Глава 13. Казнь девятая. Тьма

   И сказал Господь Моисею:

   - Простри руку твою к небу, и будет осязаемая тьма на земле Египетской.

   Моисей воздел посох свой к небесам, и в тот же миг солнце, стоявшее в зените над Мемфисом, начало гаснуть. Сначала египтяне подумали, что это обычное затмение - жрецы умели предсказывать их, - но, когда тень стала сгущаться, превращаясь не в серый сумрак, а в плотную, вязкую черноту, страх пробрался в самые стойкие сердца.

   Тьма не была просто отсутствием света. Она была осязаемой, как густой дым, как тяжелая ткань, упавшая на плечи. Люди ощущали её кожей - холодную, липкую, давящую на грудь. Воздух стал вязким, каждое движение требовало усилий, будто плывешь сквозь смолу. Египтяне протягивали руки, но не видели собственных пальцев. Они звали друг друга, но голоса звучали глухо, словно доносились из глубокого колодца.

   В царском дворце царила паника. Слуги метались по коридорам, сталкиваясь лбами, разбивая кувшины с маслом, которое теперь было бесполезно - даже самые яркие светильники не могли пробить эту мглу. Пламя факелов сжималось до крошечных синих точек и гасло, будто сама тьма душила огонь.

   Фараон сидел на троне, вцепившись в подлокотники, и ничего не видел.

Он слышал лишь крики, плач, удары тел о стены и молитвы, обращенные к богам, которые молчали.

   Первая жена фараона, великая царица Нефертари, забилась в угол опочивальни, обхватив колени руками. Она никогда не боялась темноты - в храмах было темно, в гробницах было темно, но там тьма была естественной, рукотворной. Здесь же тьма была чужой, враждебной, насыщенной злобой. Она слышала, как рядом рыдают её служанки, как одна из них, обезумев, пытается процарапать стену ногтями. Царица не могла двинуться с места - стоило ей отпустить колени, как ей казалось, что тьма поглотит её целиком, сотрет, уничтожит. Она чувствовала запах страха - резкий, кислый, смешанный с запахом пота и разбитых благовоний.

   В гареме младшие жены и наложницы сбились в кучу, сжимая друг друга так сильно, что ногти впивались в кожу. Кто-то читал заклинания из Книги Мертвых, но слова застревали в горле.

   Дети фараона плакали, не понимая, что происходит, и их плач казался особенно страшным, потому что доносился из пустоты, без направления, без источника. Матери шарили руками по полу, пытаясь найти своих малышей, находили чужие руки, вздрагивали, отдергивали ладони.

   Старший сын фараона, первенец Татмос, двенадцати лет, на четвереньках, на ощупь приполз к отцу и плача обнял его.

   Первый день прошел в ужасе.

   К середине второго дня люди перестали кричать - голоса сели, горла пересохли от непрерывного плача. Они сидели на полу, на том самом месте, где их застала тьма, и не смели двинуться. Некоторые, пытаясь выбраться, натыкались на стены, падали, разбивали лица, вставали и шли снова, только чтобы через час оказаться в той же комнате, дезориентированные, потерянные. Пространство перестало существовать. Время тоже - без света не было утра и вечера, только одна бесконечная, давящая ночь.

   В домах знати египетской происходило то же самое. Советники фараона, гордые вельможи, привыкшие повелевать, ползали на четвереньках по своим палатам, нащупывая стены, ища дверь, выход, хотя бы луч света. Они натыкались на мебель, опрокидывали статуи богов, разбивали драгоценные вазы. Их жены рыдали, уткнувшись лицами в подушки, задыхаясь от рыданий, потому что тьма давила еще и на грудь - дышать становилось все труднее, каждый вдох был как глоток густого сиропа.

   На третий день наступило оцепенение. Люди перестали плакать, перестали молиться, перестали звать на помощь. Они сидели неподвижно, глядя перед собой в пустоту, которую не могли увидеть. Никто не вставал с места своего — не потому, что был связан, а потому что исчезла сама воля к движению. Зачем идти, если не видишь куда? Зачем звать, если не слышишь ответа? Тьма поглотила не только свет — она поглотила надежду.

   В тронном зале фараон сидел на полу, уронив голову на грудь. Он обнимал сына и успокаивал его как мог.  Его золотая корона давно свалилась и лежала где-то в стороне, он не пытался её найти. Он чувствовал, как по лицу ползут слезы - оставляющие соленые дорожки. Он слышал, как где-то рядом, у его ног, плачет его дочь, но не мог протянуть руку, чтобы утешить её. Тьма была наказанием более страшным, чем язвы и мошки, потому что она лишала человека последнего - способности видеть другого человека, чувствовать с ним связь.

   Но в Египте, были и те, кого эта тьма не коснулась. На востоке, в земле Ге-сем, где жили сыны Израилевы, солнце светило ярко, дети бегали по улицам, женщины пекли хлеб, мужчины работали в полях. Там был свет, обычный теплый свет дня — в жилищах их, потому что Господь отделил народ Свой от народа фараона. И никто из израильтян не ощутил даже дуновения той страшной, осязаемой мглы, что сжимала Египет в своих черных объятиях.

   На исходе третьего дня, когда молчание стало абсолютным, когда египтяне перестали даже дышать полной грудью, боясь вдохнуть тьму, фараон поднял голову. Он не увидел ничего - только черноту перед глазами, такую плотную, что казалось, её можно пощупать. Но он заговорил - голосом хриплым, сломленным, чужим.

   - Позовите Моисея, - прошептал он в пустоту. - Пусть придет. Я отпущу их.

   Слуги не двинулись - они не знали, где дверь, где выход, где сам фараон в этой черной бездне, поглотившей дворец. Но слово уже было сказано, и ветер перемен, первый за три дня, шевельнул тяжелый воздух Египта. Тьма дрогнула, будто задумалась, и в этот миг где-то далеко, на границе Гесема, забрезжил слабый, но упрямый свет зари.

   - Моисея ко мне, - рявкнул он и голос его потонул в темноте.

   Слово фараона, словно трещина в черной глазури ночи, пронеслось по дворцу. Его подхватили слуги, передавая шепотом от одного к другому, ориентируясь на звук голоса и память о планировке залов. Они двигались на ощупь, спотыкаясь о предметы, ставшие невидимыми преградами. Наконец, кто-то нашел дверной косяк, потом - холодную поверхность наружной стены. Весть побежала дальше, из уст в уста, сквозь слепой город к кварталам, где жили чужеземцы.   

   Моисей и Аарон ждали в своем жилище. Для них три дня были временем тихой подготовки, непривычного покоя в городе, застывшем в беззвучном ужасе. Они не видели тьмы, но слышали её - в полной, гнетущей тишине, наступившей над Мемфисом. Когда посланцы фараона, задыхаясь и цепляясь за стены, добрались до них, Моисей лишь кивнул. Он взял свой посох - простую палку, которая в его руках становилась орудием воли более древней, чем пирамиды.

   И когда они ступили за порог своего дома, чтобы идти ко дворцу, произошло нечто, что заставило египтян-проводников вскрикнуть от изумления. Для Моисея и Аарона ночь была обычной ночью - с тусклым светом звезд и тонким серпом луны на востоке. Они шли уверенно, в то время как их спутники шарахались от невидимых колонн и бормотали молитвы. Свет, который их окружал, был узким, будто туннелем, пробивающимся сквозь непроглядную черноту. Они шли островком зрячего мира после царства слепых.

    Фараон почувствовал их приближение прежде, чем услышал шаги. Воздух вокруг него изменился - тягучая, давящая плотность тьмы стала редеть, будто её впитывали в себя. И тогда он услышал твердые, мерные шаги по каменным плитам. Перед ним, в самом центре всепоглощающей черноты, возникло слабое свечение - неясный контур двух фигур, окутанных едва уловимым сиянием, подобным предрассветному небу.

   - Ты позвал нас, царь? - раздался голос Моисея. Он звучал ясно и спокойно, будто в обычный солнечный день.

   Фараон выпрямил спину, собрав остатки величия. Он смотрел в направление голоса, но видел только размытое пятно света в кромешной тьме.

   - Уходите, - выдохнул он, и в этих словах не было ни гнева, ни гордости, только бездонная усталость. - Уведите ваш народ. Служите вашему Богу, как просили. Только… отведите от нас эту тьму.

   Моисей помолчал. В тишине слышалось лишь прерывистое дыхание фараона и далекий плач ребенка из глубины дворца.

   - Путь будет долог, - сказал наконец Моисей. - И мы уйдем не с пустыми руками. Такова воля Господа.

  Фараон кивнул в черноту, понимая, что это тоже было предопределено. Сопротивляться больше не было сил. Его царство лежало поверженным не мечом, а молчанием и мраком. Он махнул рукой - жест капитуляции, который никто, кроме него самого, не видел.

   - Берите. Берите всё. Только верните свет.

   Моисей поднял руки к небу, и тьма стала отступать. В окна дворца проступил лунный свет. После тьмы глаза стали видеть даже в темноте, ибо была ночь, но факелы не горели, потому что некому было их зажечь.

   Слуги, увидев, что тьма отступила, бросились зажигать факелы и свечи. Другие стали убирать разбросанные вещи и наводить порядок.

   Моисей с Аароном стояли и наблюдали за тем, что происходило во дворце. Когда дворец осветился светом, фараон посмотрел на евреев.

   И ожесточил Господь сердце фараона, и он не захотел отпустить народ.

   И сказал фараон Моисею:

   - Выйди от меня и берегись, не являйся более пред лицо моё.  В тот день, когда ты увидишь лицо моё, ты умрёшь.

   Моисей ответил и сказал:

   - Как сказал ты, так и будет, я не увижу более лица твоего.

   Они повернулись и вышли из дворца. Даже слуги их не вышли проводить.

   Моисей стоял на вершине холма, и ветер пустыни трепал его седые волосы и длинную одежду. Вокруг простиралась безмолвная, выжженная солнцем земля, где лишь редкие кусты терновника напоминали о жизни. Он положил посох на песок и опустился на колени, чувствуя, как горячий песок обжигает кожу. Глаза его были закрыты, но душа его кричала - не от отчаяния, а от той глубокой, невыносимой усталости, что накопилась за долгие годы странствий, споров с фараоном и неверия собственного народа.

   - Господи, - произнес Моисей вслух, и голос его звучал хрипло, словно он не пил воды много дней. - Ты видел, как фараон вновь ожесточил сердце свое. Ты показал ему знамения, Ты наслал на Египет жаб, мошек, песьих мух, мор на скот, язвы и град, но он не отпускает народ Твой. Народ ропщет в рабстве, дети плачут, старцы не видят исхода. Доколе же, Господи? Доколе Ты будешь терпеть жестокость этого царя?

   Моисей замолчал, и в тишине пустыни, среди зноя и бесплодных песков, он услышал ответ. Это не был гром с неба или огонь с горы. Это был тихий, но твердый Голос, который проникал в самую глубину его существа, заставляя трепетать каждую клетку тела.

   - Моисей, раб Мой, - сказал Господь. - Я слышу стенания сынов Израилевых и вижу притеснения их. Не думай, что рука Моя сократилась, и не считай, что Я забыл завет, который заключил с Авраамом, Исааком и Иаковом. Фараон думает, что он силен, что боги Египта защитят его, но он не ведает, что Я - Господь, и нет иного, кроме Меня. Я наведу на Египет еще одно наказание, - продолжил Голос, и в нем послышалась неумолимость, подобная рокоту моря. - После него фараон не только отпустит вас, но сам выгонит вас из земли своей, поспешно, ибо страх обуяет его так, что он не посмеет медлить.

   - Но, Господи, - возразил Моисей, открывая глаза и вглядываясь в раскаленное небо, где не было ни облачка. - Мы уже видели девять казней. Реки превратились в кровь, тьма покрыла землю, град побил урожай, но фараон не смирился. Что же еще Ты готовишь?

   - То, что сокрушит самое сердце Египта, - ответил Господь. - Не урожаи и не скот, не воду и не свет. Я поражу первенцев в земле Египетской, от первенца фараона, сидящего на престоле своем, до первенца рабыни, мелющей жерновами, и все первородное из скота. Великий вопль поднимется по всему Египту, такого вопля не было и не будет никогда. Тогда фараон призовет тебя ночью, и скажет: «встаньте, выйдите из среды народа моего, вы и сыны Израилевы, и идите, совершите служение Господу.» И даже будет просить, чтобы вы благословили его.

   Моисей опустил голову, чувствуя тяжесть этих слов. Он знал, что Господь справедлив, но сердце его сжалось при мысли о страданиях невинных детей, о тех семьях, которые потеряют своих первенцев. Он хотел спросить, нет ли иного пути, но понимал: фараон сам выбрал свою судьбу, ожесточившись после каждой казни, поправ чудеса и знамения.

   - Но вас, народ Мой, Я сохраню, - продолжал Господь, словно читая его мысли. - Скажи всему обществу Израилеву: в десятый день сего месяца пусть каждый возьмет себе агнца, по семействам, по агнцу на дом. И пусть хранят его до четырнадцатого дня, а вечером заколют его. И пусть возьмут крови его и помажут на обоих косяках дверей и на перекладине, в домах, где будут есть его. Пусть едят мясо в ту ночь, испеченное на огне, с пресным хлебом и горькими травами. Пусть едят поспешно: это Пасха Господня. А Я в эту ночь пройду по земле Египетской и поражу всякого первенца, от человека до скота, и над всеми богами Египетскими произведу суд. И будет у вас кровь знамением на домах, где вы находитесь. И увижу кровь, и пройду мимо вас, и не будет между вами язвы губительной, когда буду поражать землю Египетскую. И да будет вам день сей памятен, и празднуйте его как праздник Господень во все роды ваши.

   Моисей стоял на коленях, припав лицом к горячему песку, и голос Господа продолжал звучать в его сознании, ясный и неумолимый, как свет утренней зари, пробивающийся сквозь тьму.

   - Слушай Меня внимательно, Моисей, раб Мой, и передай народу Моему все слова, которые Я скажу тебе, ибо близок час исхода и великого избавления. Не думай, что вы выйдете из Египта с пустыми руками, как беглецы, гонимые голодом и жаждой. Нет, Я выведу вас с богатством великим, как и обещал Аврааму, отцу вашему, когда заключил с ним завет и сказал: «И после сего они выйдут с большим имуществом».

    - Вот что повели сынам Израилевым, - продолжал Господь, и голос Его наполнился силой, от которой даже воздух вокруг, казалось, задрожал, и сам песок зашевелился под ногами пророка. - Пусть каждый мужчина попросит у соседа своего, египтянина, а каждая женщина попросит у соседки своей, египтянки, серебряные вещи и золотые вещи, а также одежды и сосуды. И пусть не стесняются просить, ибо не воровство это и не хитрость, но справедливая плата за долгие годы рабства и горького труда, который они претерпели от рук египетских надсмотрщиков. Стоны ваши достигли небес, и труд ваш не пропал даром - Я возвращаю вам его сторицей.

   Моисей поднял голову, и на лице его отразилось изумление. Годы унижений, когда сыны Израилевы лепили кирпичи без соломы, когда их били плетьми, когда они хоронили младенцев, убитых по приказу фараона, — все это вставало перед его глазами. И вот Господь говорил о том, что египтяне, которые презирали их как грязных рабов, сами отдадут им свои сокровища. Это казалось немыслимым, но Моисей уже знал: для Господа нет ничего невозможного.

   - Но как же это будет, Владыка? - спросил Моисей, осмеливаясь поднять взгляд к небу. - Египтяне ненавидят нас. После всех казней они смотрят на нас с ужасом и гневом. Зачем же они отдадут нам свое золото и серебро? Разве не побьют они нас камнями, когда мы придем с такой просьбой?

   - Я дам народу Моему благосклонность в глазах египтян, - ответил Господь, и в голосе Его послышалась легкая усмешка, словно Он видел то, чего смертный не мог узреть. - Я склоню их сердца к вам, как склоняют тростинку ветром. Страх перед казнями, которые Я навел на их землю, перерастет в трепет и уважение. Они будут видеть в вас не рабов, а народ, который идет под защитой Бога великого и сильного. Они уже поняли, что Я - Господь, и теперь они будут рады откупиться от вас, лишь бы вы ушли скорее, лишь бы прекратились бедствия, обрушившиеся на их дома.

   - И не только отдадут они вам свое имущество, - продолжал Господь. - Они будут умолять вас взять его. Когда придет последняя ночь, когда вопль поднимется по всему Египту, и каждый дом оплачет своего первенца, - тогда фараон призовет вас среди ночи, сам поспешит к вам и скажет: «Встаньте, вый-дите из среды народа моего, вы и сыны Израилевы, и идите, совершите служение Господу вашему, как вы говорили. И возьмите с собой скот ваш и все, что у вас есть». И египтяне будут торопить вас, чтобы вы скорее ушли, ибо скажут: «Мы все умрем, если вы не уйдете».

   - И тогда, в этой спешке, в этой суматохе исхода, когда страх и отчаяние охватят землю Египетскую, Мои люди возьмут у них все, что попросят. Не с пустыми руками выйдете вы из дома рабства - вы выйдете с богатством, которое будет свидетельствовать о Моей силе и о Моей заботе о вас. И будете вы помнить во всех поколениях: не только освободил Я вас из железной печи, но и наделил имуществом, чтобы не знали вы нужды в пустыне, пока не придете в землю, текущую молоком и медом.

   Моисей медленно встал, отряхивая песок с одежды. Он понял замысел Господа: это был не просто исход, это был суд над Египтом и одновременно обеспечение будущего для Израиля. Он представил себе, как завтра утром пойдет по стану, соберет старейшин и передаст им это повеление. Как они удивятся, как будут переглядываться с недоверием, а потом, может быть, начнут готовиться - пересчитывать свои мешки, чинить глиняные сосуды, чтобы было куда складывать чужое золото.

   Он уже слышал их голоса: «Как мы попросим? Мы же рабы, мы ничего не стоим в их глазах». Но Моисей знал, что скажет им в ответ: «Господь Бог наш даст нам благосклонность. Он изменит их сердца. Идите и просите, не бойтесь, ибо не вы просите - через вас просит сам Господь».

   И еще он знал: когда настанет последняя ночь, когда кровь агнца будет на косяках дверей, а по улицам Египта пройдет ангел смерти, - в каждом еврейском доме будет не только пасхальная трапеза и горькие травы, но и собранное золото, и серебряные кубки, и красивые одежды. Это будет знаком того, что рабство кончилось, что унижение осталось позади, что народ встал с колен и идет к свободе, неся с собой не только веру, но и достояние, которое Господь дал им по праву.

   Песок все так же жег ноги, ветер был все так же горяч, но внутри него поселилась странная смесь ужаса и надежды. Он знал, что теперь нужно идти к народу, объяснить им, что делать, как отметить свои дома кровью агнца, чтобы ангел смерти прошел мимо. Он знал, что многие будут сомневаться, бояться, спрашивать, зачем все это, но он должен был говорить с твердостью, ибо Господь дал ему силу.

   Он поднял глаза к небу, и в этот момент солнце, клонившееся к закату, окрасило горизонт в багровые тона, словно предвещая кровь, которая прольется в ночь Пасхи. Моисей глубоко вздохнул, чувствуя, как древняя пыль Египта, приставшая к его одежде, напоминает о долгом пути. Он развернулся и направился к стану, зная, что вскоре начнется самое страшное и самое великое освобождение, которое когда-либо видел мир. Фараон думает, что он властелин, но над ним есть Властелин более Сильный, и скоро вся земля Египетская узнает, что Господь есть Бог.