. Секунды сочтены. Затихаю. Сила её руки возвращает мне мужское самообладание. Я больше не кричу. Медленно наклоняюсь к её лицу и прикасаюсь губами, вкладывая в этот поцелуй всю свою нежность, все наши золотые года, всю благодарность за детей. Горячие, горькие слезы катятся из глаз, обжигая щеки. Тёмка в этот момент продолжает смотреть в окно, а я сильнее сжимаю тёплые пальцы жены. Если это конец — я готов. Я с ними.

В ту же микросекунду после глухого, раскатистого хлопка в хвосте, мир внутри салона сходит с ума. Лайнер вздрагивает так сильно, словно на полной скорости врезается в бетонную стену. Раздаётся жуткий, скрежещущий звук рвущегося металла — это хвост самолёта вместе с частью пассажирских кресел отламывается и исчезает в облаках.

Внутреннее давление мгновенно падает. Салон наполняется ледяным, ревущим ветром, который с корнем вырывает шторки, раскидывает вещи, журналы и ослепляет пылью. Из потолочных панелей со щелчком выпадают жёлтые кислородные маски, безумно раскачиваясь на своих резиновых трубках на фоне аварийного освещения. Вокруг наконец прорывается общий, запоздалый человеческий крик — крик ужаса сотен людей, осознавших, что они падают.

Потеряв хвостовое оперение, огромный самолёт теряет управление и начинает кружить, заваливаясь на крыло. Его бросает из стороны в сторону, земля и небо в иллюминаторах бешено меняются местами: то ослепительное солнце, то мёртвые, жёлтые скалы, стремительно несущиеся навстречу. Перегрузка становится такой мощной, что нас намертво вжимает в кресла. Вокруг трещат пластиковые панели, лопаются стёкла, а рёв турбин смешивается с гулом падающего металла.

Но среди этого ада, грохота и свистящего ветра я продолжаю мёртвой хваткой держать Аню за руку. Маска болтается где-то рядом, но она нам уже не нужна. Мы кружимся в этом смертельном пике, падая с высоты девяти тысяч метров, моя жена и сын уже закрыли глаза, они уже не боятся. Тёмку срывает с места воздушным потоком, я пытаюсь перехватить его другой рукой, кричу его имя, но ветер уносит мой голос. Земля за стеклом приближается с каждым безумным витком этой стальной карусели, скорость становится невыносимой, воздух горит, и в самый момент столкновения с каменистой пустыней...