Глава 17, Перевал

   Даниил, проснувшись, сразу сел на колени и вознёс славу Богу за прожитую ночь. Уже давно он молился утром и вечером, благодаря Всевышнего или за прожитый день, или за ночь. Это вошло в привычку. И он вместе с Авраамом и Исааком молился Богу земли. Сегодня они с Исааком должны были сменить пасущих пастухов на дальнем холме и перегнать отару дальше в горы. Пришёл их черёд заступить на две недели.

   Он откинул грубое шерстяное одеяло, и прохладный утренний воздух сразу пробрал его до костей. Авраам, сидел у входа и его губы шевелились в беззвучной молитве. Исаак, сын Авраама, уже завязывал ремни на сандалиях. Он был моложе Даниила, но в глазах его светилась та же спокойная уверенность, что и у отца.

   - Пора, - сказал Авраам, не открывая глаз. - Солнце уже коснулось края неба. Вам идти неблизко.

   Даниил кивнул и принялся собирать свой нехитрый скарб: кожаный мешок с сырными лепёшками, бурдюк с водой, запасную накидку на случай дождя, кривой нож для веток. Всё это он уложил в холщовый заплечный мешок. Исаак уже ждал Даниила, нетерпеливо переступая с ноги на ногу.

   Выйдя из палатки, Даниил остановился на миг, вглядываясь в горизонт. Солнце только начинало подниматься из-за гряды холмов, окрашивая небо в нежные розовые и золотистые тона. Воздух был прозрачен и свеж, напоён ароматом полыни и мокрой травы. Где-то вдалеке залаяла собака, и эхо разнесло этот звук по долине. Даниил вздохнул глубоко, чувствуя, как уходит сонная тяжесть, а в тело вливается бодрость. Ему исполнилось тридцать семь лет, но жизнь в горах сделала его жилистым и выносливым. Он привык к скудной пище, к долгим переходам, к ночлегу под открытым небом.

   - Ты готов, Даниил? - окликнул его Исаак. Голос у него был звонкий, как горный ручей. - Отец говорит, что к полудню надо быть на месте. Пастухи там уже устали. Им нужна смена.

   - Готов, - ответил Даниил, подтягивая лямки мешка. - Идём.

   Они двинулись в путь по узкой тропе, которая вилась между камнями и кустами шиповника. Авраам остался у шатра – он стоял и смотрел им вслед, провожая взглядом и молитвой своих детей. В горах время текло иначе: не было привычных часов или календарей, только солнце, сменяющееся луной, и смена пастушьих вахт.

   Первый час пути они шли молча. Исаак вёл, Даниил - на шаг позади. Тропа то поднималась вверх, то ныряла в ложбину, усеянную острыми камнями. Иногда им приходилось пробираться сквозь заросли колючего кустарника, и тогда они руками раздвигали ветки, чтобы не поцарапать лицо. Вокруг была дикая, первозданная красота: красноватые скалы, покрытые мхом, дикие смоквы, скрюченные ветрами, и бескрайнее небо над головой.

   - Как думаешь, мы успеем до дождя? - спросил наконец Исаак, не оборачиваясь. - Вон тучи на западе собираются.

   Даниил взглянул на небо. Исаак был прав: на горизонте уже клубились тяжёлые серые облака, предвещая непогоду. В горах дождь мог нагрянуть внезапно, и тогда тропы становились скользкими и опасными.

   - Постараемся, - ответил Даниил. - Если ускорим шаг, может, минуем грозу. Но ты же знаешь, в этих местах погода переменчива, как сердце женщины.

   Исаак усмехнулся, но не замедлил шага, а, наоборот, прибавил. Даниил последовал за ним, чувствуя, как начинает потеть спина под грубой рубахой.

   Около полудня они остановились у небольшого ручья, чтобы напиться и промочить горло. Вода была ледяной, чистой, такой, что ломило зубы. Даниил набрал полный бурдюк, плеснул немного себе на лицо и вытерся рукавом. Исаак сидел на камне и жевал сушёную смокву, глядя куда-то вдаль.

   - Отец говорил, что за этим перевалом есть пещера, - сказал он, кивая в сторону скалистого гребня. - Там раньше жили отшельники. Может, там и спрячемся, если дождь застанет. Но до неё ещё несколько часов.

   Даниил кивнул. Он знал эту пещеру - там они когда-то прятались от бури вместе с Авраамом. Внутри было сухо и просторно, на стенах остались следы копоти от костров, а на полу - окаменевший пепел. Надёжное место.

   Они снова поднялись и пошли. К тропе прибавилась пыль, поднимаемая ногами, и вскоре их одежда покрылась тонким серым налётом. Вокруг было пустынно: ни деревьев, ни кустов - только камни да чахлая трава, пробивающаяся сквозь щели. Ветер крепчал, нёс запах приближающегося дождя. Где-то вдалеке глухо пророкотал гром.

   - Ускоряемся! - крикнул Исаак, почти переходя на бег.

   Даниил молча последовал за ним. Сердце колотилось в груди, ноги налились свинцом, но он не жаловался. К такой жизни он привык. В горах нельзя быть слабым ни телом, ни духом. Оступишься и пропасть поглотит. Заболеешь - и никто не придёт на помощь, кроме твоих же товарищей да милости Всевышнего.

   Когда первые крупные капли упали на землю, они уже почти добрались до пещеры. Дождь хлынул внезапно, как из опрокинутого ведра. Исаак нырнул под низкий свод, Даниил  - за ним. В пещере было темно, но сухо. Снаружи шумел ливень, и воздух наполнился свежестью и влагой.

   Даниил опустился на колени, достал из мешка кремень и трут, чтобы развести огонь. Через несколько минут маленький костёр замерцал, отбрасывая пляшущие тени на стены. Исаак сидел напротив, выжимая воду из своей накидки.

   - Успели, слава Богу, - выдохнул он.

   Даниил кивнул, глядя на огонь. Он думал о той работе, что ждёт их в ближайшие две недели: об отаре, которую нужно будет пасти, о волках, что рыскают по ночам, о дожде и солнце, о молитвах, которые они будут возносить каждый вечер. Это была простая жизнь, но в ней была глубина, которую не вымерить словами. Здесь, среди камней и неба, человек оставался один на один с вечностью.

   Вдруг из глубины пещеры послышался приглушённый рык. Даниил и Исаак застыли. В свете разгорающегося костра засветились глаза - волки. Глаза горели огнём. Двое, трое, Даниил насчитал шесть. Волки наступали. Даниил медленно вытащил из-за пояса нож, Исаак сделал то же. Исаак лихорадочно вспоминал, что нужно делать. Отец учил его. Чему? Нужно вспомнить. Вверх понеслась молитва к Вседержителю.

   Слова молитвы срывались с губ Исаака почти беззвучно, но каждый слог отдавался в груди тяжёлым гулом. Он зажмурился, пытаясь отогнать страх, но перед внутренним взором вставали лишь горящие глаза зверей. Даниил стоял рядом, плечом к плечу, и чувствовалось, как дрожит его рука, сжимающая нож. Костер метался от порывов ветра, бросая пляшущие тени на стены пещеры - тени, в которых волки казались ещё огромнее, ещё кровожаднее.

    Звери были огромны. Даниил никогда не видел таких больших волков. В России были волки, но они были ростом с собаку. Эти же ростом были выше пояса. Оскаленные зубы напоминали кинжалы, которые могли резать плоть как нож масло.

   Первый зверь шагнул вперёд, опустив голову и прижав уши. Шерсть на его загривке встала дыбом. Даниил замер. Он знал: если волк прыгнет, времени на раздумья не останется. Нужно бить наверняка, целить в шею или в брюхо. Но шестеро - это слишком много. Даже если они отобьются от первого, остальные навалятся разом.

   - Исаак, - прошептал Даниил, не сводя глаз с вожака. - Если я крикну, беги к выходу. Не оглядывайся.

   - Нет, - ответил Исаак, и голос его вдруг окреп. - Отец учил меня не бежать, а стоять. Учил, что молитва - это не просто слова. Это щит.

   Он разжал ладонь и вытянул руку перед собой, держа нож в другой руке. В этот миг память наконец подбросила ему нужное: наставление старца, сказанное холодным зимним вечером у очага. «Когда зверь идёт на тебя, Исаак, не смотри ему в глаза - смотри сквозь них. Ты должен видеть перед собой не плоть, а душу, которую Господь вложил в тварь. И тогда страх уйдёт, и ты поймёшь, что делать».

   Исаак глубоко вздохнул, чувствуя, как в груди разливается странное спокойствие. Он поднял взгляд и посмотрел сквозь горящие глаза вожака - куда-то в самую глубь, туда, где, как он верил, теплится искра Божьего творения. И вдруг он увидел не просто голодного хищника, а загнанного в угол зверя, который сам боится огня и людей. Волк не рычал - он предупреждал. Он защищал своё логово, свой выводок, свою жизнь.

   - Даниил, - тихо сказал Исаак, - опусти нож. Они не нападут, если мы не сделаем первый шаг.

   - Ты с ума сошёл? - прошипел Даниил, но в голосе его уже не было прежней уверенности. Он тоже заметил, что волки не спешат. Они стояли полукругом, скаля зубы, но не бросались. Это было похоже на игру или на испытание.

   Исаак сделал шаг вперёд, и Даниил перехватил его за руку.

   - Стой. Они разорвут тебя.

   - Нет, - ответил Исаак мягко. - Не разорвут. Смотри.

   Он медленно опустился на колени, положив нож на землю перед собой. Волки замерли. Тишина в пещере стала такой плотной, что слышно было, как потрескивают угли в костре. Исаак поднял руки ладонями вверх и начал молиться. Слова тихо слетали с губ парня, уносясь в небо, доверяя сложившуюся ситуацию Тому, Кто сотворил всё и этих зверей тоже.

   Голос его дрожал вначале, но с каждым словом становился твёрже. Слова молитвы разносились по пещере, отражаясь от стен и возвращаясь эхом, словно сама скала вторила ему. Вожак волков склонил голову набок, прислушиваясь. Даниил затаил дыхание, не понимая, что происходит, но чувствуя: сейчас решается что-то важное, что-то большее, чем их жизни.

   Даниил застыл, не в силах отвести взгляд. За спиной Исаака, который стоял на коленях с поднятыми в молитве руками, проявилась фигура. Она была соткана из света, но свет этот был не жёлтым, как от костра, и не белым, как от луны, - он был каким-то иным, прозрачным и одновременно плотным, словно кто-то вырезал силуэт из самого чистого воздуха и наполнил его сиянием, не имеющим источника. Фигура была выше человеческого роста, плечи её угадывались широкими, хотя Даниил не мог разобрать черт лица - они оставались размытыми, словно сокрытыми за пеленой густого тумана. Но он ясно видел: фигура стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на волков. Не воинственно, не угрожающе, а с той спокойной, нерушимой властью, которая не нуждается в оружии.

   Волки, только что готовые броситься - попятились. Вожак, который мгновение назад скалил клыки и прижимал уши, вдруг опустил голову и глухо заворчал, но не как зверь перед атакой, а как пёс, чувствующий силу, которую не одолеть. Молодой серебристый волк поджал хвост и отступил за спину вожака, пряча глаза. Фигура не двигалась. Она просто стояла, и этого было достаточно. Даниил смотрел на неё, и слёзы текли по его щекам, обжигая холодную кожу. Он не плакал от страха и не плакал от радости. Он плакал оттого, что впервые в жизни видел чудо не в рассказах людей, не в книгах, а своими глазами. Чудо, которое не требовало доказательств. Чудо, которое пришло не ради наказания врагов, а ради защиты тех, кто молился.

   Губы Исаака продолжали шевелиться. Он не видел того, что видел Даниил, - его глаза были закрыты, а душа ушла в слова молитвы, в те древние строки, которые отец Авраам вбивал в него с детства. «Не убоишься ужаса в ночи, стрелы, летящей днём, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень». Исаак не знал, что за его спиной стоит тот, кого он призвал своей верой. Он просто молился, потому что больше ничего не оставалось. И этого оказалось достаточно.

   Фигура стояла неподвижно, и в её присутствии время будто замедлилось.

Даниил видел каждую деталь: как дрожит воздух вокруг неё, как угли костра тянутся в её сторону, словно кланяясь, как тени на стенах пещеры разбегаются прочь. У него не было сомнений. Он знал, что это - Ангел. Не тот, что рисуют на иконах с золотыми крыльями и нимбом. А тот, что приходит в час нужды, беззвучный, невесомый, но сильнее любого меча. И хотя он стоял за спиной парня - он стоял между Исааком и волками, и ни один зверь не мог переступить эту незримую черту.

   Волки отступали медленно, нехотя, но без паники. Они не убегали - они уходили, признавая своё поражение. Вожак последним скрылся в темноте, но прежде, чем исчезнуть, он обернулся и посмотрел на фигуру. Даниил успел заметить, как в глазах зверя мелькнуло нечто похожее на узнавание. Будто он видел нечто подобное прежде. Будто в глубине его волчьей памяти хранились древние времена, когда люди и звери жили в одном мире под одним небом и знали, что есть Тот, Кто смотрит за ними всеми.

   Когда последний волк исчез, фигура не растворилась сразу. Она медленно повернула голову - и Даниил почувствовал на себе её взгляд. Невесомый, тёплый, пронизывающий до самых костей. В этом взгляде не было осуждения или оценки. Была лишь тихая, спокойная любовь, от которой у Даниила перехватило дыхание. Ему захотелось упасть на колени, но ноги не слушались. Так он и стоял, глядя в лицо, которого не мог разглядеть, но которое чувствовал всем своим существом.

   Ангел поднял руку медленно, плавно, словно благословляя и сделал шаг назад, сливаясь с темнотой. Он не исчез, как гаснет свеча. Он ушёл вглубь пещеры, в ту стену, откуда вышли волки, и воздух сомкнулся за ним, как вода. Тишина стала полной. Даже дождь за стенами пещеры закончился.

   Исаак открыл глаза. Он посмотрел на пустой проход, потом на заплаканное лицо Даниила и, кажется, всё понял без слов.

   - Ты видел? - спросил Даниил, и голос его сорвался.

   - Нет, - ответил Исаак. - Но я чувствовал. За моей спиной кто-то стоял. Буд-то большая тёплая стена. Я не боялся. Совсем.

   Даниил вытер слёзы рукавом. В груди колотилось сердце, но внутри разливалось странное спокойствие. Он больше не думал о волках, о холоде, об опасности. Он думал о том, что только что видел. И о том, что теперь будет жить с этим знанием.

   - Пойдём, - тихо сказал Исаак, поднимаясь с колен. – Дождь кончился, а нам нужно добраться до полудня.

   Они подняли свои вещи и двинулись к выходу. У самого выхода Даниил обернулся. Пещера стояла тёмная и пустая, лишь догорающий костёр бросал последние красные отсветы на стены. Но Даниил знал: там, в глубине, ещё кто-то есть. И он хранит это место, как хранил их сейчас.

   Они вышли на воздух, который обнял их прохладой и влагой. Но дождь прошёл и тучи уже расползались, освобождая место тёплому солнцу, которое хоть и слабо, но стала согревать путников.

- Знаешь, - проговорил Исаак задумчиво, - отец говорил, что вера может передвигать горы. Но я думаю, она может и приручать зверей. Только не силой, а смирением.

   Даниил покачал головой, но ничего не ответил. И они быстро пошли к своей цели. Где-то сзади завыл волк - тоскливо и протяжно. Исаак остановился, прислушался.

   - Спасибо, брат, - прошептал он. - За то, что не тронул.

   Даниил хлопнул его по плечу, и они зашагали прочь, оставляя позади и пещеру, и волков, и тот странный миг, когда человек и зверь на миг перестали быть врагами, вспомнив, что они - дети одного Создателя.

   Они почти пришли вовремя. Пастухи Онисим и Осия уже ждали их у подножия холма, сидя на поваленном дереве и лениво перебрасываясь словами. Увидев путников, Онисим - коренастый мужчина с обветренным лицом и вечно смеющимися глазами - вскочил первым и хлопнул подошедшего Даниила по плечу с такой силой, что тот покачнулся.

   - А мы уж думали, вас волки съели! - воскликнул он, осклабившись в широкой улыбке. - Вон и Исаак цел. Ну, слава Богу. А то Осия уже хотел идти искать ваши кости.

   Осия, более худой и молчаливый, только кивнул, но в глазах его мелькнуло облегчение. Он держал в руках посох, исцарапанный зарубками, и постоянно поглядывал на стадо, которое разбрелось по склону, пощипывая редкую, уже пожухлую траву.

   - Травы мало, - сказал Осия, когда они обменялись приветствиями. - За неделю здесь всё подчистую съели. Надо перегонять выше, к перевалу. Там ещё зелень держится.

   Даниил кивнул, оглядывая отару. Овцы сбивались в кучки, белые и серые комья на зеленовато-жёлтом фоне выгоревших холмов. Солнце поднималось выше, обещая жаркий день, и от земли уже начинало тянуть теплом.

   - Давно не виделись, - сказал Исаак, подходя к Онисиму. - Как вы тут без нас?

   - Да так, - махнул рукой Онисим. - Скучно. Волки по ночам воют, но близко не подходят. А так - овцы, овцы, овцы. Иногда кажется, что я сам уже стал овцой. Блеять начал.

   Он издал короткий смешок, и Даниил, несмотря на усталость, усмехнулся в ответ. Осия покачал головой, но уголки его губ дрогнули.

   - Ладно, - сказал Даниил, снимая с плеча сумку. - Мы пришли вас сменить. Отдыхайте. Дальше мы сами.

   Онисим присвистнул и хлопнул в ладоши.

   - Ну наконец-то! А то я уже забыл, как пахнет человеческий дом, а не овечий загон.

   Он собрал свой нехитрый скарб - потёртый мешок, флягу и нож на поясе - и хлопнул Исаака по спине.

   - Слушай, малец, - сказал он, понизив голос, - ты это… Если волки придут - не трусь. Они больше нас боятся. Ну, или почти не меньше.

   Исаак на мгновение замялся, вспомнив произошедшее в пещере, но ничего не сказал. Только кивнул и улыбнулся.

   - Буду помнить.

   Даниил усмехнулся в бороду. Исааку было уже тридцать девять лет, а его до сих пор называют «мальцом». Хотя для семидесяти пятилетнего Онисима, который видел его рождение и взросление, он действительно был мальцом.

   Осия подошёл к Даниилу и протянул ему посох.

   - Держи. Он лёгкий, но крепкий. На случай, если придётся отбиваться. Но лучше без этого, - он помолчал, глядя в сторону гор. - Выше могут быть хищники крупнее волков. Медведя иногда видели в далеке. Так что смотрите в оба.

   - Спасибо, - ответил Даниил, принимая посох. - Мы справимся. Да… и в пещеру по дороге не заходите. Там поселилась семья волков.

   - Хорошо, спасибо за предупреждение, - ответил Осия.

    Они попрощались. Онисим и Осия зашагали вниз по склону, к тропе, ведущей к селению. Онисим что-то громко напевал, размахивая руками, а Осия шёл чуть позади, размеренно ступая. Вскоре их фигуры стали маленькими и скрылись за холмом.

   Даниил и Исаак остались одни с отарой.

   Около пятисот овец паслись на склоне. Старые матки с облезлой шерстью, молодые ярки, много баранов с закрученными рогами. Всё стадо двигалось лениво, но цепко, следуя за лучшими клочками травы. Даниил прошёлся вдоль отары, пересчитывая головы по привычке - тридцать семь, пятьдесят два, семьдесят один. Все на месте.

   - Перегоняем? - спросил Исаак, стоя рядом с ним и глядя вверх, туда, где склоны уходили в расщелину, ведущую к перевалу.

   - Ага, - кивнул Даниил. - Видишь вон ту седловину? Там трава гуще. Если успеем до вечера, овцы наедятся, а на ночь встанем лагерем у ручья. Я знаю там место - скала нависает, под ней сухо и ветер не достаёт.

   Исаак посмотрел на склон. Подъём был крутой, но овцы привыкли к таким переходам. Собаки, две лохматые дворняги, уже крутились вокруг стада, подгоняя отставших.

   - Ну что, погнали, - сказал Даниил, поднимая посох.

   Они двинулись. Исаак пошёл спереди, чтобы вести отару за собой, а Даниил замыкал, подгоняя отстающих. Овцы блеяли, цепляясь копытами за камни, но шли послушно. Собаки то и дело обегали стадо по бокам, не давая овцам разбредаться.

   Часа через два они вышли на более пологий участок. Солнце уже стояло высоко, припекало по-настоящему. Исаак остановился у ручья - узкой, но быстрой нитки воды, бегущей по камням. Овцы потянулись к воде, жадно пили, разбрызгивая влагу вокруг. Даниил присел на камень, снял куфию1 и вытер лоб.

   - Если так дальше пойдёт, к вечеру будем на месте, - сказал он, косясь на небо. Облаков почти не было, и ничто не предвещало дождя.

   Исаак тоже напился из ручья, умыл лицо и сел рядом с Даниилом.

   - Долго будем там стоять? - спросил он.

   - Пока траву не съедим. Дней десять, может, две недели. Потом пойдём ещё выше. Там уже осень скоро, снега ждать надо.

   Исаак молча кивнул. Ему нравилась эта жизнь - простая, без лишних тревог, когда день за днём ты просто идёшь за стадом, смотришь на небо, слушаешь ветер. После того, что случилось в пещере, после встречи с волками и с тем, что стояло за его спиной, эта простота казалась ему даром. Возможностью дышать и верить, не ища сложных ответов.

   Даниил хлопнул его по колену.

   - Отдыхай. Ещё час привал, потом пойдём дальше. А там уже и до вечера недалеко.

   Он лёг на траву, положив руки под голову, и закрыл глаза. Исаак посмотрел на него, потом перевёл взгляд на овец, которые разбрелись по берегу ручья, на собак, что разлеглись в тени куста, высунув языки, на горы, нависающие над ними, спокойные и древние. Где-то высоко кружила птица. Ветер пах травами и нагретой землёй.

   Исаак выдохнул и улыбнулся. Он знал, что ещё будут трудные дни. Будут дожди, холод, может быть, снова хищники. Но он знал и другое: что он не один. И не только Даниил рядом. Есть Всевышний, Тот, кого не видят глаза, но чувствует сердце.

   Он ещё раз произнёс, тихую короткую благодарственную молитву и поднялся, чтобы проверить, не отбилась ли от стада какая овца. Солнце поднималось всё выше, и впереди был долгий путь в горы.

  К вечеру Даниил и Исаак дошли до перевала. Солнце уже клонилось к закату, и длинные тени от скал легли на траву, делая её ещё более сочной и густой. Воздух здесь, на высоте, был прозрачен и напоён запахом полыни и нагретого за день камня. Трава действительно оказалась хорошей - мягкой, изумрудной, с редкими вкраплениями фиолетовых и жёлтых цветов. Овцы, утомлённые долгим переходом по каменистой тропе, едва ступив на зелёный ковёр, сразу же разбрелись по выгону, жадно вцепляясь зубами в сочные стебли. Слышался только мерный хруст и изредка блеяние отбившихся от маток ягнят.

   Ребята, скинув тяжёлые котомки с плеч, первым делом осмотрелись. Им нужен был ночлег, и взгляд Даниила сразу же отыскал скальный навес, что нависал над небольшой ложбиной. Он был похож на гигантский каменный козырёк, выщербленный ветрами и временем. Подойдя ближе, они убедились: там действительно было сухо и безветренно. Песчаный пол под навесом был ровным и чистым, а стены хранили тепло уходящего дня. Исаак одобрительно хмыкнул - за неделю стоянки это обещало быть надёжным укрытием от ночной сырости и внезапного горного дождя.

   Целую неделю они пасли овец здесь. Это была не просто работа, а целая жизнь, размеренная и спокойная. Дни текли один за другим, наполненные простыми, но важными заботами. Каждое утро начиналось с проверки отары - не отбилась ли какая овца, не пришёл ли зверь. Затем - долгий, неторопливый переход на свежие пастбища, где трава была особенно сочной. Ребята научились понимать язык овечьих колокольчиков, различать тревожный бой и спокойное позвякивание сытой скотины.

   Что ещё было хорошо - недалеко от их убежища располагалось горное озеро. Водоём был удивительно чистым и прозрачным, вода в нём казалась тёмно-синей из-за глубины, но на мелководье дно было видно до каждого камешка. Каждый день, ближе к полудню, когда солнце начинало припекать особенно сильно, они гоняли овец на водопой. Овцы, почуяв близость воды, сами оживлялись, сбивались в плотное стадо и, весело перебирая копытами, бежали к берегу. Там они жадно пили, заходя по колено в прохладную воду, а Даниил и Исаак садились на валуны, смотрели на гладь озера, отражавшую синеву неба, и слушали тишину, нарушаемую лишь плеском воды и птичьими пересвистами. Вода была холодная и купаться не хотелось, но помочить ноги и обтереться было приятно.

   В этой безмолвной гармонии было что-то древнее, почти ритуальное. Пастухи и овцы, скалы и небо - всё сливалось в единый живой организм. Исаак, обычно молчаливый, иногда напевал гортанные мелодии, которые, казалось, успокаивали даже самых беспокойных баранов. Даниил же чаще всматривался вдаль, туда, где горные вершины уходили в облака, и думал о том, как мало нужно человеку для счастья: сухой ночлег, сытная трава для скота, чистая вода и звёздное небо над головой.

   Вечерами, когда тени становились густыми, а воздух наполнялся прохладой, они возвращались под свой скальный навес. Разводили небольшой костёр из сухих веток и кизяка, который собирали днём. В котелке закипал чай из горных трав, собранных на склонах — он пах мятой, тимьяном и чем-то терпким, неизвестным. Сидя у огня, они почти не разговаривали, но это молчание не было тягостным. Оно было полным, как чаша, наполненная доверием и пониманием.

   Исаак сидел на камне возле костра, глядя, как танцующие тени выхватывают из темноты лицо Даниила. Ночь стояла тихая, только угли потрескивали да где-то в степи перекликались птицы. Исаак поворошил палкой костер, и сноп искр взлетел в черное небо.

   - Слушай, Даниил, - начал он, не оборачиваясь. - Я вот все думаю. В моем народе поют много. И в горе, и в радости. А что поют у вас? Какие песни вы поете, когда никто не слышит?

   Даниил долго молчал, глядя в огонь. Он сидел на корточках, подложив под себя старую шерстяную симлу1.

   - Разные, - ответил он наконец.  - Грустные поют, когда тяжело на душе. Быстрые, когда весело и хочется, чтобы душа развернулась.

   - Споёшь? - Исаак повернулся к нему. Глаза его блестели в отсветах пламени.

  Даниил усмехнулся и покачал головой.

     - Нет, Исаак. Не проси. Я плохо пою. Медведь на ухо наступил. У меня отец шутил: «Даниил петь будет - собаки разбегутся».

   Исаак рассмеялся, но настаивал:

   - Ну что ты. Петь плохо может только тот, кто не поет. Сердце свое открой - голос найдется. Ты же не в стане, где полно народа, а у костра. Для меня. Для друга.

   Даниил вздохнул, потер лицо ладонью. В его движениях чувствовалась неловкость, даже какая-то стыдливость. Он долго смотрел на огонь, будто искал там поддержки.

   - Ладно, - сказал он тихо. - Но ты сам напросился. Не вини потом.

   Он откашлялся, провел рукой по горлу и закрыл глаза. Первые звуки вышли неуверенно, почти шепотом. Но постепенно голос крепчал, наливался силой. Песня была негромкая, тягучая, как сама степь.

                  Ой, то не вечер, то не вечер

                  Мне малым-мало спалось

                  Мне малым-мало спалось

                  Ой, да во сне привиделось…

   Исаак замер, боясь дышать. Голос Даниила не был красивым в привычном смысле - чуть хрипловатый, с надрывом, с той особой хрипотой, которая не от природы, а от жизни. Каждое слово он тянул, как вытаскивал из себя нитку, и нитка эта была живая, горячая. В ней слышался холод утреннего тумана и тоска, которая не уходит, даже когда песня заканчивается.

   Когда Даниил смолк, Исаак долго молчал. Потом сказал тихо:

   - А говорил, петь не умеешь.

  Даниил открыл глаза, усмехнулся. В уголках его глаз блестела влага, но он быстро отвернулся к огню.

   - Это не я пел. Это мой народ через меня. Он умеет. А я так…

   Исаак кивнул. Он понял: такие песни не поют для похвалы. Их поют, 

 чтобы не забыть, кто ты есть. И чтобы тот, кто слушает, тоже запомнил.

- А быстрые?

Даниил улыбнулся.

    - А это даже не проси. Не смогу.

   Луна ярко освещала долину своим мягким светом. Вся отара была как на ладони. Собаки спокойно спали у ног хозяев.

   - Тишина то какая, - потянулся Даниил. – Всё я спать.

   Он встал на колени, поблагодарил Бога за прожитый день и постелив свою симлу, улёгся спать.

   За эту неделю они сроднились с этим местом. Каждый камень, каждый куст, каждый поворот тропы стали знакомыми. Они знали, где растёт самая сладкая трава, в какой части озера вода теплее, а где дует резкий ветер. Овцы тоже привыкли к новому распорядку: утром - широкий выгон, днём - водопой и отдых в тени навеса, вечером - сочный ужин и спокойный сон под охраной восьми пар зорких глаз.

   На седьмой день, когда солнце снова начало клониться к закату, окрашивая скалы в малиновый цвет, Даниил и Исаак поняли, что это место останется с ними навсегда. Не в памяти, нет - глубже. Оно впиталось в их кожу вместе с запахом травы, застыло в мышцах вместе с усталостью от долгих переходов, зазвенело в ушах вместе с мерным блеянием отары. И когда они наконец соберутся уходить, уводя овец вниз, в долину, они оставят здесь частицу себя - в тишине под каменным навесом, в отражении облаков на глади горного озера. А на смену им придут другие пастухи, и цикл повторится, как повторяется бег времени в этих древних, вечных горах.

   А потом пришла беда.

   Заканчивалась вторая неделя их смены. Ночь упала на пастбище плотным, почти осязаемым одеялом. Луна спряталась за тяжелыми тучами, и лишь редкие звезды пробивали черноту неба тусклыми искрами. Даниил спал чутко, привыкший к каждому шороху степи, но первым проснулся не он.

    Исаак, вздрогнул от внезапного, раздирающего тишину лая. Собаки, обычно спокойные и ленивые, теперь лаяли, сливались в яростный хор, полный тревоги и злобы.

   - Ты слышишь? - прошептал Исаак, толкая Даниила в плечо.

   Даниил уже сидел, вслушиваясь в ночь. Он не ответил, лишь нащупал в темноте нож и жезл. Сердце билось ровно, но где-то внутри уже закипала древняя, звериная настороженность. Собаки не лают просто так. Особенно в такую глухую пору.

  К лаю собак примешалось испуганное, срывающееся на визг блеяние овец. Звук доносился с дальнего края пастбища, где овцы сбивались в кучу, пугливо тычась друг в друга. В темноте слышалась возня - тяжелая, неспешная, будто кто-то большой ворочался среди скота. Исаак схватил факел и хотел бежать в глубь отары.

   - Не спеши, - тихо сказал Даниил. - Светом ты только напугаешь их сильнее. И себя выдашь.

   Он вышел из-под скалы первым. Собаки, завидев хозяина, заскулили, но не успокоились. Огромный пёс по кличке Тень рванулся в сторону пастбища. Даниил шагнул в ночь, прислушиваясь. Где-то там, в темноте, среди травы, происходило что-то неладное.

   Исаак подошел ближе, вглядываясь в темноту. Он ничего не видел, кроме смутных силуэтов овец, мечущихся по пастбищу. Но звуки становились отчетливее: глухое уханье, топот копыт, чей-то тяжелый, прерывистый вздох. Не волк. Волк работает быстро и бесшумно. Это было что-то иное - грубое, неуклюжее, но сильное.

   - Оставайся здесь, - бросил Даниил и двинулся в темноту.

   Исаак колебался лишь мгновение. Стыд ожег лицо горячей волной, и он, схватив в одну руку факел, а в другую нож, пошёл следом, спотыкаясь о камни. Овцы испуганно жались друг к другу, их шерсть взмокла от страха. Внезапно возня стихла. Наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Даниила где-то впереди.

   - Даниил? - позвал Исаак, чувствуя, как холодок ползет по спине.

   - Тихо, - раздался ответ почти рядом.

   Ночь обступила их со всех сторон, плотная и глухая, как войлок. Даже звёзды казались притушенными, будто кто-то накрыл небо мешковиной. Факел, который Исаак держал в руках, выхватывал из мрака лишь узкий круг пожухлой травы, да красноватые блики на мордах перепуганных овец, что сбились в кучу поодаль. Ребята стояли плечом к плечу, сжимая рогатины. Тепло от огня едва пробивало ночную сырость, ползущую от горного подножия.

   Исаак то и дело вскидывал голову, вслушиваясь в шорохи. Там, за границей света, чернели скалы, и ему всё чудилось, будто из их неровных провалов на него смотрят два желтых глаза.

   Сделав ещё пару шагов вперёд, они увидели растерзанных овец. Три овцы лежали на траве истекая кровью. Собаки лаяли в темноту, но оставались у ног хозяев.

   - Нужно развести здесь костёр, - сказал Даниил. – Это отпугнёт его если он вдруг вздумает вернуться.

   Исаак быстро стал в темноте искать сухой кизяк, ветки и всё что могло гореть. Через пятнадцать минут возле их уже горел небольшой костёр.

   Осмотрев следы на траве и земле, Даниил сказал:

    - Это медведь. Здоровый. Троих зарезал – четвёртую утащил с собой в горы.

    - Думаешь это ещё не всё? – спросил Исаак.

   Вокруг растерзанных туш овец воздух еще хранил терпкий запах крови, смешанный с тяжелым звериным духом. Даниил, стиснув зубы, подбросил в костер сухую ветку - огонь взметнулся, затрещал, отгоняя тени, но вместе с ними отгоняя и остатки надежды на спокойную ночь.

   - Он вернется, - глухо сказал Исаак, не столько спрашивая, сколько утверждая. - Зверь, попробовав овцы, не уйдет просто так.

   Даниил молча кивнул. Он думал об утренней погоне, о том, как придется идти по следу в горы. Медведь был старый, судя по размеру отпечатка, злой и голодный. Утащенная овца не насытит его надолго - через день-два он явится снова. И тогда уже не овцы, а они сами могут стать добычей, если упустить момент.

   Ветер переменился, потянув от гор. Где-то в вышине, над самыми верши-нами, прокричала ночная птица, и крик этот прозвучал одиноко и тревожно. Овцы завозились, забеспокоились, кто-то жалобно блеял. Даниил положил руку на плечо товарища, чувствуя, как тот мелко дрожит - то ли от холода, то ли от нервного напряжения.

   - Забудь про сон, - сказал он, вставая. - Я обойду стадо. А ты сиди здесь и следи за огнем. Если увидишь два огонька в темноте - кричи.

   Исаак сглотнул, поправил нож на поясе и кивнул. Костер затрещал громче, выстрелив снопом искр в черное небо. Оставалось уповать только на милость Всемогущего. Они понимали, что Господь не даст их в обиду, но всё же в груди был слабый холодок.

   Даниил сделал шаг из круга света, и тьма сомкнулась за его спиной, как вода. Факел в его руке плевался смоляным чадом, выхватывая из мрака сухие стебли травы, примятые овечьими копытами, и глубокие вмятины - медвежьи следы, уходящие к подножию гор. Он шел медленно, внимательно, стараясь ступать бесшумно, хотя ночной ветер и без того заглушал его шаги шорохом листвы. Каждый куст, каждый камень казался подозрительным, готовым обернуться косматой тушей. Даниил сжимал рогатину покрепче, чувствуя, как ладонь потеет о шероховатую рукоять.

   Обочина отары, где держались самые пугливые овцы, была пуста. Животные жались друг к другу, вздрагивая при каждом порыве ветра, но медведь не показывался. Земля здесь была изрыта копытами, перемешана с грязью, и среди этого хаоса отчетливо читались те самые следы - широкие, тяжелые, с глубоким пяточным оттиском и когтями, пропоровшими дерн. Зверь был огромен. Даниил присел на корточки, провел пальцем по краю следа - земля еще не затвердела. Десять, может, пятнадцать минут прошло с момента, как он утащил овцу. Значит, зверь сейчас либо пирует где-то в расселине, либо уже уснул сытым сном. Даниил надеялся на второе. Сытый зверь не вернется до утра.

   Он поднялся, окидывая взглядом линию горизонта, где скалы сливались с небом в одну бесконечную черноту. Где-то там, в каменистых лабиринтах, медведь сейчас рвал добычу, чавкал, лязгал костями, и эта мысль была отвратительна, но давала им время. Времени хватит, чтобы подготовиться к встрече. У них есть ножи, есть рогатины, есть огонь. Но есть ли у них решимость? Когда зверь весом в полтонны встанет на дыбы, заслонив собой утреннее небо, хватит ли сил не побежать, не бросить рогатину и не молиться о чуде?

   Даниил тряхнул головой, отгоняя лишние мысли. Он вернулся к костру, где Исаак сидел на корточках, сгорбившись, вглядываясь в темноту воспаленными глазами.

   - Ничего, - коротко сообщил Даниил, садясь рядом. - Ушел в горы. Но вернётся когда проголодается.

   Исаак кивнул, не поворачивая головы. Они сидели так, пока небо на востоке начало светлеть, пробиваться серыми, бледными полосами, разгоняя кромешную тьму. Собаки, до этого притихшие, снова заворчали, встали, насторожив уши. Овцы зашевелились активнее, почуяв приближение утра.

   Первые лучи солнца, еще прохладные и робкие, коснулись верхушек скал. Туман поднялся от земли, окутал пастбище молочной дымкой, и в этой дымке мир стал зыбким, чужим, нереальным. Медвежьи следы были хорошо видны - они тянулись от места расправы, чернея глубокими вмятинами, и уходили в горы, туда, где склон становился круче, а кусты выше. Дорога была пряма, как стрела.

   Даниил поднялся первым, разминая затекшие ноги. Он подбросил в догоравший костер сырые ветки, чтобы больше было дыма, и дым этот потянулся вдоль следа, указывая путь.

   Они направились к месту, где овцы сбились в кучу, дрожа и испуганно глядя на людей. Земля была истоптана. Одна овца лежала у самого частокола - разорванная, уже остывшая. Две другие валялись чуть поодаль. Следы медведя были отчётливы: огромные лапы вдавили грязь на добрую ладонь в глубину, когти оставили глубокие борозды на земле.

   - Матёрый, - выдохнул Даниил, присаживаясь на корточки. - Смотри, какой шаг. Он не бежал, он шёл. Чувствовал себя хозяином.

   Исаак молча кивнул. Он знал этих зверей. Старые медведи, потерявшие страх перед человеком, становились настоящим проклятием для пастухов. Они не просто крали овец - они убивали ради забавы, оставляя тушки гнить. Такой зверь мог за ночь уничтожить всё стадо, а потом вернуться через неделю, чтобы добить тех, кто выжил.

   - Надо идти за ним, - сказал Исаак. - Он не ушёл далеко. Сытая скотина ложится рядом с добычей. Он будет спать до вечера, а потом снова придёт. Если мы не успеем сегодня, завтра будет поздно. Оставлять его нельзя. Завтра он придет за новой овцой, послезавтра за нами.

   Даниил поднялся, вытер руки о штаны. В глазах его мелькнула тень сомнения, но он быстро подавил её. Они взяли рогатины - длинные, окованные железом колья, которые в руках умелого охотника могли остановить даже льва. Он проверил нож на поясе, поправил топор за спиной. Исаак нёс лук с колчаном - стрелы он наконечил медными жалами, намазанными овечьим салом, чтобы не ржавели и глубже входили в плоть. Даниил так и не смог научиться стрелять из него. А Исаак управлялся с ним очень хорошо. Попадая в цель с двадцати шагов.

   Исаак встал, шагнул к товарищу. У него было лицо человека, который принял неизбежное, - спокойное, сжатое, с глубокими тенями под глазами.

   - Пойдем, - ответил он коротко.

   Они повернулись лицами к восходящему солнцу, накрыли голову куфиями и закрыли глаза.

- Господь, - произнёс Исаак. – Сегодня ночью Ты был милостив к нам. Зверь не зарезал много овец, а всего лишь четыре. Но мы понимаем, что если его не остановить, он принесёт нам много горя, а если не нам, то тем, кто придёт после нас.  Поэтому просим Тебя. Благослови нас на это дело. Дай нам твёрдости духа и силу тела, чтобы мы могли остановить его. Пойди вместе с нами. И отдай этого зверя в наши руки. Аминь.

   - Аминь, - повторил Даниил.

   Собаки, взяв след, взволнованно заскребли лапами, заскулили, готовые броситься вперед. Даниил глянул вверх, на гребень, где среди деревьев темнела расселина - похожая на зияющую рану в каменной плоти. Оттуда, с высоты, ночной ветер принес запах добычи. Медведь был там, затаился, спит и копит силы, и они идут к нему сами, в его владения, где он хозяин.

   Но назад дороги не было. За ними были овцы и стадо, их работа, их хлеб, их жизнь, которую они не собирались отдавать без боя. Даниил переглянулся с Исааком, и в этом коротком взгляде поместилось все - страх, решимость и вера, что у них всё получится.

   - Пошли, - бросил Даниил, и они шагнули вперед, в горы, по медвежьему следу, навстречу утру и зверю.

   Горы встретили их тишиной. Не той мирной тишиной, что бывает после дождя, а настороженной, когда птицы замолкают, чувствуя хищника. След вёл в гору. Кровь на траве и камнях была отчётливо видна и вилась вверх в неизвестность.

   Даниил шёл первым, внимательно глядя под ноги. Следы были чёткими: медведь не прятался. Он шёл своей тяжёлой походкой, время от времени останавливаясь, чтобы обнюхать добычу.

   На одном из кустов, они увидели шерсть.

   - Ему лет двадцать, не меньше, - прошептал Исаак, трогая шерсть пальцами. - Видишь, как седина пошла? Старый и огромный.

   Через час ходьбы они вышли к поляне. В центре её лежало огромное тело, и сначала Даниил подумал, что это ещё одна убитая овца, но потом разглядел: это был сам медведь. Он спал, растянувшись на спине, лапы раскинуты в стороны, брюхо вздымалось ровно и глубоко. Шкура его была в шрамах - память о старых драках с соперниками и охотниками, которым удалось уйти. Но сейчас зверь был беззащитен, как ребёнок.

   Исаак поднял руку, останавливая Даниила. Они достали ножи и начали обходить поляну, изучая направление ветра. Ветер дул от медведя к ним - это было хорошо. Но старый зверь мог проснуться в любую секунду.

   - Бей из лука, - одними губами сказал Даниил. - В шею. Если промахнёшься - он успеет встать.

   Они, осторожно ступая, приблизились к зверю на возможно близкое расстояние, где хищник не мог их почувствовать.

   Исаак снял лук, наложил стрелу. Тетива натянулась с тихим скрипом. Он прицелился в место, где шея переходит в плечо, и выдохнул. Мгновение длилось вечность. Но что-то пошло не так - возможно, мелькнула тень птицы, возможно, хрустнула ветка под ногой. Медведь открыл глаза.

   Он не взревел. Он молниеносно перекатился на лапы, встал, встряхнулся - огромный, выше человека в холке. Кровь на морде запеклась коркой, но глаза горели ясной злобой. Он смотрел прямо на Исаака, и в этом взгляде не было страха.

   - Стреляй! - крикнул Даниил, бросаясь вперёд с рогатиной.

   Стрела сорвалась, свистнула, ударила медведя в бок, но скользнула по рёбрам, не войдя глубоко. Зверь взревел - низко, гулко, так, что в груди у обоих охотников отозвалось дрожью. Он рванул к Исааку, но Даниил успел подставить рогатину, уперев её концом в землю. Медведь налетел на остриё, и оно вошло ему в грудь, пробив шкуру.

   Но зверь был слишком силён. Он рванул в сторону, вырвав рогатину из рук Данила, и она осталась торчать в его теле, как заноза. Кровь хлынула по бурой шерсти, но медведь не упал. Он развернулся, замахнулся лапой, и удар пришёлся Даниилу в плечо и проскользив по спине, оставил разорванные борозды на теле. Даниил отлетел на несколько шагов, ударившись спиной о камень на мгновение потеряв ориентацию и сознание.

   Зверь кинулся за ним следом и в мгновение ока оказавшись рядом, подмял Даниила под себя, раскрыв огромную пасть, в которой обнажились жёлтые огромные клыки. Даниил закрыл глаза и всеми силами старался оттолкнуть эту махину от себя.

   «Вот и всё, - пронеслось в голове. – Прощайте Вика, дети, Исаак и Авраам».

   Боль в плече и спине не давала вздохнуть, а жёлтые клыки лязгнули у самого носа.

   Исаак выхватил топор, но он понимал: против этой махины у него нет шансов в ближнем бою. Тогда он закричал и с размаха бросил в медведя топор отвлекая зверя, надеясь заставить его преследовать себя. Топор попал зверю прямо в хребет. Медведь взревел, повернулся, шагнул к Исааку, но вдруг споткнулся - рогатина, торчащая из груди, зацепилась за камень. Зверь рухнул на передние лапы, опять раздался рёв от боли и ярости.

   Даниил, превозмогая боль, поднялся. Он выхватил нож, подбежал сзади и, выбрав мгновение, всадил клинок медведю в основание черепа, туда, где кончается шейный позвонок. Тело зверя напряглось, выгнулось дугой, а потом обмякло, повалившись на бок.

   Над поляной повисла тишина. Только дыхание побеждённого зверя, выходящее последним хрипом, и тяжёлое, рваное дыхание людей. Исаак подошёл к лежащему зверю и толкнул его рогатиной. Медведь не пошевелился. Он повернулся к другу.

   Даниил осел на землю и опёрся спиной о камень, зажимая плечо. Кровь сочилась сквозь пальцы и капала на землю, но он смотрел на мёртвого врага и молчал.

   - Слава Богу, - выдохнул Исаак. - Справились.

   Даниил посмотрел в небо, где уже высоко стояло солнце. Утро только начиналось, но казалось, что прошёл целый день. Кровь из разорванного плеча текла по спине, согревая своим теплом тело.

   Исаак, прихрамывая, подошёл к нему, присел рядом. Они сидели так - двое мужчин среди камней, рядом с мёртвым медведем, и молчали. Слова были не нужны. Бог услышал их молитву.

   Исаак опустился на колени на влажную землю, рядом с Даниилом, сложил руки и прошептал благодарственную молитву. За то, что живы. За то, что стадо будет спасено. За то, что матёрый зверь больше никогда не придёт в их овчарню.

   Даниилу показалось что мир перевернулся. Он старался схватиться за ускользающее сознание, но стал проваливаться в темноту.

  Последнее что он услышал – это голос Исаака.

   - Брат, смотри на меня. Не закрывай глаза. Ты слышишь?

    И мир погрузился во тьму.

   Даниил открыл глаза и сразу услышал множество голосов. Повернув голову, он увидел, что находится дома, в стане. Авраам сидел рядом и молился Всевышнему, склонив седую голову и шепча слова молитвы. Закончив молиться, он поднял глаза на Даниила и тяжело вздохнул.

   - Очнулся наконец, - голос старца был сухим, но в нём чувствовалась скрытая тревога. - Думали уже, что не вернёшься к нам. Исаак нёс тебя на себе, волочил на самодельных носилках до самого дома, после того как медведь разодрал тебе спину. Когда он донёс тебя до становища, в тебе еле теплилась жизнь - ты потерял столько крови, что даже старуха Асия, видавшая всякое, покачала головой и сказала, что всё в руках Вседержителя.

   Авраам помолчал, разминая занемевшие пальцы. В шатре пахло сушёными травами и дымом очага. Где-то снаружи кричали дети, перекликались женщины, и этот обычный шум становища казался Данилу сейчас невероятно далёким, будто доносился из другого мира.

   - Ты хоть понимаешь, какую глупость вы сотворили? - голос Авраама стал жёстче. - Вдвоём отправились на матёрого зверя. Вы что, охотниками заделались? Исаак пастух, он должен пасти скот, а не рогатину таскать. А ты, Даниил, хоть и крепче его, но тоже не медвежатник. Зверь тот старый был, хитрый. Он неспроста к нашим тропам вышел - голод гнал его. А вы двое, стало быть, решили его уму-разуму поучить. И чем кончилось? Исаак еле руки не оторвал, когда волок тебя через горы. У него ладони в кровь стёрты, он теперь дня три ничего в руки брать не сможет. А у тебя спина исполосована так, что и заплатку поставить негде.

   - Если бы мы не разобрались с ним, он бы пришёл снова и резал бы овец, – прохрипел Даниил.

   Он попытался приподняться, но резкая боль в спине пронзила его насквозь, и он со стоном опустился обратно на подстилку. Авраам покачал головой и продолжил, уже спокойнее:

   - Лежи, не пытайся вставать. Асия сказала, что если будешь ворочаться, раны откроются снова, и тогда уже точно не остановить кровь. Она приложила к твоей спине какую-то свою мазь - пахнет от неё так, что хоть из шатра беги, но действует. Говорит, что если лихорадка снова не схватит, то через седмицу встанешь. А пока лежи и думай о своей глупости.

   Авраам подбросил в очаг несколько веток, и пламя вспыхнуло ярче, осветив его морщинистое лицо. Старец смотрел куда-то в огонь, и мысли его были где-то далеко.

   - А насчёт зверя… вам нужно было перегнать отару в другое место. Он бы за вами не пошёл. На чужую территорию он бы не позарился. Я ведь не просто так ругаю тебя, Даниил. Я за вас боюсь. Вы - молодые, вы - будущее нашей общины. Исаак сын обетования. Он моя кровь и плоть. Всевышний обещал, что через него произойдёт народ весьма великий. Поэтому ему нельзя так рисковать. Ты- сильный, работящий, умеешь обходиться и со скотом, и с людьми. А вот ума у вас обоих, выходит, мало. Медведь - не волк, его голыми руками не возьмёшь. На медведя ходят, втроём, а то и вчетвером, с собаками. А вы двое пошли в горы как на прогулку. Исаак рассказывал, медведь задрал четыре овцы. Но случайность ли это? Господь недаром послал вам это испытание. Может для того, чтобы вы поняли, что сила и знания по отдельности ничего несто́ят, если нет смирения и осторожности.

   Даниил молчал, вглядываясь в лицо старика. Авраам был не просто старейшиной - он был голосом опыта, голосом тех, кто пережил и голод, и холод, и зверя. И сейчас в его словах звучала не злость, а боль от того, что молодые не слушают старших.

   - Я велел Исааку отдыхать, - добавил Авраам. - Он не спал двое суток, пока мы отхаживали тебя. Молился, сидел рядом, менял повязки. Когда ты лишился чувств, он тащил тебя через горы, останавливаясь каждые несколько шагов, чтобы перевести дух и проверить, дышишь ли ты. Стёр руки в кровь, но не оставил тебя.

   Даниил почувствовал, как защипало в глазах. Он отвернул лицо к стене шатра, чтобы старик не заметил его слабости, но предательская влага всё равно выступила на ресницах.

   - Не плачь, - сказал Авраам, и голос его смягчился. - Ты живой, и это главное.

Ты только поправляйся и больше не делай глупостей. Слышишь меня?

   - Слышу, - едва выдавил из себя Даниил.

   - Вот и ладно. - Авраам поднялся с колен и похлопал его по плечу, стараясь не задеть спину. - Отдыхай. Завтра придёт Асия менять повязки.

   Даниил попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой - от боли и от стыда. Он снова повернул лицо к стене и закрыл глаза, чувствуя, как тело начинает гореть в такт пульсу. Лихорадка подступала, но мысль о том, что завтра он проснётся и увидит знакомые лица, согревала сильнее любого лекарства.