Глава 15. Лот

  Уже больше года Даниил находился здесь, в этом месте. Прошлая жизнь начала стираться из памяти. Жена Вика и дети стали растворяться в этой новой, хоть и не им выбранной жизни. Он смирился с тем, что ему суждено прожить здесь, в прошлом, всю свою жизнь. По воле Всевышнего или по воле судьбы, он оказался здесь, чтобы прожить свою жизнь в познании, поклонении, и почитании Бога. За время, которое он провёл здесь, он обзавёлся густой чёрной бородой и тело его стало смуглым, загорая под солнцем каждый день. Он пас стада вместе со своим новым другом Исааком. Они подружились и стали вместе ходить в горы, стричь овец, рыть колодцы. Даниил стал похож на этот кочевой народ. Он превратился в еврея. Если бы его сейчас увидели дети и жена, они ни за чтобы не узнали в нём своего мужа и отца. Да и родители вряд ли бы его узнали. Он был принят в большую семью Авраама не как раб или работник, но как друг и близкий человек. Одно только отличало его от всех евреев. Он не был обрезан.

   И однажды это произошло.

   В тот вечер в шатре Авраама царила необычная тишина. Огонь в очаге потрескивал, бросая пляшущие тени на полотняные стены, и запах козьего молока смешивался с горьковатым дымом сухой полыни.

   Авраам сидел на циновке, скрестив ноги, и его борода, уже тронутая сединой, казалась серебряной в этом неровном свете. Напротив него, сидел Даниил и сын Авраама - Исаак. С тех пор как Даниил стал жить среди стад Авраама, он пас овец, учился читать знаки пустыни и молчаливо слушал разговоры о Едином Боге, изредка задавая уточняющие вопросы.

   - Даниил, - голос Авраама был низким и спокойным, как рокот пересохшего русла, - сядь ближе.

   Даниил удивлённо посмотрел на старца, он и так сидел не далеко, но повиновался. Он знал этот тон: так старик говорил только тогда, когда собирался сообщить нечто важное, от чего зависела сама суть их бытия.

   - Ты уже не мальчик и давно живёшь с нами, - продолжал Авраам, поглаживая посох, - и не чужак в шатрах моих. Но ты - не часть завета. Бог, Создатель неба и земли, сказал мне: «Ходи предо Мною и будь непорочен, и Я подставлю завет Мой между Мною и тобою». И знамением этого завета стала крайняя плоть. Каждый мужчина в моём доме, рождённый ли в доме, купленный ли за серебро у чужеземца, должен быть обрезан. Ибо если он не обрежет крайнюю плоть свою, душа та истребится из народа своего, потому что он нарушил завет Божий.

   Даниил побледнел. Его руки, привыкшие к посоху и камням, мелко задрожали. Он опустил глаза на свои босые ноги. Обрезание. Он слышал об этом обряде от рабов-египтян, которые шептались по углам, и от филистимлян, которые смеялись над этим обычаем, называя иудеев «увечными». Для него, выросшего в доме, где не верили в Бога, где Бог был не более чем легендой и красивой сказкой о добром седом бородатом старичке, который сидел на облаке и исполнял желания людей на земле - это казалось диким, варварским действом. Страх холодной змеёй заполз в живот.

   - Господин, - прошептал Даниил, не поднимая головы, - я… я не могу. Я боюсь.

   - Чего ты боишься? - Авраам наклонился вперёд, и его глаза, выцветшие от солнца, смотрели на него с жалостью. - Боишься боли? Она пройдёт быстрее, чем высыхает роса на утреннем ковыле. Боишься, что станешь уродом? В глазах моих и в глазах Божьих это - красота. Или боишься, что я изгоню тебя после обряда? Нет, Даниил. Ты будешь не рабом, а сыном моего дома. Полноправным наследником вместе с Исааком. Ты будешь сидеть у моего очага, есть мой хлеб и пить моё вино.

   Но слова патриарха не успокаивали. В голове Даниила проносились образы: кремень, смоченная кровью тряпка, крики младенцев, которых обрезали на восьмой день. А он уже не младенец. Он взрослый мужчина. Его кости - твёрдые, его плоть - загрубевшая от работы, его нерв - чувствительный, как струна арфы. Мысль о том, что кто-то поднесёт к нему острый камень и отсечёт часть его тела, вызывала тошноту.

   - Я не понимаю, - выдохнул Даниил. - Зачем Богу кровь? Зачем Ему уродовать тело, которое Он же и создал? Разве Ему не довольно молитвы и жертвенных ягнят?

   Авраам медленно поднялся. Он опёрся на посох и посмотрел вверх, на полог шатра, будто видел сквозь него бескрайнее небо.

   - Ты спрашиваешь, зачем? Затем, что завет - это не слова на ветру, Даниил.

Это соглашение, скреплённое телом. Когда ты обрезаешь крайнюю плоть, ты отдаёшь Богу часть себя - не агнца, не голубя, не хлеб из муки, а свою мужскую силу, своё продолжение рода, свою самую сокровенную плоть. Это значит: я доверяю Тебе, Господь, настолько, что отдаю самое дорогое. Это знак, что ты больше не принадлежишь себе. Ты принадлежишь Ему.

   Три дня Даниил не спал. Он прятался от Авраама, уходил в дальние пастбища, глядел на звезды и пытался понять: что есть этот Бог, который требует такого? Он вспоминал свою семью, свой дом, мать, которая обнимала, когда он был ещё мал, и отца, который никогда не говорил ему о Боге. Никто из них не требовал такого.

   Но потом Даниил смотрел на Авраама: как старик молится, как встаёт раньше птиц, чтобы говорить с Невидимым, как прощает долги вдовам, как делится последней лепёшкой с прохожим. И в этом была какая-то странная, пугающая сила. Правда была в том, что Даниил хотел этой силы. Хотел быть частью чего-то большего, чем просто пастух или раб.

   На четвёртый день он сам пришёл к Аврааму. Ноги его дрожали, но голос был твёрдым.

   - Делай, что должно, господин. Я согласен.

   Они пошли к источнику за шатром. Солнце стояло высоко, тени были короткими. Авраам взял в руки острый кремень - гладкий, тёмно-серый, похожий на лезвие. Рядом стояла глиняная чаша с тёплой водой и полоса мягкой шерсти. Даниил лёг на плоский камень, закрыл глаза и стиснул зубы. Он почувствовал прикосновение холодной воды, потом - резкую, как молния, боль. Она взорвалась внизу живота, поднялась к горлу, выбила слезу. Он закричал, но скорее звериным рёвом, чем плачем. Кровь закапала на песок, тёмная и густая. Авраам быстро присыпал рану золой и обмотав её тряпицей, прошептал молитву на языке, который Даниил не понимал, но который звучал как гул землетрясения и одновременно как воркование голубя.

   Когда всё закончилось, Даниил лежал, мокрый от пота, и чувствовал, как пульсирует боль. Но внутри, под этой болью, прорастало что-то другое. Чистота, будто с него содрали не кусочек плоти, а старую, гнилую шкуру. Он открыл глаза и увидел над собой небо - не просто жёлтое от солнца, а глубокое, синее, бесконечное. И ему показалось, что это небо смотрит на него, улыбается и говорит: «Ты теперь мой».

   Через семь дней рана зажила. Даниил встал и пошёл между шатрами. И впервые ему не было стыдно смотреть в глаза жене Авраама, другу Исааку, всем домочадцам, и овцы, почувствовав его твёрдую руку, шли за ним без блеяния. Он стал другим. Не потому, что плоть его изменилась, а потому что он принял условие завета: отдал часть себя, чтобы получить целое.

   Авраам, увидев его на утренней молитве, положил руку ему на плечо и сказал:

   - Ты больше не пришелец. Ты - часть большого народа, который будет многочисленнее песка морского. Иди и паси стада. Теперь ты мой сын.

   Даниил коснулся шрама на теле - грубого, твёрдого рубца, который напоминал ему о том дне. И он знал: этот рубец будет с ним до самой смерти. И после смерти - перед лицом Бога, который смотрит на этот знак и узнаёт Своих.

   Солнце зашло за бархан и люди, уставшие за целый день, от трудов, возлегли на шкуры, ожидая вечернего ужина, который уже накрывали женщины.

   Авраам произнёс благодарственную молитву, и все принялись за пищу.

   Когда они ели и говорили о прошедшем дне, к ним в шатёр вошёл Елиезер. Он поклонился и обращаясь к Аврааму сказал.

   - Господин. Прибыл гонец от Лота.

   - Зови его скорее сюда, Елиезер. – сказал Авраам.

   Распорядитель поклонился и вышел.

   Через минуту в шатёр зашёл человек, одетый как араб. Он снял с лица шемаг и поклонился сидящим.

   Авраам встал, приветствуя гостя.

   - Входи, дорогой Ашур. – Он подошёл и обнял человека как старого-знакомого. – Присаживайся, преломи с нами хлеб. Как там мой дорогой племянник? Какие вести от него?

   Ашур сел за стол, скрестив ноги и поднял руки к верху и глядя в небо произнёс короткую молитву. После этого провёл рукой по бороде и только после этого произнёс:

   - Всё хорошо, Авраам. Лот здравствует и шлёт тебе благословение Божие.

   - Здоровы ли его дети Моав и Бен-Амми?

   - Да, здравствуют и растут.

   - Что-же тебя привело сегодня сюда? – Авраам отправил в рот кусок жареного мяса и налил вина в бокал Ашура.                                             

  Ашур отпил из кубка и посмотрев на собравшихся произнёс.

   - Может поговорим потом?

   - Можешь говорить открыто. Здесь все свои. 

    Ашур посмотрел на Даниила. Он видел его впервые, но раз Авраам ему доверял, то он продолжил.

   - Лот переживает за своих сыновей, Авраам. Их года идут быстро, они уже готовы завести свои семьи и отделиться от своего отца. Я приехал с предложением.

   - Ты знаешь, - начал Лот, - после того как мы расстались с Авраамом, я поселился в Содоме. Мои дочери выросли там, среди этого разврата и порока. Я искал для них мужей среди местных, но сердца их ожесточились, и нравы были чужды нам. Теперь, когда мы бежали из этого проклятого города, я понял: мне нужно вернуться к корням, к роду Авраама.

  Ашур кивнул, подливая себе в бокал вина. Его борода была седа, но глаза сохраняли остроту, свойственную людям, много видевшим в жизни.

   - Авраам богат, - продолжил Лот, - его стада множатся, его имя известно от Хеврона до Дамаска. Если мы свяжем наши кланы брачными узами, то станем сильнее. Моав и Бен-Амми вырастут и возглавят народы. Им нужны жены, которые принесут в дом честь и мудрость. А где еще найти таких, как не среди дочерей Авраама, воспитанных в вере в Единого Бога?

   Ашур задумчиво посмотрел на огонь. Он знал, что Авраам не одобрял связей с жителями Содома, но Лот был его племянником, и кровные узы всегда имели значение. Однако предложение было не простым. Кланы кочевников ревностно блюли чистоту рода, и браки заключались между семьями, знавшими друг друга поколениями. А Лот, хоть и был родственником Авраама, последние годы жил отдельно, среди чуждых людей.

   - Я передам твои слова, - сказал Ашур. - Но ты знаешь, Авраам советуется с Богом. Если будет воля Его, то союз состоится. Однако ты должен быть готов к тому, что Авраам спросит о репутации твоих дочерей. Пойми меня правильно: Содом оставил свой след на многих, и молва может бежать вперёд. А от Авраама нет ничего скрытного. Господь возвестит ему о том, как появились на свет твои дети.

   Лот опустил голову. Воспоминания о тех страшных днях, когда ангелы выводили его семью из обреченного города, были еще свежи. Он помнил, как его жена обернулась и превратилась в соляной столб. Помнил, как дочери в отчаянии решились на отчаянный шаг, чтобы продлить род. Кровосмешение с детьми – большой грех даже у тех народов, которые не поклоняются Богу. А уж у тех, кто верит во Всевышнего и поклоняется Ему тем более.

   Он тихо сказал:

   - Мои сыновья - Моав и Бен-Амми - невинны. Они родились уже после бегства, в пещере, где мы скрывались. Они не знают порока Содома. Они выросли, зная лишь закон странников и веру отцов. Я хочу, чтобы их жены были из рода Авраама, чтобы дети Моава и Бен-Амми могли гордиться своим происхождением.

   Ашур допил вино и встал. Его плащ был покрыт пылью дорог, и он чувствовал, что ему нужно отдохнуть, прежде чем отправиться в путь. Он положил руку на плечо Лота.

   - Я сделаю все, что в моих силах. Но помни: даже если Авраам согласится, это займет время. Нужно найти достойных девушек, уговорить их родителей, обговорить выкуп за невест. И, возможно, потребуется личная встреча между тобой и Авраамом. Вражда между пастухами не должна помешать союзу кланов.

   Лот благодарно кивнул. Он понимал, что Ашур - один из немногих, кому он мог доверить такое дело. Седой муж был уважаем среди племен, его слово имело вес. Если кто и мог убедить Авраама, то только он.

   - Отдохни сегодня здесь, - сказал Лот. - Завтра мои люди дадут тебе свежих ослов и припасы в дорогу. И передай Аврааму, что я не ищу богатства. Я ищу мира для своих детей. Пусть наши кланы снова станут едины, как в те времена, когда мы вместе шли из Ура Халдейского.

   Ночь опустилась на шатер. Снаружи послышался вой шакалов, и звезды зажглись на темном небе. Ашур устроился на походной лежанке, но долго не мог уснуть, думая о том, как сложно будет объяснить Аврааму, что Лот, несмотря на все ошибки, остался его кровью и плотью. А значит, долг перед родом должен быть исполнен.

       - Он хочет жён своим сыновьям из твоей семьи. Не гоже отвергать своих соплеменников, даже если они не живут с тобой. Когда-то ты любил его как сына.

   Авраам сказал:

   - Давай сегодня отдохнём, Ашур. А завтра поговорим о делах насущных.

Ты же знаешь, что мне нужно поговорить со Всевышним. А завтра я скажу тебе ответ. А сегодня давай насладимся угощением, приготовленным добрыми и заботливыми руками. Кстати, Даниил… Ты же не знаешь историю о моём племяннике Лоте. Что с ним произошло, когда он переселился жить в Содом.

   - Нет, господин, ты не рассказывал.

   - Тогда послушай, тебе будет интересно.

   День был жаркий, и солнце стояло в зените, раскаляя пыльную землю до звона в воздухе. Авраам, уже не молодой человек, с седой бородой и глубокими морщинами на лице, отдыхал в тени огромного дуба, что раскинул свои ветви шатром над равниной. Он знал каждую трещину на коре этого дерева, каждый камень у его корней. Здесь было его убежище, место, где он часто размышлял о Боге, о завете, о будущем, которого так долго ждал.

   Вокруг его шатра стояли шатры его слуг и рабов.

   Сарра хлопотала в шатре, её руки месили тесто, а мысли текли неторопливо, как мёд из кувшина. Она готовила еду, иногда поглядывая на мужа, который сидел неподвижно, словно изваяние. Оба они привыкли к тишине, к медленному течению дней, когда каждый час был похож на предыдущий, и только вера наполняла пустоту ожидания.

   И вдруг его глаза уловили движение. Там, за грядой холмов, на дороге, что вела от Содома, показались три фигуры. Они шли уверенно, неспешно, но с какой-то особенной ровностью шага, словно не пыль дороги, а сама вечность была у них под ногами. Авраам прищурился. Солнце слепило, но он не мог оторвать взгляда. Путники были одеты в простые одежды, но что-то в их облике подсказывало старцу, что это не обычные странники. Может быть, это посланцы?

   Он встал, отряхивая пыль с одежд. Сердце его забилось чаще, но не от страха - от глубокого почтения. Он никогда не медлил, когда дело касалось гостеприимства. Не дожидаясь, пока путники подойдут ближе, он шагнул им навстречу, поклонился до земли и сказал громким, но смиренным голосом:

   - Господа мои, если я обрел благоволение в очах ваших, не пройдите мимо раба вашего. Слуги принесут вам воды, омоют ноги ваши, и вы отдохнете под сим деревом. Я принесу хлеба, и вы подкрепите сердца ваши, потом же ступайте в путь, раз он идет мимо раба вашего.

   Один из путников, тот, что стоял ближе всех, взглянул на Авраама. Взгляд его был глубоким, как колодец живой воды. Он не сказал ни слова, но кивнул. Двое других остановились рядом. Они не улыбались, но их лица были светлыми, словно отражали свет, которого не видел глаз.

   Авраам поспешил к шатру. Он велел Сарре взять лучшей муки и замесить пресные хлебы. Сам же побежал к стаду, выбрал молодого, нежного теленка, отдал его слуге, который быстро приготовил мясо. Всё делалось в лихорадочной, но слаженной спешке. Он сам вымыл ноги гостям, принес им воды, поставил под дубом скамью, покрыл её чистой тканью. Когда всё было готово, он подал на стол свежий хлеб, масло, молоко и мясо. Сарра стояла в стороне, у входа в шатер, и наблюдала. Она тоже чувствовала, что эти гости не просты. Ей казалось, что воздух вокруг них дрожит, словно от жара.

   Они ели молча. Лишь изредка один из гостей задавал вопросы, но так, что ответы Авраама казались ему самому вдруг наполненными новым смыслом. Он рассказывал о своей жизни, о Хевроне, о пастбищах, о колодцах. Но гость внимал так, будто за этими словами стояла вечность.

   Когда они закончили трапезу, старший из путников, посмотрел на Сарру, которая стояла в тени, но увидев, что гость посмотрел на неё, зашла в шатёр, и спросил Авраама:

   - Где Сарра, жена твоя?

   Авраам удивился, услышав имя жены из уст незнакомца, но не подал виду. Он ответил:

    - Здесь, в шатре.

   Тогда гость сказал слова, которые прозвучали тихо, но проникли в самое сердце шатра:

   - Я опять буду у тебя через год в это же время, и у Сарры, жены твоей, будет сын.

   Сарра, стоявшая за пологом шатра, услышала это и рассмеялась про себя. Она подумала: «Я уже состарилась, и господин мой стар. Неужели будет у меня такое утешение?» Ей было девяносто лет, её тело давно утратило способность к деторождению, и годы тянулись пустые, как высохшие русла рек. Смех её был тихим, почти неслышным, полным горькой иронии и женской обиды на время.

   Но гость, который знал всё, даже то, что скрыто в мыслях, посмотрел на Авраама и сказал с лёгкой укоризной:

    - Отчего рассмеялась Сарра, сказав: «Неужели я, старая, рожу?» Есть ли что трудное для Господа? В назначенный срок Я буду у тебя, и у Сарры будет сын.

   Авраам стоял молча, опустив голову. Он не знал, что ответить. В его душе боролись надежда и страх. Он боялся поверить в то, что услышал.  Но вера его была глубока, как корни того дуба, под которым они сидели. Он верил, что невозможное возможно, если так было сказано.

   Сарра же вышла из шатра, побледнев. Она хотела сказать, что не смеялась, но уста её сомкнулись. Взгляд гостя проникал в самую глубину, туда, где таятся тайны, которые человек сам от себя прячет. И она замолчала, поняв, что перед ней не простой человек.

   Трое путников поднялись из-за стола, и прощальный свет заходящего солнца позолотил их одежды. Авраам стоял рядом, чувствуя, как благоговение наполняет каждую клетку его тела. Двое из них направились вперед, по дороге, ведущей к Содому, но один остался. Он стоял перед шатром, и лицо его было подобно спокойной глади глубокого озера.

   - Утаю ли Я от Авраама, что хочу сделать? - произнес он, и голос Его звучал как тихий ветер, но каждое слово входило в сердце старца. - От Авраама произойдет народ великий и сильный, и благословятся в нем все народы земли. Ибо Я избрал его, чтобы он заповедал сынам своим и дому своему после себя ходить путем Господним, творя правду и суд. И тогда исполнит Господь над Авраамом все, что сказал о нем.

   Они медленно пошли в сторону города, куда уже ушли два ангела. Авраам шёл, опустив голову, но внутри него росло волнение. Он чувствовал, что сейчас прозвучит нечто тяжелое, как камень, который кладут на грудь.

   - Вопль Содомский и Гоморрский велик, - продолжал Господь. - И грех их тяжел, весьма тяжел. Сойду и посмотрю, точно ли они поступают так, как вопль на них, восходящий ко Мне. Если нет - Я узнаю.

   Слова повисли в воздухе. Авраам вспомнил Лота, своего племянника, который жил в Содоме. Вспомнил его жену, его дочерей, его дом. И сердце его сжалось. Но не только за Лота болела его душа. Он подумал о тех, кто, может быть, еще хранит верность Богу в этих развращенных стенах. Неужели все сгинут? Неужели праведник разделит участь грешника?

   Авраам сделал шаг вперед. Он приблизился к Господу и заговорил. Голос его дрожал, но в нем звучала та смелость, которая рождается из глубокой любви к справедливости.

   - Неужели Ты погубишь праведного с нечестивым? - спросил он. - Может быть, есть в этом городе пятьдесят праведников? Неужели Ты погубишь и не пощадишь места сего ради пятидесяти праведников в нем? Не может быть, чтобы Ты поступил так, чтобы Ты погубил праведного с нечестивым. Да не будет этого от Тебя! Судия всей земли поступит ли неправосудно?

   Авраам замолчал, ожидая ответа. Тишина была такой глубокой, что он слышал биение своего сердца. Господь взглянул на него, и в этом взгляде не было гнева. Было терпение и, казалось, даже одобрение.

   - Если Я найду в Содоме пятьдесят праведников, - ответил Господь, - то пощажу все место ради них.

   Но Авраам не остановился. Он чувствовал, что не может отступить. Он знал, как хрупка человеческая праведность, как легко она рассыпается под натиском греха. И он боялся за Лота, за его семью, за тех немногих, кто, может быть, еще не упал. Он сделал еще один шаг, теперь уже навстречу неизвестности.

    Я решился говорить Владыке, я, прах и пепел, - произнес он с глубоким смирением. - Может быть, до пятидесяти праведников недостанет пяти? Неужели за недостатком пяти Ты истребишь весь город?

   Господь ответил, и голос Его звучал все так же ровно и спокойно:

   - Не истреблю, если найду там сорок пять.

   Но Авраам продолжал. Каждый новый шаг давался ему с трудом, словно он поднимался на крутую гору. Он боялся прогневать Господа, но еще больше боялся молчать, когда на кону стояли человеческие жизни.

   - Может быть, найдется там сорок? - спросил он.

   - Не сделаю и ради сорока, - ответил Господь.

   Авраам перевел дух. Солнце уже почти скрылось за горизонтом, вечерний ветер холодил лицо, но старец не чувствовал ни холода, ни усталости.

   - Да не прогневается Владыка, что я скажу еще, - продолжил он. - Может быть, найдется там тридцать?

   - Не сделаю, если найду там тридцать, - прозвучал ответ.

   Теперь голос Авраама стал еще тише, еще смиреннее. Он чувствовал, что просит о великом, но не мог остановиться. Он думал о том, что если в городе осталась хотя бы горстка верных, они не должны погибнуть. Он вспомнил, как часто сам ошибался и заблуждался, как долго учился доверять Богу. И если Бог дал ему время на покаяние и исправление, то, может быть, даст его и другим?

   - Я решился говорить Владыке, - сказал он снова. - Может быть, найдется там двадцать?

   - Не истреблю и ради двадцати, - ответил Господь.

   Авраам стоял теперь уже совсем близко к Нему. Пот выступил на его лбу, руки дрожали. Он знал, что то, о чем он сейчас попросит, почти невозможно. Грех Содома был вопиющим, и праведников там, скорее всего, было очень мало. Но он должен был попытаться до конца. Ради Лота. Ради веры в то, что милосердие Божие выше человеческого греха.

  - Да не прогневается Владыка, что я скажу еще однажды, - произнес он едва слышно. - Может быть, найдется там десять?

   Он замер, ожидая приговора. Сердце его колотилось где-то в горле. Ему казалось, что сама природа затаила дыхание, ожидая ответа. Ветер стих. Листья на дубе перестали шелестеть. Тишина стала такой полной, что слышно было, как где-то далеко упал камень.

   Господь посмотрел на Авраама. Взгляд Его был проницателен и глубок. Он видел не только слова старца, но и его сердце, его тревогу, его любовь к людям. И Он ответил голосом, в котором слышалась печаль:

   - Не истреблю и ради десяти.

   С этими словами Господь замолчал. Авраам понял, что больше не смеет просить. Он стоял, опустив голову, и чувствовал, как слезы подступают к глазам. Он не знал, найдутся ли в Содоме хотя бы десять праведников. Но он сделал все, что мог.

   Господь повернулся и пошел по дороге, ведущей к Содому. Авраам остался стоять под дубом. Ночь опускалась на равнину, и вдалеке, там, где лежали города греха, зажглись первые огни. Огни, которые могли стать последними.

   Авраам долго стоял, глядя вслед уходящему Господу. Ночь окутала равнину, и звезды начали зажигаться одна за другой, словно светильники, расставленные невидимой рукой. Старец чувствовал странную опустошенность - он сделал всё, что мог, но внутри него билась тревога. Он знал Содом. Знал, как глубоко погрязли его жители в разврате, гордыне и жестокости. Десять праведников… Найдутся ли они? Ему хотелось верить, что Лот, его племянник, не одинок в своей вере, что есть ещё души, не осквернившие себя мерзостями города. Но разум подсказывал иное. Авраам опустился на колени прямо на землю и начал молиться, не столько прося, сколько благодаря за то, что Господь выслушал его, не отверг, не прогневался. В этой молитве не было слов - только тихое дыхание души, открытой перед Творцом.

   Тяжело поднявшись, он медленно пошёл к шатру.

   Сара вышла из шатра, услышав шаги мужа, и замерла, увидев его лицо.

Оно было мокрым от слез, но в глазах горел какой-то новый свет - не страх, не отчаяние, а глубокая, тихая решимость. Она не стала спрашивать, только подошла и положила руку на его плечо. Авраам взял её ладонь и сжал, словно ища опору.

   - Я говорил с Ним, - прошептал он. - Я просил за Содом. Он обещал пощадить город, если там найдётся хотя бы десять праведников.

   Сара ничего не ответила, но в глазах её мелькнула тень - она тоже знала, что такое Содом, и боялась за брата и его семью. Вместе они смотрели в ту сторону, где на горизонте тускло мерцали огни грешного города, и каждый думал о своём.

   В шатре было душно, и Авраам не мог уснуть. Он вышел наружу и сел у входа, устремив взгляд в темноту. Где-то там, за холмами, шёл Господь к вратам Содома, и старец вдруг с ужасом осознал, что Его посещение не сулит ничего доброго. Он вспомнил, каким голосом были произнесены слова о вопле Содомском и Гоморрском - в этом голосе звучала не просто констатация факта, но боль и гнев, уже готовые излиться. Авраам закрыл глаза и попытался представить, что сейчас чувствует Лот. Спит ли он спокойно в своём доме, не ведая о близкой беде? Или, может быть, его уже терзают предчувствия? Старец хотел бы предупредить племянника, но знал, что не смеет вмешиваться в Промысел Божий. Ему оставалось только одно - молиться и верить, что милосердие окажется сильнее суда.

   Вечер опустился на Содом тяжёлым, душным покрывалом. Пыль на улицах ещё хранила жар уходящего дня, а тени удлинились, словно черные пальцы, тянущиеся к небу. У ворот города, где всегда было людно и шумно, появились двое. Они не были похожи на купцов или странников - в их облике чувствовалась нездешняя, пугающая чистота. Лица их сияли внутренним светом, хотя одежды были просты, как у путников, изнуренных дорогой.

   Лот сидел у ворот, как и подобает праведнику, чтобы оказать гостеприимство чужеземцам. Он сразу заметил их. Что-то дрогнуло в его сердце - не страх, а благоговейный трепет. Он встал и поспешил навстречу, поклонился до земли.

   - Государи мои, - голос его дрожал от волнения, но был тверд. - Зайдите в дом раба вашего. Переночуйте, омойте ноги ваши. Встаньте поутру и пойдете в путь свой.

   Ангелы переглянулись. Один из них, что был выше ростом, ответил тихо, но голос его звучал, как отдаленный гром:

   - Нет. Мы будем ночевать на улице.

   Но Лот не отступал. Он знал этот город. Знал, что творится на его улицах после заката. Им овладела отчаянная настойчивость.

   - Прошу вас, не отказывайте мне. Не оставляйте меня в бесчестии. Если есть хоть капля милости в ваших сердцах, войдите под кров мой.

   Он смотрел на них с такой мольбой, что ангелы, наконец, согласились. Они ступили за порог дома Лота. Дом был скромен, но чист и полон запаха свежего хлеба. Сама́я, жена Лота, женщина с усталыми глазами, уже хлопотала у очага, а дочери, две молодые девушки, робко выглядывали из-за занавеси.

   Лот сам омыл ноги гостям. На стол были поданы пресные лепешки, только что вынутые из печи, тушеное мясо с травами, молодое вино в глиняных кувшинах. Тишина стояла в доме, лишь потрескивал огонь и слышалось, как за окнами город затихал, готовясь к ночи. Ангелы почти не прикасались к еде, они сидели молчаливые и сосредоточенные, словно прислушивались к чему-то, недоступному человеческому уху.

    И вдруг этот покой был разорван в клочья.

   Глухой, тяжелый стук в дверь сотряс весь дом. Не стук - грохот. Кто-то бил кулаками, а может, и ногами, в дубовую створку. Лот вздрогнул, вино плеснулось из кубка. Жена его побледнела и прижала руки к груди.

   - Лот! Лот! - заорали снаружи. Голос был хриплый, пьяный, полный злобы. - Где те люди, что пришли к тебе на ночь? Выведи их к нам!

   Лот поднялся, лицо его стало серым. Он шагнул к двери, но обернулся на гостей. Ангелы сидели неподвижно, и в их глазах он увидел не гнев, а скорбь.

   - Лот, не медли! - завывали голоса снаружи. Их стало больше. Казалось, весь город собрался под стенами его дома. - Мы хотим познать их! Выведи их, или мы выломаем дверь!

   Лот отворил дверь, но лишь на ширину ладони, выставив руку, чтобы

преградить путь. Он вышел на порог и сразу увидел толпу - лица, искаженные похотью и яростью, слились в одно сплошное чудовище. Мужчины всех возрастов, от юнцов до старцев, стояли плечом к плечу, и смрад перегара и пота бил в нос.

   - Братья мои, - заговорил Лот, голос его срывался. - Умоляю вас, не делайте зла. Вот у меня две дочери, которые не познали мужа. Лучше я выведу их к вам, делайте с ними, что угодно, только не трогайте этих людей. Они под кровом моего дома, я отвечаю за них.

   Толпа взревела. Кто-то засмеялся, кто-то выкрикнул проклятие.

   - Прочь! - заорал самый рослый из них, толкнув Лота в грудь. - Этот пришелец хочет судить нас? Ты сам пришел к нам, а теперь указываешь как нам жить? Смотри, Лот, как бы тебе не досталось больше, чем им!

   Они рванулись к двери, готовые разнести ее в щепки. Но в тот миг, когда рука главаря уже схватилась за косяк, створка распахнулась сама. На пороге стояли двое. Свет, что исходил от них, стал нестерпимо ярким. Первый ангел простер руку, и толпа отшатнулась, словно наткнулась на невидимую стену. Глаза их налились слепотой, руки, тянувшиеся вперед, бессильно опустились.

   Ангел втянул Лота внутрь и захлопнул дверь. Толпа еще билась снаружи, но вскоре их крики стали затихать - они бродили вокруг дома, потеряв зрение, натыкаясь друг на друга и проклиная все на свете, пришельцев, Лота и всех богов.

   В доме стояла звенящая тишина. Лот тяжело дышал, опершись на стену. Жена его рыдала в углу, закрыв лицо руками. Дочери прижались друг к другу, дрожа.

   Тогда ангел заговорил. Голос его был тих, но наполнен силой, от которой стены дома дрожали.

   - Лот. Есть ли у тебя еще кто-нибудь в этом городе? Сын, дочь, зять? Выведи их из этого места. Ибо мы пришли, чтобы истребить Содом. Вопль жителей его поднялся до Господа, и Он послал нас погубить их.

   Лот поднял голову. В глазах его стояли слезы. Он знал, что этот день настанет. Знал, но не был готов.

   - Сжалься, Господи… - прошептал он.

   - Беги, - сказал второй ангел, беря его за руку. - Беги, не оглядывайся и нигде не останавливайся во всей окрестности. Спасайся на горе, чтобы не погибнуть.

   Лот стоял, не в силах двинуться с места. Мысли путались, сердце колотилось где-то в горле. Он посмотрел на жену, на дочерей, на стены дома, где прожил столько лет. Всё это - его жизнь, его труды, его надежды - должно было сгинуть в огне. Ангел сжал его плечо, и от этого прикосновения по телу Лота прошла дрожь, словно сама вечность коснулась его.

   - Встань, возьми жену твою и двух дочерей твоих, которые у тебя, чтобы не погибнуть тебе за беззакония города, - голос ангела звучал настойчиво, но в нём слышалась милость. - Иди к зятьям твоим, скажи им, пусть бегут с вами.

   Лот вышел на улицу. Город лежал во тьме, лишь кое-где мерцали масляные светильники в окнах. Толпа слепцов разбрелась, но вдалеке ещё слышались их проклятия и стоны. Он постучал в дом, где жили женихи его дочерей, те, что были обручены с ними. Дверь отворил молодой мужчина, сонный и раздражённый.

   - Что тебе, Лот, в такой час? - спросил он, не скрывая зевоты.

   - Вставай Мальхур, бери всё, что можешь, и уходи из города! - зашептал Лот, хватая его за руку. - Господь послал ангелов, Содом будет разрушен! Спасай свою жизнь!

   Зять посмотрел на него с недоумением, затем усмехнулся. Он обернулся к дому, где уже слышались голоса других домочадцев.

   - Ты пьян, старик, - бросил он. - Или безумен. Ступай проспись.

   Дверь захлопнулась перед лицом Лота. Он стоял, прижавшись лбом к холодному дереву, и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Где-то в груди что-то оборвалось. Он попытался постучать снова, но рука бессильно опустилась. Ангел, появившийся рядом, тихо произнёс:

   - Довольно. Они сами выбрали свою участь. Идём.

   Лот вернулся в свой дом. Сама́я, его жена, собрав узелок с самым необходимым, стояла на пороге. Дочери, бледные и молчаливые, держали друг друга за руки. Ангелы взяли Лота и его семью за руки и вывели наружу. Город спал, не ведая, что последний рассвет уже близко. Они шли по пустынным улицам, шаги звонко раздавались в тишине, и Лоту казалось, что весь город слышит их бегство.

   Но никто не выглянул из окон.

    За воротами, за пределами городских стен, ангелы остановились. Первый из них, тот, что был выше ростом, повернулся к Лоту. Свет его лица стал мягче, но голос оставался непреклонным.

   - Беги, Лот, на гору. Не оглядывайся назад, не останавливайся на равнине. Спасайся, чтобы не погибнуть.

   Лот посмотрел на гору, чернеющую на фоне ночного неба. Путь туда был долог, ноги его уже не слушались. Он поднял глаза к небу, к Тому, Кого боялся и любил всю свою жизнь.

   - Нет, Господи! - воскликнул он, падая на колени. - Раб Твой не дойдёт до горы. Беда настигнет меня, и я умру. Вот, есть ближе городок Сигор, малый он. Позволь мне убежать туда. Он мал, и душа моя сохранится.

   Мгновение стояла тишина. Ангел взглянул в сторону Сигора, крошечного поселения, едва видневшегося вдали. Затем кивнул.

   - Вот, Я исполню и это прошение твоё: не разрушу города, о котором ты говоришь. Беги скорее в него: ибо Я не могу начать дела, пока ты не придёшь туда.

   И Лот поднялся, взял жену и дочерей, и они побежали в сторону Сигора. Земля под ногами дрожала, где-то позади слышался глухой рокот, словно просыпался великий зверь. Ветер донёс запах серы. Лот бежал, хватая ртом горячий воздух, не смея обернуться. Он слышал крики жены, плач дочерей, но не останавливался. Сзади небо начало светлеть - не от зари, а от огня, падающего с небес.

   Они бежали, не разбирая дороги, спотыкаясь о камни и корни. Жена Лота, запыхавшись, отставала, её одежда развевалась на ветру, что становился всё горячее. Лот тянул её за руку, но она всё чаще оглядывалась назад, туда, где остался их дом, соседи, вся прежняя жизнь.

    Вдруг она вырвала ладонь и замерла, обернувшись через плечо. Лот закричал, чтобы она бежала, но было поздно. Грохот прокатился по земле, и столп соли взметнулся в небо, оставив на том месте лишь белую фигуру, застывшую в вечном крике. Лот в ужасе рванул вперёд, таща за собой плачущих дочерей, и Сигор, маленький и тёмный, уже вырастал перед ними.

   Ворота Сигора были распахнуты, стража стояла и разинув рот, смотрела вдаль, на город, на который с небес сыпался огненный град и сера.

   Они вбежали в город, едва дыша. Лот рухнул на землю у первого же колодца, чувствуя, как сердце готово разорваться. Дочери обняли его, рыдая, а он смотрел на небо, которое за спиной полыхало алым и чёрным. Серая пыль и пепел сыпались с небес, как проклятый дождь. Он знал, что спасён, но в груди была пустота. Он потерял жену, потерял зятьёв, потерял всех, кого знал. Господь спас его, но цена была высока.

    Жители Сигора высыпали на стены, перешёптываясь и показывая пальцами на погибающий город, не зная, что сами висели на волоске. И то, что они живы – это заслуга не их, а Лота, который прибежал в их город.

  Наутро Сигор ужаснулся от странного света на горизонте. Содом и Гоморра лежали в руинах, от них поднимался дым, словно от огромной печи. Лот стоял у окна своего убогого пристанища, куда его пустили добрые люди и молчал. Он боялся выйти и посмотреть на город, боясь в далеке увидеть соляной столп. Он чувствовал на себе взгляды - его знали как чужака, который принёс с собой беду. Дочери сидели в углу, бледные и испуганные, и никто не решался заговорить с ними.

   Прошло несколько дней. Лот не мог найти покоя. Он ходил по городу, смотрел на лица людей, которые не знали, как близки были к гибели. Он пытался молиться, но слова застревали в горле. Ангел посетил его во сне и сказал: «Не бойся, Лот. Я помню завет Авраама, отца твоего. Сигор сохранится ради тебя, но ты не оставайся здесь навсегда. Иди в горы, как было велено сначала». Лот проснулся в холодном поту и понял, что ему нужно уходить.

   Он собрал дочерей, и они покинули Сигор на рассвете. Путь в горы был тяжёл - камни, сухая земля, ни травинки. Лот шёл впереди, опираясь на посох, и думал о том, как он, богатый человек в Содоме, теперь стал нищим скитальцем. Но в сердце его затеплилась искра благодарности. Он жив. Дочери живы. Господь не отвернулся от него до конца. И когда они нашли пещеру в склоне горы, Лот опустился на колени и прошептал молитву, в которой не было просьб - только тихая хвала.

   Наутро, едва первые лучи солнца коснулись холмов, Авраам снова вышел на то место, где вчера стоял перед Господом. Земля хранила следы Его присутствия - казалось, воздух всё ещё дрожал от близости Святого. Старец опустился на колени и долго сидел так, глядя на дорогу, уходящую к Содому. Тишина была полной и тяжёлой, но вдруг её разорвал далёкий гул, похожий на раскаты грома. Авраам вздрогнул и поднял голову. На горизонте, там, где вчера мерцали огни города, поднимался столб дыма - чёрного, густого, уходящего прямо в небо. Сердце старца сжалось. Он понял: праведников не нашлось. Содом и Гоморра пали. Вместе с дымом к небу возносилась молитва Авраама - молитва, которая не смогла спасти город, но спасла Лота, ибо Господь помнил о девяти праведниках, которых не оказалось, и об одном, которого вывел за руку.

   Вот уже третью ночь Лот сидел у входа в пещеру, глядя на дымящиеся далеко внизу развалины Содома. Пепел всё ещё сыпался с неба, тонким серым слоем покрывая камни и высохшую траву. Дочери его — старшая, которой минуло двадцать лет, и младшая, едва достигшая семнадцати — ходили за ним, подавали воду и сушёные плоды, но Лот не замечал их заботы. Он вспоминал дом, жену, превратившуюся в соляной столб, и тех, кого оставил в городе. Молчание его становилось всё тяжелее, и дочери, напуганные этим молчанием больше, чем пустыней, начали шептаться между собой.

   - Сестра, - сказала старшая, когда отец уснул, привалившись спиной к шершавой стене, - посмотри вокруг: мы одни на всей земле. Горы пусты, равнины мертвы, ни пастуха, ни путника не видно. Господь истребил всё живое от Содома до Гоморры, и, верно, не оставил никого, кроме нас.

   - Но ведь были другие города, - робко возразила младшая, кутаясь в рваный плащ. - Может, за теми холмами ещё кто-то есть?

   - Нет, - старшая покачала головой. - Разве ты не видела огонь с неба? Он падал повсюду, куда доставал глаз. Отец сказал, что мы спаслись только потому, что ангелы вывели нас за руку. Но других не выводили.

    Они замолчали. Ветер доносил запах гари. Где-то в темноте подвывал шакал - единственный звук, кроме дыхания спящего Лота.

   - Мы должны продлить род, - твёрдо произнесла старшая. - Если мы не родим детей от отца, имя наше исчезнет, и никто никогда не вспомнит, что мы были на этой земле.

   Младшая вздрогнула.

   - Но это большой грех. Разве можно?

   - Какой же это грех, если другого пути нет? - возразила старшая. - Мы думаем не о себе, а о том, чтобы семя Авраамово не прервалось. Отец стар, но он ещё силён. Он не поймёт, если будет спать. Мы напоим его вином, которое нашли в разбитом кувшине у подножия холма.

   На следующую ночь, когда небо затянуло тучами и луна спряталась, старшая дочь налила вино в глиняную чашу. Лот пил молча, не чувствуя вкуса, - он пил, чтобы забыться, чтобы унять дрожь в руках и тоску в груди. Чаша опустела, и он повалился на бок, тяжёлый и бессознательный, как камень.

   Старшая дочь оглянулась на сестру, та стояла у входа, кусая губы. Потом, опустив голову, вошла к отцу и легла рядом. Всё было тихо - только цикады стрекотали в расщелинах скал да билось сердце, громко, как барабан. Лот не проснулся. Он ничего не чувствовал, ни о чём не знал.

   Утром он поднялся, потёр лицо руками и спросил:

   - Почему вино было таким горьким?

   - Горных трав добавила, - ответила дочь, глядя в сторону.

   Младшая молчала, замешивая лепёшки из остатков муки. День прошёл как обычно: Лот смотрел на дорогу, по которой никто не шёл, дочери собирали хворост. Но к вечеру старшая снова налила вино, и Лот выпил ещё больше, чем в первый раз. Он заснул, уронив голову на камень, и тогда младшая, бледная и дрожащая, вошла к нему, как велела ей сестра. Она проделала всё быстро и безрассудно, как во сне, и выбежала на холод, рыдая, пока сестра не успокоила её, обняв за плечи.

   - У нас будут дети, - шепнула старшая. - Мы не умрём бесследно.

   Прошли месяцы. Животы дочерей округлились. Лот, ничего не подозревая, лишь иногда ворчал, что вино кончилось, и просил поискать ещё по окрестным развалинам. Он так и не узнал, что случилось теми двумя ночами, - а если и догадывался, то молчал, прикрывая глаза ладонью, словно от яркого света.

   Старшая родила сына и назвала его Моав, что значит - «от отца моего». Младшая родила другого и дала ему имя Бен-Амми - «сын народа моего». Дети росли среди пепла и одиночества, играли у входа в пещеру, не зная, что весь мир лежит перед ними пустой, и что они сами - начало двух великих племён: моавитян и аммонитян, которые через много лет станут соседями Израиля, его врагами и его судьбой. А Лот всё сидел у камня, смотрел на дымящиеся равнины и ждал, когда же Господь снова заговорит с ним. Но небо молчало, и только дети смеялись в тишине, разнося по мёртвой земле первый звук новой жизни.