Глава 12. Казнь третья. Мошки

   - Да разве он не понимает, с кем вздумал тягаться? - оборвал рассказ Даниил. - Или фараон совсем разум потерял?

   - Нет, Даниил. Господь сделал сердце фараона ожесточённым, чтобы на нём явить Свою мощь и Своё величие. Чтобы потомки увидели все Божьи чудеса. И помнили, от чего их избавил Всевышний.

   - А когда это случилось? Когда были все эти события? - Даниил встретился взглядом с Авраамом.

   - Этого ещё не случалось. Но случится. Так сказал Всевышний, и так будет.

   - Я совсем запутался… - промолвил Даниил. - Этого ещё не было? Откуда же вы всё знаете?

   - Господь открыл мне это в видении. Я видел всё так ясно, как сейчас вижу тебя. - улыбнулся Авраам. - Ну что? Хочешь узнать, чем всё кончилось?

   - Конечно хочу. Но я уже догадываюсь, что фараону добра не ждать…

   - Не ждать хорошее слово.

   - И ничего хорошего ему не предстоит…

   - Это уж точно. – Улыбнулся Авраам. - Не успели ещё убрать всех мёртвых жаб из Египта, как Господь сказал Моисею:

   - Моисей, вели Аарону: пусть протянет твой жезл и ударит в пыль земную, и станет пыль мошками по всей земле Египетской.

   - Скажи-ка, Метион, - обратился фараон к вельможе, сидевшему рядом. - Как я их отпущу? А кто будет трудиться? Кто станет делать всю грязную работу? Ты?

   Фараон усмехнулся, и сидящие рядом тоже заулыбались.

   - Господин. Ты мудр и верно судишь. Нельзя освобождать рабов. Это повредит нам и нашему государству. Может, казнить этих Моисея и Аарона? Чтобы не докучали тебе и не волновали народ? - ответил Метион, почёсывая тело.

   - Это я всегда успею. - ответил владыка Мемфиса, отправляя в рот сладкий финик… - Мне вот любопытно, откуда Моисей знает свои фокусы? Где он их освоил? Мои волхвы тоже так умеют, но они учились у великих чародеев Египта и Востока. А где учился он?

   - Думаю, владыка, он не скажет. - ответил Метион. - Но можно попробовать вытянуть это из него раскалёнными щипцами.

   Метион почесал ногу. Зуд становился невыносимым.

   - Ну, ну, почтенный Метион. Думаю, он не выдержит такой пытки. - фараон улыбнулся. - Я вот что думаю…

   Внезапно фараон закашлялся. Мошка попала ему в рот, и он поперхнулся на полуслове.

   Весь зал быстро заполнился мошками. Это были крошечные жалящие существа, едва заметные глазом. Они лезли в глаза, рот, нос. Люди, сидевшие вокруг фараона, начали махать руками, отгоняя мелких насекомых.

   Тела чесались, и все, присмотревшись, увидели вшей.

   - Что это? Откуда они взялись? - закричал фараон. - Это снова Моисей… Аменхотеп, - прокричал фараон волхву, стоявшему неподалёку. - Твои волхвы могут повторить это?

   Аменхотеп собрал своих учеников и последователей вокруг себя. Но сколько ни пытались, не могли своими чарами создать мошек и вшей.

   Тогда Аменхотеп, подойдя к фараону и поклонившись, сказал:

   - Господин. Мы не можем этого сделать. Это перст Божий.

   - Что? Зачем я вас здесь держу? — взревел фараон. Он оттолкнул ногой волхва и быстрым шагом ушёл в свои покои.

   Аменхотеп потёр ушибленную руку, медленно поднялся и, отплёвывая мошек, залетавших в рот, побрёл домой.

   И были мошки и вши на людях и на скоте. Не давая дышать. Зуд был нестерпим. Вши делали своё дело.

   Но фараон не послушал своих волхвов. И ожесточилось его сердце, и не смирилось, как и говорил Господь…

   Мошки летали в воздухе, забирались под одежду, они были везде, и невозможно было укрыться от них нигде. Но самое отвратительное было в том, что они залетали в рот, глаза, уши. Попавшая в глаза мошка жгла глаз огнём, от этого глаза слезились, и краска, обрамлявшая глаза египтян, текла. Эта краска размазывалась по лицу, и люди выглядели смешно и страшно.

  Все очень страдали от укусов этих насекомых.

Не спасали никакие мази, настойки и заговоры.

 Не спасали паланкины и балдахины. Тончайшая ткань не могла сдержать напористых насекомых. Они проникали сквозь неё и норовили залезть в рот.

   Только ливанский шёлк кое-как сдерживал эту напасть. Он был очень тонок и очень ценился за свою лёгкость и прозрачность. Цена его была крайне высока. Его могли себе позволить только фараон и некоторые его вельможи. Для остальных он был недоступен.

   В восьмой день месяца Тота, когда воды Нила окрасились цветом запекшейся крови, а жабы перестали квакать, ибо воздух стал им чужд, кара Господня обрушилась на Египет новой, неведомой доселе силой. Солнце поднялось над Мемфисом, но свет его не принес облегчения. Вместо живительной прохлады утренний ветер донес до царского дворца странный гул - тонкий, звенящий, нарастающий подобно грозовой туче. И прежде, чем стража поняла, что происходит, первая волна мошек и москитов ворвалась через открытые окна тронного зала.

   Фараон сидел на золотом троне, опершись подбородком на скипетр. Его лицо, изваянное из высокомерия, впервые за долгие годы выражало не гнев, а недоумение. Он смотрел, как его лучшие писцы размахивают папирусными свитками, пытаясь отогнать тучи насекомых, как советники прячутся за колоннами, как бронзовые наколенники воинов покрываются черной рябью копошащихся тварей. Мошки были везде — в чашах с вином, на фруктах, в завитых париках придворных дам. Они не жалили смертельно, но их укусы были подобны тысяче крошечных игл, вонзающихся в кожу без устали.

   В гареме, где воздух всегда благоухал миррой и кедровым маслом, царица Нефертари, младшая жена фараона, забилась в угол своих покоев. Она была женщиной гордой, привыкшей к тому, что её тело натирают драгоценными маслами, а волосы украшают ляпис-лазурью. Но теперь её лицо, шея, руки - всё, что не было скрыто тонким льняным платьем, покрылось красными вздувшимися волдырями. Она плакала не от боли - боль была терпимой, - а от унижения. Её красота, её главное оружие и дар богов, была осквернена. Тридцать наложниц, сидя на подушках, вторили ей - их стоны и всхлипывания смешивались с неумолчным жужжанием.

 Двор впал в отчаяние. Жрецы храма Птаха приносили жертвы, но дым от курений, вместо того чтобы разогнать мошек, привлекал их ещё больше. Главный лекарь, старик с трясущимися руками, пытался приготовить мазь из сока алоэ и толченого бирюзового камня, но, когда он открыл баночку, десяток мошек тут же упали в неё, утонув в зеленоватой массе. Старшие жёны фараона - их было четверо, каждая из знатнейших родов Верхнего и Нижнего Египта - сидели на низких скамьях под балдахинами, пытаясь скрыть слёзы, но мошки находились и там. Они забивались в уши, в ноздри, в уголки глаз. Одна из жён, Таусерт, потеряла сознание от истерики, когда почувствовала, как насекомое заползло ей за воротник платья.

   Фараон приказал позвать Моисея. Он метался по залу, топча ногами золотые сандалии, и кричал так, что голос его срывался на петушиный визг. Он требовал, чтобы пророк отвёл бедствие, обещал отпустить народ, клялся всеми богами Египта. Но когда Моисей появился на пороге, спокойный, с посохом в руке, фараон не выдержал. Он схватил с трона своё опахало из страусовых перьев и начал бешено размахивать им, сбивая мошек с лица. Перья разлетелись, и он остался с голым древком в руке - жалкий, потный, покрытый укусами, уже не повелитель двух земель, а просто человек, загнанный в угол.

   Но внутренняя гордыня, та самая, что заставляла его считать себя богом, не отпускала.

   Моисей стоял перед правителем и смотрел на страдающего фараона с сожалением. Всего-то и нужно – отпустить народ и перестать страдать. Но видно у Бога были свои планы, а у фараона свои амбиции.

   Моисей тихо, с сожалением произнёс:

   - Завтра не будет мошек, если ты отпустишь народ.

   Фараон на мгновение замер. Затем он расхохотался - истерично, с надрывом, сорванной октавой.

   - Я отпущу, - прохрипел он, вытирая пот с расчёсанных губ, - но только когда это кончится. Сначала сними проклятие.

   Моисея увели, а фараон снова остался в зале, наполненном стенаниями и жужжанием. Он видел, как его жёны, обнявшись, качаются из стороны в сторону, как младенцы. Их кожа, ещё вчера гладкая, теперь была в корках и расчесах.

   Ночь не принесла спасения. Мошки не исчезли с заходом солнца; напротив, они стали агрессивнее. Свет факелов манил их, и они роились вокруг огня, падали в масло, поджаривались и умирали, но на их место приходили тысячи новых. Царица Нефертари лежала в своих покоях, обмотав голову влажной тканью, и тихо выла. Ей казалось, что она больше никогда не будет чистой, что запах пота и грязи навсегда смешался с ароматом её духов. Остальные жёны сбились в одну кучу на циновках в общей зале — ночью страх оказался сильнее ревности и соперничества. Они чесали руки и ноги, рыдали и проклинали тот день, когда фараон впервые услышал имя Моисея.

   Наутро двор представлял собой печальное зрелище. Придворные, ещё вчера надменные и напыщенные, ходили опухшие, с воспаленными глазами, не в силах скрыть дрожь. Они шептались: «Это проклятие Бога Израилева», - но фараон, сидя на полу тронного зала среди разбитых кувшинов, упрямо мотал головой. Он поднял руку, указывая на своё распухшее запястье, и произнёс слова, которые, как он думал, никто не слышал:

    - Мошки - это всего лишь мошки. Я не отдам им моих рабов.

   Но слёзы его жён, их искажённые мукой лица, их мольбы о том, чтобы он уступил, звучали громче, чем его упрямство. Ибо нет муки более горькой для мужчины, чем видеть, как плачут те, кого он поклялся защищать, и не иметь силы утешить их ни властью, ни золотом, ни богами.

   Пока египтяне страдали от нашествия мошек, в земле Гесем насекомых не было вовсе. Местные жители занимались привычными делами: пасли скот, готовили еду, чинили ветхую одежду.

   В Мемфисе работа остановилась. Выйти на улицу стало невозможно - мошки и вши буквально пожирали надсмотрщиков и охранников.

   Моисей сидел во дворе дома Аарона, укрывшись под навесом. Сепфора и Елисавета, жены Моисея и Аарона, хлопотали у костра: пекли лепешки, раскладывали сыр и фрукты на шкурах. Дети бегали по двору, играя в догонялки.

   - Откуда у них столько энергии? - нарушил тишину Аарон.  - Почему они не устают?

   - Вспомни себя в детстве, - усмехнулся Моисей. - В таком возрасте все беззаботны. Что еще говорят о том, что творится в городе?

   - Жители в панике. Волхвы фараона бессильны. Они признают, что это перст Божий. Но сам фараон…

   - Что с ним?

   - Ничего. Он ожесточился и злится на наш народ. Особенно на тебя и на меня.

   - Это неудивительно, - снова усмехнулся Моисей. - Столько бед обрушилось на фараона и Египет за эти дни, что не каждый выдержит. Однако фараон держится. - Он опять усмехнулся.

   - Брат, что будет дальше? Как думаешь? Он становится злее с каждым днем. Считаешь, Вседержитель убережет нас от его гнева?

   - Нисколько не сомневаюсь, Аарон. Я уже понял: Всевышний не говорит просто так. Если Он обещал, то исполнит. А Он обещал вывести Свой народ из Египта. Так и будет. Не сомневайся. Господь велик.

   Аарон молча кивнул, затем добавил:

   - Я и не сомневаюсь.

   Сепфора начала подавать горячие лепешки, а Елисавета принесла остатки баранины.

   - Странно все это, - сказал Аарон. - У нас мошек нет, а в Мемфисе - словно тучи над головой.

   - Это только начало. - Моисей вздохнул и разорвал горячую лепешку пополам. Одну половину протянул Аарону, другую начал есть сам. - Это только начало, - повторил он.

   Аарон откусил лепешку, задумчиво прожевал и посмотрел на детей  - те уже устали бегать и теперь сидели в кругу, складывая камешки в кучу. Солнце клонилось к закату, но духота не спадала. Слышно было, как за околицей мычит скот, где-то вдалеке кричат пастухи.

   - А что будет с народом, когда мы уйдем? - спросил Аарон тихо. - Мы здесь четыреста лет. Пустили корни. Многие уже не помнят земли отцов. Даже языка почти не осталось. Дети наши говорят по-египетски. Женщины привыкли к здешней одежде. Как они пойдут в пустыню?

   Моисей помолчал, глядя на остывающую лепешку в руках. Он знал этот вопрос. Он сам задавал его Всевышнему, когда стоял у горящего куста. Там, в пустыне Мадиамской, он тоже сомневался - как поведет он за собой толпу рабов, которые привыкли к цепям и кнуту, привыкли бояться и подчиняться.

Привыкли, что хлеб дают хозяева.

   - Сначала надо выйти, - ответил он наконец. - А потом - учиться жить свободными. Это нелегче, чем сражаться. Иногда - тяжелее. Но Господь не оставит.

   В этот момент Сепфора подошла ближе, вытирая руки о передник. Она была старше Моисея на несколько лет, но в ее темных глазах все еще горел тот огонь, который когда-то привлек ее к этому странному беглецу из Египта, к этому человеку, который говорил с Богом.

   - Мой господин, - обратилась она к Моисею. - Елисавета говорит, что в городе начали умирать. Не от мошек  - от отчаяния. Люди видят, что их боги молчат, Изида не спасает, Ра не слышит. Ни один жрец не может остановить кару. И они проклинают фараона, который не отпускает нас.

   - Проклинают? - переспросил Аарон. - Это значит, народ начинает просыпаться. Но боюсь, что с этим просветлением придет и жажда мести. Если начнется бунт в городе, нас всех растерзают.

   Моисей встал. Отряхнул одежду, прошелся по двору. Дети замолчали и смотрели на него - на пророка, на вождя, на человека, которого боялся сам фараон. Он подошел к колодцу, зачерпнул воды ладонями, выпил. Потом повернулся и сказал твердо, словно читал высеченную в камне надпись:

   - Ни завтра, ни через неделю не будет бунта. Господь наведет еще не одну казнь. Но самую страшную в конце. После нее фараон сам выгонит нас. Не отпустит - выгонит. Потому что терпеть больше не сможет. Я видел это во сне прошлой ночью: тьма, которая накроет весь Египет. Тьма - кроме земли Гесем. Но после последней казни закричит вся земля египетская. И в каждом доме будет плач. И только тогда, брат мой, фараон падет на колени.

   Елисавета вздрогнула. Она хотела что-то спросить, но удержалась. Аарон побледнел, но выпрямился.

   - Боже Вседержитель, - прошептал он. - Сколь велики пути Твои. Как страшен гнев Твой. Но как милостива рука Твоя к детям Израиля.

   Сепфора подошла к мужу и незаметно коснулась его плеча. Они стояли молча, глядя на закатное небо, которое порозовело, словно кровь разлилась по облакам. Пахло дымом костра, нагретой землей и травой. Издалека доносился глухой барабанный бой - это в Мемфисе жрецы пытались умилостивить разгневанных богов. Но боги молчали. Только ветер иногда приносил запах гари и плач. Дети снова начали смеяться, не понимая всей тяжести времени, в которое они родились. И это, пожалуй, было единственным утешением для взрослых - знать, что хотя бы в земле Гесем покуда тихо, хотя бы здесь можно дать детям вырасти еще на один день, прежде чем Господь явит Свою последнюю славу.

   Ночь опустилась на Гесем внезапно, как будто кто-то задул небесный светильник. Тьма не была обычной - она казалась плотной, осязаемой, давящей на плечи. Даже привыкшие к закатам глаза с трудом различали лица. Сепфо-ра зажгла светильник, но масло горело тускло, словно воздух стал гуще. Моисей сидел у порога, глядя в сторону Мемфиса, откуда не доносилось ни звука. Обычно по ночам слышны были крики стражников, лай собак, плач детей - сейчас тишина стояла такая, что звон в ушах казался оглушительным. Аарон вышел к нему, неся в руке прикрытый платком кувшин с водой.

   - В колодце вода горчит, - сказал Аарон, садясь рядом. - И хлеб на закваске не поднялся. Даже мука стала иной. Я послал Елисавету к соседям - у них то же самое. Земля стонет, брат.

   - Это еще не казнь, - ответил Моисей, не оборачиваясь. - Это предупреждение. Господь показывает, что Он властен над всей природой: над водой, над мукой, над самой почвой. Чтобы фараон знал, Кто говорит с ним через меня.

   Они замолчали. Где-то вдали завыл шакал, и звук этот был неестественно долгим, будто зверь тоже чувствовал перемены. Аарон поежился, хотя ночь была душной. Он давно перестал понимать, где заканчивается воля человека и начинается воля Неба. Каждое слово брата казалось ему теперь не просто речью - но голосом, пробивающим слои времени и пространства.

   Наутро четвертого дня к дому Моисея пришел старейшина от колена Си-меонова  - высокий старик с тростью. Он был бледен, руки дрожали. С ним пришли еще трое, все в пыли и дорожных одеждах. Они рассказали, что был созван совет, на который не позвали ни одного жреца. Впервые в истории Египта. Многие вельможи открыто ропщут, что царь погубит страну из-за своей гордыни. Но сам фараон заперся в покоях и никого не принимает, даже царицу.

   - Слухи ходят, - тихо сказал старейшина, - что он приказал воинам проверить все амбары и житницы. Говорят, что даже тайные запасы Осириса начали гнить. Черви точат зерно, и никто не знает, откуда они берутся. Не будет урожая в этом году. Египет голодает, а мы, рабы, все еще сыты.

   Все взгляды обратились к Моисею. Он стоял у колодца, опершись на посох, и в глазах его была такая глубина, что старейшины невольно опускали головы. Наконец он заговорил, и голос его звучал как гром, который слышится издалека:

   - Скажите народу: пусть каждый готовит вьюки. Пусть женщины собирают одежду, а мужчины проверяют обувь. Пусть дети не забывают игрушек, которые можно нести в руках. Мы выйдем не с пустыми руками, но с богатством, которое дадут нам египтяне. Ибо так сказал Господь - они отдадут серебро и золото, лишь бы мы ушли. Запомните это: вы уйдете не рабами, а победителями. Но прежде, чем это случится, вы увидите то, чего не видел никто из живущих.

   Сепфора стояла в тени навеса, наблюдая за мужем. Она помнила его сороколетним пастухом в Мадиаме, помнила его запинающуюся речь, его сомнения и страхи. Теперь перед ней стоял совсем другой человек - словно кто-то выковал из его души новый сосуд, способный вместить гнев Божий и милость одновременно. Она подошла к нему вечером, когда все ушли, и взяла его за руку.

   - Ты боишься? - спросила она прямо, глядя ему в глаза.

   - Я не боюсь ничего, кроме того, что сделаю не так, как Он велит, - ответил Моисей, и в голосе его послышалась усталость. - Я - всего лишь уста Его. Но иногда мне кажется, что я слышу слишком много. Что сказанное мною не всегда принадлежит мне. Иногда я просыпаюсь и не помню, говорил ли я это сам, или это был Господь. Но разницы нет - слово уже сказано, оно летит как стрела, и ничто не остановит его.

   Она молча обняла его, чувствуя, как дрожат его плечи. Этот человек - самый одинокий на всей земле, потому что он один держит связь между небом и землей, и каждый его шаг может обернуться спасением или погибелью для сотен тысяч душ. И только здесь, в этих коротких объятиях, он мог позволить себе быть слабым - на одно мгновение, прежде чем снова стать Моисеем-пророком.

  - И что же было дальше? Вши и мошки доконали Египет? - спросил Даниил, потирая шею, словно сам ощущал невыносимый зуд.

   - Нет, это было только начало, - покачал головой Авраам. - Господь наслал на Египет песьих мух. Они были крупнее мошек, и жалили нещадно. Весь дом фараона и дома египтян наполнились этими тварями. Великое множество мух слетелось в Египет; они были в доме у фараона и в домах всех его приближённых. Мухи были по всему Египту, страна погибала от них.

   Но земля Гесем, где жили сыны Израилевы, осталась чиста. Ни одной мухи туда не залетело.

   Фараон призвал Моисея и сказал:

   - Идите, принесите жертву вашему Богу в этой земле.

   Но Моисей ответил:

   - Нельзя этого делать, ибо мерзость для египтян то, что мы принесём в жертву Господу. Мы пойдём в пустыню на три дня пути.

   И фараон согласился, пообещав отпустить народ, если Моисей умолит Господа удалить мух. Моисей помолился, и мухи исчезли. Но едва они ушли, фараон снова ожесточил сердце и не отпустил израильтян.

   - Упрямый он, этот фараон, - заметил Даниил. - Неужели не понял, что с Богом спорить бесполезно?

   - Понял, но не смирился, - ответил Авраам. - Тогда Господь поразил весь скот египетский: коней, ослов, верблюдов, волов и овец - мором тяжким. Весь скот вымер. Но скот израильтян остался невредим. Фараон послал узнать, и увидел, что у сынов Израилевых ни одна скотина не пала. Однако сердце его осталось каменным. Он не отпустил народ.

   Тогда Моисей взял пепла из печи и бросил его к небу. И сделался пепел воспалением с нарывами на людях и на скоте. Даже волхвы не могли стоять перед Моисеем из-за болезни, ибо нарывы покрыли всё их тело. И повсюду в Египте случилось то же самое.

    Но фараон не слушал.

   - И после этого он всё ещё упорствовал? - удивился Даниил. - Что же ещё нужно было, чтобы вразумить его?

   - Господь послал град. Такой сильный, какого не было в Египте со дня его основания. Град побил всё: от человека до скота, все травы полевые и сломал все деревья. Только в земле Гесем града не было.

   Фараон призвал Моисея и Аарона и сказал:

   - Согрешил я на этот раз. Господь праведен, а я и народ мой виновны. Помолитесь Господу, и прекратятся громы и град. Я отпущу вас.

   Моисей вышел из города и простер руки к небу. Град прекратился. Но, увидев, что беда миновала, фараон снова умножил грех свой и не отпустил израильтян. Так ожесточилось его сердце, что даже чудеса не могли его смягчить.

   - Подними руку над землёй Египетской, - сказал тогда Господь Моисею, - и пусть на неё нападёт саранча. Она распространится по всей земле Египта и поест растения, уцелевшие от града.

   Моисей поднял над землёй Египта свой дорожный посох, и Господь послал сильный восточный ветер. Ветер дул весь день и всю ночь, а к утру принёс саранчу. Саранча слетелась в Египет и опустилась на землю. Никогда ещё в Египте не бывало столько саранчи и никогда больше не будет. Она покрыла землю, и вся земля потемнела. Она поела все растения на земле и все уцелевшие от града плоды на деревьях: нигде в Египте не осталось ни одного листа ни на деревьях, ни на растениях.

   Фараон поспешно призвал Моисея и Аарона и сказал:

   - Согрешил я пред Господом, Богом вашим, и пред вами теперь простите грех мой ещё раз и помолитесь Господу, Богу вашему, чтобы Он только отвратил от меня сию смерть.

   Моисей вышел от фараона и помолился Господу. И воздвигнул Господь с противной стороны западный весьма сильный ветер, и он понёс саранчу и бросил её в Чермное море: не осталось ни одной саранчи во всей стране Египетской.

   Но Господь ожесточил сердце фараона, и он не отпустил сынов Израилевых.