Глава 14. Казнь десятая. Исход

   Ночь опустилась на Мемфис. Египет и царский дворец погрузились в тень. Только в земле Гесем в лачугах горели огни. Люди были одеты и подпоясаны. Они ели мясо агнца и на косяках их домов была кровь.

   В каждом доме Израилевом царила напряженная тишина, прерываемая лишь шепотом молитв и треском костра, на котором жарилось мясо. Глаза детей, широко раскрытые и полные непонимания, следили за каждым движением взрослых. Отцы семейств, опоясанные по чреслам, с посохами в руках, стояли у порогов, готовые в любой момент двинуться в путь. Женщины заворачивали остатки пищи в платки, завязывали узлы с одеждой и золотыми вещами, которые египтяне отдали им накануне с испуганной поспешностью. Никто не спал. Все ждали.

   Старейшины, собравшись в шатре Моисея, шепотом передавали друг другу слова, услышанные от пророка. «В полночь Господь пройдет по Египту», - повторяли они, и сердца их сжимались от благоговейного страха. Они знали: то, что должно произойти этой ночью  - превзойдет все предыдущие казни. Это не град и не тьма, не жабы и не язвы. Это суд над самим божеством Египта, над жизнью и смертью, над верой в то, что фараон  - сын Ра.

   В доме Амрама, отца Моисеева рода, старый еврей сидел у очага и смотрел на пламя. Он вспоминал, как сам когда-то прятал в тростниках корзину с младенцем, как дочь фараона нашла ее. Вспоминал годы рабства, горечь кирпичей, замешанных на слезах. Теперь правнуки его сидели здесь же, жевали пресный хлеб с горькими травами и не понимали, что они — последнее поколение рабов. Завтра на рассвете они станут свободными людьми.

   Снаружи, в темноте, ветер нес песок пустыни, смешанный с запахом Нила. Где-то вдалеке выли шакалы. Луна спряталась за облака, словно не желая видеть того, что должно было произойти. И только кровавые знаки на дверях еврейских домов тускло поблескивали в её свете, как напоминание о завете, о милости среди гнева.

   В доме старейшины Елиуда, мужчины с седой бородой и руками, привыкшими к тяжелой работе, собралось несколько семей. Мясо было съедено, ко-сти брошены в огонь. Жена Елиуда, Сарра, держала на руках младшего сына, прижимая его к груди так, словно боялась, что кто-то вырвет его. Старший сын, двенадцатилетний Ония, стоял у двери с посохом, чувствуя себя почти взрослым.

   - Мам, - спросил он, - когда мы уйдем? Я слышал, что египтяне отдают нам свое золото. Значит, они боятся?

   - Тсс. - Сарра не ответила, приложив палец к губам и прислушиваясь к тому, что происходило за стенами их жилища.

   Она только крепче прижала мальчика к себе, потому что в воздухе висело что-то, чего нельзя было объяснить словами.

   В этот же час, в нескольких верстах от земель Гесем, в царском дворце Мемфиса, неспокойно было и в покоях фараона. Правитель Египта метался на своем ложе из черного дерева, покрытом льняными простынями. Ему снились сны - обрывки воспоминаний о крокодилах, выползающих из Нила, о жабах, заполонивших спальню, о граде, разбивающем колесницы. Но самый страшный сон был не о прошлых казнях, а о тишине. О мертвой тишине, которая накрывает землю после того, как смолкают последние крики.

   - Позовите жрецов! - закричал фараон, просыпаясь в холодном поту. - Пусть они молятся! Пусть Амон и Ра защитят нас этой ночью!

   Жрецы уже стояли наготове в храме. Они возжигали благовония, читали заклинания из Книги Мертвых, ударяли в систры1 и барабаны, пытаясь призвать силы богов. Но небо молчало. Звезды не давали ответа. Тьма сгущалась вокруг храма, и даже самый старый из жрецов, помнивший еще времена Тутмоса, чувствовал: этой ночью боги Египта бессильны. Над страной стояла власть более древняя и страшная, чем все божества, которых когда-либо чтил народ Египта.

   Близилась полночь. Моисей стоял на пороге своего шатра, глядя в окно на усыпанное звездами небо. В руках он держал агнчий рог2 – шофар3, готовый затрубить, когда придет время. Он не молился - он чувствовал присутствие Бога так осязаемо, как чувствуют дыхание ветра. И в какой-то миг, когда сердце его замерло, он понял: началось.

    В небе над Египтом летел ангел, имя которому Смерть. Крылья его были шире, чем размах ночи, и каждое перо отливало лунным серебром, но света не давало  - лишь тень, что стелилась по пескам, как предчувствие беды. Он летел неспешно, словно у него была вечность в запасе, хотя знал: до рассвета осталось всего несколько часов. Внизу лежал Египет - страна, где пирамиды вгрызались в небо своими острыми вершинами, где Нил тек, как живая жила, питающая землю, и где в каждом доме, в каждой хижине, в каждом дворце теплилась жизнь, не ведающая о том, что грядёт.

   Ангел осматривал косяки домов. Он видел их не так, как видят люди, - не как стены из обожжённой глины или камня, а как живые оболочки, внутри которых мерцали огоньки душ. Одни горели ярко, особенно там, где на дверях виднелись красноватые разводы - кровь жертвенного агнца. Другие же оставались тусклыми, незащищёнными, и Смерть знала: именно туда ему и нужно войти. Но он не торопился. В его природе не было жестокости или радости - лишь холодный, неумолимый порядок. Он был инструментом, и инструмент не спорит с рукой, что его держит.

   Первым был дом египетского гончара, что жил на окраине Мемфиса. Кровь на его двери отсутствовала. Ангел вошёл, не отворяя створок, - для него не существовало преград. Внутри было тесно и душно. На циновке спал мальчик лет семи, смуглый, с копной чёрных кудрей, сжимающий в кулачке глиняную фигурку быка. Рядом, прислонившись к стене, дремала его мать - женщина с мозолистыми руками, измождённая дневной работой.

  Смерть склонилась над мальчиком. Дыхание жизни вышло из него тихо – как вздох, который никто не услышал. Сердце остановилось, словно маятник, которого больше некому завести. Мать вздрогнула во сне, ощутив странный холод, но не проснулась. Ангел вышел так же бесшумно, как вошёл, и в воздухе остался лишь сладковатый запах мирро, который рассеивался с каждым мгновением.

   Второй был дом зодчего, высокий, с колоннами, расписанными иероглифами. Здесь пахло благовониями и кедром. Крови не было. В спальне на ложе из льняных тканей покоился юноша, старший сын хозяина. Ему снилось, наверное, что-то прекрасное: на губах застыла лёгкая улыбка. Смерть подошла к изголовью. Рука ангела - или то, что можно было назвать рукой, - опустилась на грудь юноши. Дыхание жизни вышло быстро, как птица, что вырывается из клетки, даже не оглядываясь. Тело ещё хранило тепло, но в нём уже не было того огня, что делает человека человеком.

   Третий, четвёртый, пятый… Ангел двигался от дома к дому, и каждый раз картина повторялась. В одном доме он забрал жизнь младенца, который только начал учиться улыбаться; в другом - девочки-подростка, что прятала под подушкой амулет с именем бога Ра; в третьем - старого воина, чьи седины говорили о долгой жизни, но которого всё равно коснулась эта кара. И каждый раз, когда дыхание угасало, мир вокруг становился чуточку тише. Смерть не чувствовала жалости, но она чувствовала тяжесть. Это не была вина. Это было бремя.

   Где-то вдалеке, у самого Нила, закричала женщина. Она держала в руках тело своего первенца - мальчика, который ещё три часа назад смеялся, играя с щенком. Теперь щенок сидел рядом и скулил, не понимая, почему хозяин не просыпается. Крик расколол тишину ночи, но ангел слышал его как эхо, приходящее сквозь толщу воды. Он продолжил свой путь, не оборачиваясь. Он не мог позволить себе остановиться. У него был приказ, и приказ этот был выше чувств, выше сострадания, выше самой смерти, если можно так сказать.

   В доме богатого торговца из Фив он задержался дольше обычного. Здесь было много слуг, много детей, много жизни. Но крови не было нигде - торговец посчитал, что обойдётся своими молитвами богам Египта. Ангел прошёл через все комнаты: умертвил трёх сыновей, дочь, даже грудного внука, что спал в корзине, сплетённой из тростника. Когда он вышел, дом затих так, что стало слышно, как где-то в углу капает вода из треснувшего кувшина.

   К утру всё было закончено. Он исполнил всё, что было велено. Земля Египта лежала внизу, окутанная молчанием, которое было тяжелее любого крика. И тогда Смерть поднялась выше, почти к самым звёздам, и оглянулась. Ни в одном из домов, где не было крови, не осталось дыхания жизни. Тишина стала абсолютной. Лишь где-то далеко-далеко, в Гесеме, в домах израильтян, слышались голоса - там пели, потому что знали: кровь на косяках спасла их.

   Ангел сложил крылья и исчез. Он не должен был думать, но где-то в глубине его бездушной природы, в той пустоте, что заменяла ему душу, проскользнула мысль: «Я - вестник. Но вестник ли я жизни или смерти?» Ответа не было.

   Первым закричал шакал. Потом завыла собака в ближайшем селении. Потом - женщина, где-то далеко, в городе, за пределами Гесем. Крик был тонким, пронзительным, он прорезал ночь, как нож прорезает шелк. А потом криков стало больше. Они множились, как волны от брошенного в воду камня, распространяясь по всему Египту, от Мемфиса до Раамсеса, от Пер-Рамзеса до Он.

   - Господь прошел, - прошептал Моисей. - Свершилось.

   Крики доносились со всех сторон, смешиваясь в один сплошной вопль, который поднимался к небу. Египет плакал. В каждом доме, где не было крови на косяках, смерть вошла и взяла свое: первенца фараона, что рос здоровым и сильным, первенца писца, что умел читать и писать, первенца рабыни, что молол зерно на жерновах, и даже первенца скота - теленка в хлеву, ягненка в загоне.

   В царском дворце фараон не кричал. Он стоял на коленях у ложа своего сына Татмоса, мальчика двенадцати лет, который был его гордостью, его наследником, его надеждой. Мальчик был мертв. Лицо его было спокойным, как у спящего, но дыхание ушло навсегда. Фараон провел рукой по его волосам, по лбу, по щеке - и вдруг завыл, как раненый зверь. Весь Египет содрогнулся от этого воя - отчаяние царя прокатилось по стране эхом, заглушившим даже крики простых людей.

   Не поднимаясь с пола, дрожа всем телом, фараон закричал страже:

   - Приведите Моисея! Немедленно! Пусть он придет! И Аарона! Живо!

   И когда слуга побежал, спотыкаясь и падая, фараон упал лицом в покрывало сына и заплакал так, как не плакал никогда за все свои сорок лет правления.

   А в земле Гесем народ Израилев стоял у порогов своих домов, держа в руках узлы с имуществом и посохи. Каждый слышал крики. Каждый знал: кровь на косяке сохранила их дома. Но никто не вышел наружу, никто не кричал от радости. Они стояли молча, потому что освобождение пришло ценой чужой крови, и это знание лежало на их плечах тяжелее всех кирпичей, которые они когда-либо таскали на стройках фараона.

   Моисей и Аарон вступили в тронный зал повелителя Египта. Он сидел на своём троне и лицо его было размазано от сурьмы и струйки от слёз были видны на щеках.

   - Убирайтесь из моей земли. Идите и приносите свои жертвы Богу вашему. Заберите всё что у вас есть и уходите.

   Голос его дрожал от ярости и страха, но он старался держаться прямо, сидя на троне из чёрного дерева, инкрустированного слоновой костью. Ночь смерти всё ещё стояла перед его глазами: крики, доносившиеся из покоев, где лежало тело его первенца, наследника, того, кто должен был править Египтом после него.

    Моисей и Аарон поклонились и вышли, не промолвив ни слова. Они знали: этот день настанет, но теперь, когда он пришёл, сердце Моисея билось быстрее, чем обычно. Он чувствовал тяжесть ответственности - перед Богом и перед народом, который он должен был вывести из рабства.

    Выйдя из дворца, они пошли в Гесем. Там, среди домов, где на косяках ещё виднелись бурые полосы засохшей крови, их уже ждали. Весть разнеслась быстрее ветра: фараон отпускает нас! Старейшины собирали семьи, пересчитывали детей, проверяли запасы. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то стоял в оцепенении, не веря, что это происходит на самом деле. Четыреста лет они жили под ярмом, и вот - свобода. Но свобода пугала не меньше, чем рабство. Что ждёт их в пустыне? Где вода? Где пища? Но вера, которую Моисей и Аарон зажгли в их сердцах, была сильнее страха.

   Аарон вышел на середину улицы, туда, где сходились дороги от всех домов Гесема. Он поднял шофар - бараний рог, отполированный до блеска, с медным мундштуком. Вокруг него собралась толпа: мужчины с посохами и мешками за плечами, женщины с младенцами на руках, дети, которые ещё не понимали всей важности момента, но чувствовали волнение взрослых. Аарон поднёс шофар к губам и сделал глубокий вдох. Тишина повисла над Гесемом. Даже ветер затих, словно ожидая этого звука.

   И он зазвучал. Пронзительный, долгий, дрожащий, он прорезал утро как нож рассекает ткань. Звук шофара - не музыка, а зов. Это крик души, зовущей Бога. Он поднимался выше домов, выше пальм, выше песков, и, казалось, достигал самого неба. Первый звук - длинный, как сама вечность. Потом второй - короче, прерывистый. И третий - резкий, отрывистый, как удар грома. Это был сигнал: пора. Пора оставить дома, пора оставить Египет, пора идти в землю, которую обещал Бог Аврааму, Исааку и Иакову.

   Из домов стали выходить люди. Сначала по одному, потом группами, потом потоком, который заполнил улицы. Каждый нёс что-то: кто-то тащил поклажу - узлы с одеждой, мешки с зерном, кувшины с водой, глиняную посуду. Другие гнали скот - коров, овец, коз, ослов, навьюченных поклажей. Животные мычали, блеяли, ревели, не понимая, куда их гонят ночью, но покорно шли за людьми. Дети цеплялись за подолы матерей, старики опирались на посохи, молодые мужчины шагали впереди, готовые защитить своих близких от любой опасности.

   Моисей стоял на возвышении у ворот Гесема и смотрел на этот поток. Он видел лица - измождённые, но светящиеся надеждой. Он слышал голоса - молитвы, песни, плач. Он чувствовал запах - пыли, пота, скота и свободы. Где-то вдалеке, за спиной, оставался Египет - страна пирамид, храмов и идолов, страна, где он сам вырос, страна, где его когда-то называли сыном дочери фараона. Теперь он стоял здесь, вождь рабов, ведущий их в неизвестность.

   Колонна растянулась на много миль. Люди шли нестройно, но уверенно.

Они не знали, сколько продлится путь. Не знали, что их ждёт завтра. Не знали, что фараон уже жалеет о своём решении и что за ними скоро погонятся колесницы. Но сейчас, в этот момент, они были свободны. Воздух пустыни коснулся их лиц - сухой, горячий, но живой. Он пах песком и бескрайним простором, где нет стен, нет хозяев, нет рабства.

   Аарон шёл впереди, неся шофар в руке. Он время от времени подносил его к губам и трубил, чтобы те, кто шёл сзади, не сбивались с пути. Звук разносился над пустыней, теряясь в её безмолвных просторах. Моисей шёл чуть позади, рядом с ним шли старейшины. Они обсуждали маршрут, запасы воды, порядок ночных стоянок. Но Моисей молчал больше, чем говорил. Он смотрел вперёд, туда, где за горизонтом лежала Синайская пустыня, и знал, что самое трудное ещё впереди.

   Люди уходили. Дома Гесема пустели один за другим. На порогах оставались брошенные вещи - то, что не смогли взять, то, что не поместилось в узлы. В окнах больше не горел свет. Двери оставались открытыми, и ветер заносил внутрь песок. Гесем становился мёртвым городом - не от смерти, а от ухода жизни. Все, кто мог идти - ушли, кто не мог – того уносили, увозили. Остались только тени прошлого.

   Колонна двигалась медленно, но неуклонно. Впереди несли гроб с костями патриарха Иосифа, который заповедал не оставлять своих костей в Египте. И люди, верные обещанию предков, несли гроб, унося из ненавистной страны всё свои вещи. Даже тлен.

   Люди пели. Кто-то затянул древнюю песню, которую пели ещё их отцы, сидя у костров в долгие ночи. Песня о земле, текущей молоком и мёдом, о земле, где нет хозяина, кроме Бога. Голоса сливались в один мощный хор, и казалось, что сама пустыня внимает им. Песок под ногами не скрипел, а шептал: идите, идите, идите.

   Солнце поднималось всё выше. Жара становилась невыносимой. Люди пили воду из бурдюков, обтирали лица влажными тряпками. Дети начинали хныкать. Старики с трудом переставляли ноги. Но никто не остановился. Никто не повернул назад. Потому что позади была смерть - не та, что пришла ночью, а та, что длится годами, медленная смерть духа под гнётом рабства. Впереди же была жизнь. Трудная, опасная, неизвестная - но жизнь.

   Моисей поднял посох и указал вперёд, туда, где за маревом пустыни угадывались очертания скал и ущелий.

   - Туда, - сказал он. - Бог поведёт нас. Не бойтесь.

   И люди шли. За ними оставались дома, поля, могилы предков. Впереди была только пустыня и обещание. Но иногда обещание стоит больше, чем всё, что ты оставляешь позади.

   Так начался исход. Шестьсот тысяч мужчин, не считая женщин и детей, ступили на песок, который не помнил их шагов. Они уходили из Египта, унося с собой не только поклажу и скот, но и веру в то, что завтра будет лучше, чем сегодня. И завтра - будет.

   - А теперь нужно отдохнуть. - Сказал Авраам.

   - И вы всё это видели? – Даниил был поражён рассказом старого Еврея. – Думаете всё так и будет?

   - Конечно, Даниил. Господь не человек, чтобы забывать, или пообещать и не исполнить. Всё что Он сказал – произойдёт и сбудется, хотя на это нужно время. Теперь пришло время поблагодарить Всевышнего за этот день. Завтра я встречусь с моими друзьями. Они навестят меня.

   Авраам поднялся и лёгкой походкой пошёл в сторону пустыни, чтобы наедине помолиться своему Богу.

   Даниил тоже поднялся. Он пошёл в свой небольшой шатёр, который ему из вежливости и по приказу Авраама выделили в этом стане. Он шёл туда как домой.