Глава 18, Потоп

   Даниил сидел у входа в шатер, прислонившись спиной к грубой ткани, и смотрел, как солнце медленно поднимается над горизонтом, обещая очередной знойный день. Он снова коснулся повязки на плече - под ней стягивалась новая кожа, розовая и нежная, как у младенца. Медведь оставил глубокие борозды, но Авраам сказал, что Господь послал ангела, чтобы тот не дал зверю растерзать Даниила.

   После того, как его подрал медведь, прошло уже две недели. Раны заживали, но каждая перемена погоды отзывалась в теле глухой, тягучей болью, напоминавшей о когтях и горячем дыхании.

   Авраам возвращался из пустыни каждый день к полудню. Он был стар, но спина его оставалась прямой, а шаг — твердым. Глаза его горели огнем, который не могли погасить ни годы, ни песок. Он подходил к Даниилу, садился рядом и молчал. Иногда он клал руку на его здоровое плечо и тихо говорил:

   - Господь испытывает тех, кого любит. Ты не забыт Даниил. Ангел, который заградил вас перед волками в пещере, был всегда рядом.

   Даниил слушал и верил - здесь, среди шатров и овец, вера приходила сама собой, без усилий.

   Исаак, которому уже исполнилось почти тридцать девять лет, был прост, но в глазах его уже светилась та же глубина, что и у отца. Он приносил Даниилу воду, свежие фиги и лепёшки, а вечерами, когда спадала жара, они сидели у костра, и Исаак расспрашивал его о мире, который остался в памяти Даниила. Даниил рассказывал ему о городе, где дома касаются неба, а люди живут в них как муравьи. Исаак слушал, качал головой и улыбался.

    - Там, наверное, Бога не слышно, - говорил он.

   И Даниил понимал: возможно, он и сам пришёл сюда, чтобы услышать о Нём.

   Даниил сидел у входа в шатёр и смотрел, как дети, сыновья и дочери других кочевников, носятся между шатрами, поднимая пыль. Смех их был таким лёгким, что казалось, он может поднять человека над землёй. Даниил вспомнил Дашу - она смеялась так же звонко, когда он учил её кататься на велосипеде.       Максим был серьёзнее, он смотрел на отца исподлобья и задавал вопросы, на которые у Даниила не было ответов. Может, теперь они научились находить ответы сами. Может, мать рассказала им правду: что их отец не пропал - у него была своя дорога. Они, наверное, уже взрослые и учатся в школе. Он находился здесь уже четыре года и всё реже вспоминал жену Вику. Её лицо постепенно стиралось из памяти.

   Авраам каждый день на рассвете ходил в пустыню говорить с Господом, а после приходил к нему справиться о здоровье. Старик садился на корточки у входа в шатер Даниила, и они молча смотрели на расстилающуюся внизу долину. В этом молчании было нечто большее, чем в словах. Оно было наполнено терпением песка, выдерживающего любой ветер, и мудростью одиноких скал. Иногда Авраам, не глядя на него, говорил:

   - Господь видит твое терпение. Твои дети под защитой.

   Даниил не спрашивал, откуда он знает, просто кивал, чувствуя странное облегчение. После этих слов жгучая тоска по Даше и Максиму немного отпускала, превращаясь из острой боли в тихую, привычную тяжесть у сердца.

   Сегодня утром Авраам ушёл в пустыню раньше обычного.

   Подошёл Исаак, сел на корточки напротив.

   Исаак был всегда рядом. Взрослый, загорелый мужчина, он любил говорить с Даниилом. Он приносил ему свежую воду, а иногда - пригоршню сладких фиников или свежеиспеченную лепешку.

   По вечерам, когда спадала дневная жара, Даниил понемногу начинал выходить из шатра. Он садился на большой плоский камень у края стойбища и наблюдал за жителями большой семьи. За Хеттурой, ловко управляющейся у очага. За служанкой Ниедой, чьи глаза всегда были потуплены. За бегом и играми детей - тех самых, что напоминали ему о его собственных. Он ловил себя на мысли, что начинает различать их характеры, понимать заливистый смех одного и задумчивую молчаливость другого. Эта жизнь, простая и цикличная, как смена дня и ночи, начинала обволакивать его. В ней был ритм, покой, отсутствие той бешеной гонки, что осталась там, в прошлой жизни, за гранью памяти.

   Однажды, когда Авраам вернулся из пустыни, его лицо было озарено ка-ким-то внутренним светом, строгим и решительным. Он не подошел к Даниилу сразу, а долго говорил что-то Хеттуре. Та замерла, потом медленно, по-шла к шатру. Вечером Исаак пришел к Данилу с грустным лицом и сказал:

   - Ну вот и всё.

   - Что всё? – Даниил испугался за друга.

   Исаак рассмеялся.

   - Да ничего. Я пошутил. Отец сказал, что мне пора жениться. Так что всё.

Прощай холостяцкая жизнь. Здравствуй новая.

   - Я рад за тебя Исаак. И кто она?

   - Не знаю. Отец сказал, что она будет из нашего рода и с родины отца. Но кто – неизвестно.

                                                            *  

   На следующий день, едва солнце окрасило небо в бледно-розовый цвет, у шатра Авраама собрался караван. Десять верблюдов, уже стояли на коленях, готовые принять груз. Погонщики, молчаливые и суровые люди в длинных полотняных одеждах, проверяли упряжь и подпруги. Старый и верный слуга Елиезер, стоял рядом с хозяином, принимая последние наставления.

   Авраам выглядел торжественно и строго. Он самолично пересчитал мешки с дарами. Там были золотые кольца тонкой работы, массивные браслеты с чеканным узором, серьги с камнями, что ловили свет и горели изнутри. Тяжёлые ткани, расшитые серебряной нитью, свернутые в тугие рулоны, лежали поверх тюков с финиками и сушеным мясом. Отдельно, в кожаном мешке, хранились четыре сосуда с благовониями - смирна, ладан и мирра, стоимость которых могла бы прокормить небольшое селение целый год.

   Старый Елиезер внимательно слушал каждое слово господина. Авраам говорил негромко, но голос его звучал твердо:

   - Не бери жену сыну моему из дочерей ханаанских, среди которых я живу. Но пойди в землю мою, на родину мою, и оттуда возьми жену Исааку.

   Он положил руку на плечо слуги и добавил:

   - Господь Бог неба пошлет ангела Своего пред тобою, и ты возьмешь жену сыну моему оттуда. Если же не захочет идти женщина с тобою, то будешь свободен от клятвы сей; только сына моего не возвращай туда.

   Слуга поклялся исполнить волю господина. Он знал, какую ценность представляют эти дары, и понимал, какую надежду возлагает на него Авраам. Исаак, наследник обетования, должен был получить жену не из местных, не из тех, кто поклоняется истуканам из камня и дерева, но из рода самого Авраама, из той земли, откуда Господь вывел его много лет назад.

   Последние приготовления заняли не больше часа. Нози́ма, служанка, вышла из шатра и, не говоря ни слова, подала Елиезеру небольшой узелок с хлебом и кувшин с водой для первого перехода. В глазах ее стояла тревога, но она молчала. Она знала, что господин ее слышит Бога, и что путь этот благословен.

   Даниил стоял неподалеку, опираясь на посох. Раны его уже почти затянулись, и он мог ходить без посторонней помощи. Он смотрел, как верблюды поднимаются, вытягивая длинные шеи, как погонщики занимают свои места, как старый раб последний раз оглядывается на шатры. Исаак подошел к Даниилу и стал рядом.

   - Ты думаешь, они найдут? - спросил Исаак тихо.

   - Найдут, - ответил Даниил. - Если Бог послал, найдут.

   Исаак помолчал, глядя вслед уходящему каравану. Верблюды уже перестраивались в цепочку, и первый из них, самый крупный, уверенно ступал на тропу, уходящую на северо-восток. Пыль медленно оседала за ними, скрывая фигуры погонщиков в легкой золотистой дымке.

   - А ты бы хотел вернуться? - вдруг спросил Исаак, повернувшись к Даниилу. - В свой дом, к своим детям?

   Даниил долго молчал. Где-то далеко, в будущем, остались Даша и Максим. Семь лет - большой срок. Максим уже наверняка стал выше ростом, а Даша, может быть, уже перестала заплетать косы. Он часто представлял их лица, но с каждым месяцем черты становились все более размытыми, словно их накрывал тонкий слой песка, который ветер приносил из пустыни.

   - Конечно хотел бы, - ответил он наконец. – Но здесь я научился дышать иначе. А там… там, наверное, я уже не помещусь.

   Исаак не понял этих слов до конца, но переспрашивать не стал. Он просто кивнул и остался стоять рядом, провожая взглядом караван, который уносил с собой часть их надежд и тревог.

   Верблюды шли мерным шагом. Впереди их ждали многие дни пути через земли, где реки пересыхали, а ночи были холодны, как лезвие ножа. Погонщики знали дорогу: они уже ходили с Авраамом из Ура Халдейского в Ханаан. Теперь им предстояло пройти этот путь в обратную сторону, но с иной целью.

   Старый слуга Елиезер сидел на верблюде, покачиваясь в такт шагам. Он перебирал в памяти слова господина и мысленно молился, чтобы Господь указал ему ту самую девушку, которую предназначил для Исаака. Он знал, что не имеет права ошибиться. Слишком многое стояло на кону: продолжение рода, обетование, надежда на будущее, которое должно было родиться от этого брака.

   К вечеру первого дня караван остановился у небольшого колодца. Погонщики напоили верблюдов, сами напились и, разведя костер, сели ужинать. Елиезер отошел в сторону и, став лицом на восток, воздел руки к небу. Губы его шевелились в беззвучной молитве. Он просил знака, просил, чтобы встреча была назначена свыше, чтобы он узнал ту, что станет женой господину его Исааку.

   Ночь опустилась на пустыню тихо и быстро, как тяжелая завеса. Звезды зажглись одна за другой, крупные и близкие, словно до них можно было дотянуться рукой. Верблюды, уложенные на отдых, жевали жвачку и изредка фыркали. Караван спал. Но старый раб долго еще сидел у затухающего костра, глядя в огонь и веря, что Господь не оставит его и направит стопы его к цели.

   Утром, едва рассвет окрасил края неба, караван снова тронулся в путь. Впереди была Месопотамия, город Нахора, и судьба, которая уже ждала их там, у колодца, в час, когда женщины выходят за водой.

   Вечер опустился на стан. Поужинав и поблагодарив Бога за пищу, Авраам сказал:

    - Дети мои. Сегодня я расскажу вам о потопе, который Вседержитель навёл на людей по всей земле. И всё это из-за того, что умножились их грехи.

   Собрав вокруг себя детей, домочадцев и всех, кто был под его шатром, позвав Даниила и Исаака, Авраам поднял руки к небу и заговорил голосом, полным глубокой печали и священного трепета, и продолжил.

   - Слушайте меня, сыны мои и дочери, ибо слово Господа пришло ко мне в ночной тишине, когда звёзды мерцали, как слёзы над грешным миром. Я видел видение: воды поднялись выше гор, и всё, что дышало, погибло. Только Ной, праведный муж, и его семейство были спасены в ковчеге. Но прежде, чем это случилось, люди забыли Создателя: они творили насилие, крали, лгали, поклонялись камням и деревьям, и не осталось в них ни капли стыда. Земля наполнилась злобой, как чаша переполняется ядом.

   Вокруг затихли. Ветер колыхал полог шатра, и тени плясали на лицах слушающих. Авраам продолжил:

    - Господь сказал мне: „Авраам, расскажи народу Моему, что Я терпелив, но правосудие Моё не дремлет. Как пастырь не оставит овцу, так и Я не оставлю тех, кто ищет Меня. Но те, кто упорствует в беззаконии, будут смыты волнами гнева Моего“. И я спросил: „Господи, неужели нет надежды?“ И голос ответил: „Есть. Сотвори заповеди Мои в сердце своём и научи им детей своих. Пусть каждый дом станет ковчегом веры, и тогда праведность спасёт вас от погибели“.

   Он сделал паузу, и в тишине слышно было, как где-то вдали завыл шакал.

   - Потоп, о котором я говорю, - это не просто вода, - продолжал Авраам. - Это отделение от Бога. Когда человек отвергает свет, он тонет во тьме. Но милость Вседержителя велика: Он дал Ною сто двадцать лет для проповеди, чтобы люди покаялись. И никто не внял. Так и мы, если не обратимся, погибнем не от воды, но от собственной гордыни.

   Тут один из пастухов, старый Бенхоми, поднял руку:

   - Господин мой, но как же нам жить, чтобы избежать гнева? Ведь вокруг нас народы, которые чтут идолов и не знают Твоего Бога?

   Авраам посмотрел на него с теплом в глазах:

   - Бенхоми, верный раб мой, ответ прост и труден одновременно: любите Господа всем сердцем, всею душою и всей крепостью. Делайте добро, кормите голодного, утешайте плачущего, ибо каждое милосердное дело - это кирпич в стене, защищающей от потопа. И помните: не родом мы спасаемся, а верою. Я сам был язычником, но Бог призвал меня из Ура Халдейского, и я пошёл. Так и вы можете пойти за Ним.

   Ной стоял на вершине холма, вглядываясь в безоблачное небо. Вот уже сто лет он слышал этот голос - тихий, но настойчивый, как гул подземных вод. Голос велел строить. Строить там, где никогда не было дождя, где реки пересыхали до дна, а земля трескалась от зноя.

   Он начал с кипарисов. Сыновья рубили деревья в далекой роще, тащили на лошадях бревна через пустошь. Сим был силен, как молодой бык, Хам - ловок и быстр, Иафет - терпелив, как сама земля. Они не спрашивали зачем. Они верили отцу.

   - Безумец! - кричали прохожие, когда Ной размечал днище ковчега на триста локтей в длину. - Ты строишь корабль в пустыне!

   Смех летел с городских стен, катился по пыльным улицам, застревал в колючках терновника. Женщины в дверях домов качали головами, торговцы на рынке слагали о нем обидные песни. Но Ной не слышал. В ушах его шумел иной звук - плеск будущих вод, треск ломающихся скал.

   Год за годом рос ковчег. Бревна смолили, щели конопатили, трюмы делили на отсеки. Люди приходили поглазеть, как на цирк. Мальчишки бросали камни в спину Ною, старики плевали под ноги.

   - Где твой потоп, пророк? - хохотали они. - Небо чисто, как стекло!

   Хам однажды вечером не выдержал:

  - Отец, может, мы ошиблись? Девяносто лет прошло. Ни облачка.

      Ной обернулся. Глаза его были спокойны, как вода в глубоком колодце.

      - Я слышу шум дождя, сын. Он ближе, чем ты думаешь.

      Иафет подбросил в огонь сухую ветку.

       - Но люди правы. Когда же?

       - Они правы только в том, что родятся и умрут, - тихо сказал Ной.

       - Господь дал им сто двадцать лет на покаяние. Срок почти истек.

      Семь последних дней вошли в историю беззвучно. Ной закончил кровлю. Внутри ковчега пахло свежим деревом и смолой. Жена Ноя носила корзины с зерном, невестки укладывали семена в глиняные кувшины.

   Ной закончил строить ковчег и отложил киянку, которой забивал деревянные гвозди в доски. Работа была окончена. Ковчег стоял подпёртый брёвнами. На следующее утро, когда взошло солнце, Ной услышал вдалеке рёв слонов. Все его сыновья и невестки бросились к борту - посмотреть на то, что происходило за стенами ковчега.

   Сначала из-за холма показались слоны. Их было трое: огромный самец с пожелтевшими бивнями, самка чуть поменьше и совсем маленький слонёнок, который то и дело тыкался хоботом в бок матери. Они шли медленно, но уверенно, не сворачивая с пути. Ной смотрел на них и чувствовал, как в груди поднимается странная смесь гордости и тревоги. Гордости - потому что он сделал то, что велел Господь. Тревоги - потому что теперь начиналось самое главное.

   Следом за слонами появились львы. Две молодых особи самец с облезлой гривой, но с крепкими лапами и львица. Они не рычали, не огрызались, не пытались напасть на слонов. Просто шли, опустив головы, будто понимали, что сейчас не время для охоты. За львами, чуть поодаль, брели жирафы - их длинные шеи покачивались в такт шагам, а пятнистые бока блестели от утренней росы. Ной насчитал пять жирафов, хотя не был уверен, что их должно быть именно пять. Он уже сбился со счёта в тот день, когда ангел явился ему во сне и перечислил все виды.

   - Отец, - крикнул Сим, старший сын. - Они идут к нам со всех сторон!

   Ной обернулся и увидел, что земля действительно наполняется движением. С востока тянулись вереницы антилоп и газелей, их копыта выбивали дробь по высохшей траве. С запада, со стороны леса, выходили медведи - два бурых и два чёрных. С юга летели птицы. Сначала их было мало - десяток, другой. Но чем ближе подходили животные, тем больше птиц сгущалось в небе. Вороны, орлы, голуби, цапли, какие-то маленькие птахи, которых Ной никогда не видел. Они кружили над ковчегом, садились на крышу, на борта, на брёвна, которыми был подпёрт корпус. Одна синица уселась прямо на плечо Ноя и начала чистить перья, словно это было самое обычное дело.

   - Не двигайся, отец, - прошептал Хам. - Она не боится.

   - Никто теперь не боится, - ответил Ной. - Все знают, что это последний день.

   Животные подходили к ковчегу парами. Ной заметил это не сразу, а только когда увидел двух волков — серого и белого — которые остановились у самого трапа и терпеливо ждали, пока стоявший перед ними бык уступит дорогу. Бык был огромен, с широкими рогами, покрытыми мхом. Он тяжело дышал, но не мычал, не бил копытом. Рядом с ним стояла корова - его пара. Они вошли на ковчег первыми из тех, кто мог ходить. А до них уже ползли змеи, ящерицы и черепахи. Их собрал Иафет, младший сын, который не боялся брать в руки даже самых скользких тварей. Он уложил их в специальные ящики с соломой, которые сколотил накануне.

   Ной спустился вниз по трапу и пошёл вдоль строя животных. Он гладил лошадей по мордам, трогал мягкие уши кроликов, смотрел в глаза оленям. В каждом взгляде он видел одно и то же - покорность и ожидание. Ни одна тварь не рычала, не кусалась, не брыкалась. Даже дикие кабаны, которые обычно злее любого зверя, спокойно зашли в отведённые им загоны и улеглись на солому.

   Ковчег напоминал Эдемский сад, где все животные были подчинены человеку и слушались его как Творца.

   К полудню земля уже опустела. Там, где час назад толпились тысячи животных, царила мёртвая тишина. Только ветер шевелил сухую траву да где-то далеко, на горизонте, собирались тучи. Ной поднялся на верхнюю палубу и огляделся. Всё было готово. Сыновья заперли последние клетки, невестки разложили по мешкам зерно и сушёные фрукты. Женщины работали молча, изредка переглядываясь. Они знали, что через несколько часов ковчег покинет эту землю навсегда.

   Ной обернулся к небу. Тучи сгущались с пугающей быстротой, и ветер уже не просто завывал - он ревел, как раненый зверь. Первые капли дождя упали на лицо Ноя. Они были тёплыми, почти горячими, будто сама земля выдыхала последнее тепло.

   - Пора, - сказал Ной и повернулся к трапу.

   Но тут он заметил что-то странное. У самого входа в ковчег стоял небольшой пёс с рыжей шерстью, подпалинами на лапах и умными глазами. Он не был ничьей парой. Он стоял один и смотрел на Ноя так, будто ждал разрешения подняться.

   - Ты почему один? - спросил Ной.

  Пёс тявкнул и махнул хвостом. Ной нахмурился. Он помнил, что Господь велел брать по паре.

   Но этот пёс пришёл сам, без спутника. Может быть, его пара погибла по дороге? Или её просто не было? Ной оглянулся на горизонт - никого.

   - Заходи, - сказал он тихо. - Раз уж пришёл.

   Пёс вбежал по трапу, прямо сквозь дождь, и скрылся внутри ковчега. Ной поднял трап следом за ним и захлопнул тяжелую дверь.

   В тот же миг небо разверзлось. Дождь обрушился стеной - такой плотной, что стало темно, как ночью.

   Вода поднималась медленно, но неумолимо. Сначала она просто лизала берега рек, смывая детские игрушки, оставленные на песке, и унося в мутную рябь забытые в траве сандалии. Люди смотрели на небо, на низкие, свинцовые тучи, которые не разгонял ветер, и говорили друг другу:

   - Это просто дождь. Переждём.

   Они запирались в домах, зажигали свечи, и слушали, как барабанит вода по крышам. Но эта вода не прекращалась.

   На второй день улицы превратились в каналы. Те, кто жил в низинах, перебирались повыше, забирая с собой узелки с самым ценным. В городе перестали работать люди. Дождь лил, не переставая, и в его шуме уже слышалась угроза. К концу недели окна домов ушли под воду. Люди поднимались на крыши, чтобы забраться выше. Женщины баюкали плачущих детей, мужчины смотрели на горизонт, где не было просвета, и впервые в их глазах застыл страх, который они не могли скрыть.

   К концу недели вода дошла до окон вторых этажей. Волны лениво, но тяжело бились о стены, выбивая стекла. Через разбитые проемы в комнаты врывались потоки, смывая мебель, посуду и пищу всё, что составляло жизнь. В эти дни началась паника. Люди кричали друг другу только одно: «Бегите на возвышенности. Спасайтесь. Вода прибывает во всем мире.»

   Но куда было бежать, если океан наступал отовсюду? В небе, сквозь пелену дождя, иногда показывалась огромная деревянная конструкция - ковчег. Он стоял на склоне дальней горы, в долине. Он был огромен, как скала, и казался пришельцем из другого мира. Люди видели его и сначала смеялись, называя старика Ноя безумцем. Теперь они смотрели на ковчег с мольбой.

   И вот наступил тот самый день, когда вода покрыла крыши домов и небольших холмов. Холодная, тяжелая, с резким запахом глины и чего-то гнилого. Они вылезали на крыши, карабкались на самые высокие точки: на вершины холмов, на металлические конструкции вышек, на деревья, которые еще держались корнями за размокшую землю. Тысячи людей глядели на гору, где возвышался ковчег. Вода продолжала прибывать. Она поднималась по спинам, заставляя людей вставать на цыпочки, вытягивать шеи.

   Тогда они бросились к ковчегу.

   Это не было стройное шествие. Это был вопль ужаса, вырвавшийся из тысяч глоток. Люди плыли, держась за доски, за бревна, за трупы животных. Они толкались, захлебывались, но гребли к единственному островку надежды. Они бились о днище ковчега, о его смоленые бока. Руки, сбитые в кровь, скользили по мокрому дереву.

   - Ной! Открой! Ной, ради Бога, впусти нас! - кричали они. - Мы согрешили! Мы покаемся! Впусти наших детей!

   Стон стоял над водой. Крик был такой громкий, что, казалось, он мог разорвать тучи. Плач матерей, прижимающих к груди младенцев, мольбы стариков, проклятия молодых. Но дверь в борт ковчега была заперта. И самое страшное осознание пришло к ним не сразу: они поняли, что дверь запер не Ной. Засовы задвинула рука, которую никто из них не видел, но которую все чувствовали у себя за спиной всю свою жизнь. Это не человек захлопнул створки. Это Тот, Кого они так долго не замечали, Сам затворил за Своими детьми дверь.

   Ковчег вздрогнул, когда первые волны ударили в его днище. Брёвна, поддерживавшие его, заскрипели, а потом одно за другим начали уходить под воду. Ковчег качнуло, и Ной схватился за перила.

   Сыновья бросились к своим местам. Женщины заголосили, но Ной поднял руку, и все замолчали. Он вышел на середину палубы, поднял голову к дождю и проговорил вслух то, что было сказано ему во сне:

   - Господь дал, Господь взял. Да будет имя Его благословенно.

   Ковчег оторвался от земли. Вокруг бушевала стихия, но внутри корабля царил покой. Звери лежали в соломе, прижавшись друг к другу. Птицы сидели на балках и молчали. Только пёс с рыжей шерстью подошёл к Ною, лёг у его ног и закрыл глаза.

   Два дня и две ночи слышали Ной, его жена, сыновья и их жены этот ужасающий хор агонии. Внутри ковчега было душно и темно, пахло деревом и животными, и сквозь толстые стены пробивался этот нечеловеческий шум. Сим затыкал уши, Хам смотрел в пол, Иафет молился. А Ной стоял на коленях в углу, и крупные слезы катились по его седой бороде. Он слышал каждый голос. Он знал этих людей. Он играл с их детьми, он пил вино с их отцами. И он не мог ничего сделать. Господь сказал: «Довольно». И слово это было крепче камня.

   К концу второго дня крики стали стихать. Не потому, что люди перестали бояться или смирились. Просто силы покинули их. Они тонули. Один за другим. Вода поднималась, смыкаясь над головами. Последние всплески, последние пузыри на поверхности. Ветер продолжал выть, дождь лил стеной, но человеческий голос умолк. Вокруг ковчега воцарилась странная, плотная тишина. Она была тяжелее воды. Только волны равнодушно били в борт, да где-то внутри тяжело вздыхали слоны и львы, чувствуя беду. Всё стихло. Земля перестала быть домом для человека. Она стала его могилой, покрытой бескрайним океаном, под которым спали города.

   А ковчег плыл. Один во всем мире, потому что земли больше не было.

   Вода всё прибывала и прибывала. На всей земле не осталось ни одной горы, ни одного возвышенного места. Даже самые высокие вершины, которые когда-то царапали небо своими снежными шапками, скрылись под мутно-зелёной гладью. Океан стал единым. Он накрыл собой пустыни, где когда-то караваны шли к оазисам; он поглотил леса, в которых не умолкало пение птиц; он затопил города с их базарами, храмами и дворцами. Всю землю покрывал толстый слой воды. Мир, каким его знал человек, перестал существовать. Теперь не было ни востока, ни запада, ни севера, ни юга -только вода, простирающаяся до самого горизонта, серая и тяжелая под вечно закрытым небом.

   Жизни в этом огромном мире не осталось. Кроме тех, кто был заперт в ковчеге.

   Внутри деревянного гиганта существовал свой собственный мир - тесный, душный, но полный дыхания. Пахло сеном и деревом, сухой шерстью и свежими опилками.

   Каждый день начинался одинаково: бледный свет пробивался сквозь щели в крыше, и Ной первым открывал глаза. Он лежал на жесткой циновке, слушая привычный шум - возню животных, тяжелое дыхание слонов, звонкий стрекот обезьян. В ковчеге было три яруса, и все они были заняты. Нижний - крупными зверьми и запасами пресной воды. Средний - птицами и мелкими тварями. Верхний - семьёй Ноя и провизией для людей.

   Ной вставал на молитву. Он благодарил Бога за то, что они живы. За то, что ковчег держится на воде, что доски не разошлись, что смола не потекла.

   А потом начиналась работа. Она никогда не заканчивалась. Ной и его семья ухаживали за всеми животными, которые находились здесь. Каждое утро они обходили отсеки, раздавая корм. Сим шёл к верблюдам и буйволам. Иафет кормил хищников - львов и тигров. Женщины ухаживали за мелкими зверьми и птицами. Пение птиц теперь не было радостным - оно было настороженным. Даже пернатые чувствовали, что их дом исчез.

   Убирали помёт, выбрасывая его за борт. Это была самая тяжёлая работа. День за днём, неделя за неделей они выгребали отходы из клеток и загонов. Чистили полы, меняли подстилки, отвозили тележки к слуховым окнам и высыпали всё в воду.

   Кормили животных. Ной лично следил, чтобы каждому хватило. Он помнил каждого: сколько съедает пара коз, сколько нужно сена лани, сколько воды выпивает медведь. Он думал о том, что эти звери - не просто питомцы. Они - обещание. Они - новая жизнь, которая начнётся, когда вода уйдет. Если она уйдёт.

   Были дни, когда их мучила духота. Воздух внутри спирало, становилось трудно дышать. Животные начинали беспокоиться, мычали, рычали, били копытами. Тогда Ной приказывал открывать верхние окна. Влажный, солёный ветер врывался внутрь, принося запах пустоты. Запах того, что есть только вода и небо.

   Жена Ноя, Ноема, варила похлёбку каждый день. Она брала травы, которые высушила ещё до потопа, и добавляла их в кипящую воду. Это был скудный обед, но он поддерживал их силы. Она молилась молча, когда никого не было рядом. Она просила Господа об одном: чтобы её внуки увидели сушу.

   Хам иногда спорил с отцом. Ему казалось, что весь этот путь – бессмыслица. Что они просто дрейфуют в бесконечности, что вода не уйдёт никогда. Он смотрел с верхней палубы на водную гладь, и она казалась ему бесконечной, как гнев Божий. Он не верил, что когда-нибудь это кончится. Но он продолжал работать, потому что остановка означала смерть.

   Время внутри ковчега текло иначе. Не было ни дня, ни ночи. Только серое небо и мгла.

   Проходили дни. Запасы таяли, но дождь не прекращался.

   Однажды утром Сим вышел на палубу и увидел, что дождь закончился. Он стоял и смотрел в небо. Оно было чистым. Впервые за многие дни.

   Ной вышел следом. Он стоял, опираясь на резной поручень, и смотрел вдаль. Шум воды, плещущей о борт, был всё тем же. Но в самом звуке появилось что-то новое. Может быть, надежда. А может быть, просто тишина, которая предшествует великому событию.

   Вода же усиливалась на земле сто пятьдесят дней. И вот наступила тишина.

Ной обернулся к сыну и сказал тихо:

   - Господь закрыл небо. Теперь осталось ждать, когда откроется земля.

   Они вошли внутрь, и впервые за долгое время Ной улыбнулся. Жена заметила это и спросила, что случилось. Ной ничего не ответил. Он просто обнял её, и они стояли в полутьме ковчега, среди запаха сена и шума тысяч живых существ, которых они должны были спасти.

   Дни тянулись как мёд в банке - густо, медленно, сладко-тягуче, но с привкусом горечи, который оставался на языке после каждого глотка воздуха. Работа была тяжёлая и выматывающая: мышцы ныли к вечеру, ладони покрывались мозолями, которые лопались и заживали снова, превращаясь в грубую кору. Но все исполняли её добросовестно и с усердием, потому что знали - другого пути нет.   Дождь прекратился, светило солнце, и это было как благословение, которое никто не смел принять без трепета. Вода медленно сходила с поверхности земли, оставляя после себя влажный ил, в котором уже пробивались первые ростки зелени. Прошло больше полугода с начала потопа. Год, который перевернул всё, что было известно человеку. Год, который стёр старый мир и начал лепить новый, сырой и несовершенный, но живой.

   Сим, Хам и Иафет, работая, переговаривались и поддерживали друг друга. Голоса их звучали глухо, как отголоски в пустом храме, но в них была сила, которая не позволяла им упасть духом. Сим, старший, был осторожен и рассудителен: он проверял каждую доску, каждое крепление, прежде чем ударить молотком. Хам, средний, был порывист и горяч — он брался за самую трудную работу, не жалея себя, и часто спорил с отцом, но в голосе его не было злобы, только неуёмная жажда действия. Иафет, младший, был тих и задумчив: он подносил инструменты, чинил то, что ломалось, и часто уходил в сторону, чтобы просто смотреть вдаль, туда, где небо встречалось с водой.

   - Скоро всё кончится, - сказал Сим, вытирая пот со лба. - Вода уходит быстрее, чем я думал.

   - А потом что? - спросил Хам, не переставая тесать бревно. - Снова пахать землю? Снова строить?

   - Да, - ответил Сим. - Снова. Но теперь мы знаем, как это делать.

   - Мы ничего не знаем, - Хам воткнул топор в чурбан. - Мы просто выжили. А что дальше - решать не нам.

   Иафет молчал. Он смотрел на воды вдали, на их серые гребни, которые пробегали под напором ветра. Ему казалось, что мир стал другим - не только мокрым, но и более настоящим. Без суеты, без лишних слов, без городского шума, который когда-то раздражал его. Теперь была только работа, только тишина, только голоса братьев и отца, которые звучали как единственная музыка, достойная ушей.

   Ной, их отец, работал рядом, но почти не говорил. Он был стар, и плечи его сгорбились, но руки оставались крепкими. Иногда он поднимал голову к небу, и тогда лицо его становилось странным - не то молящимся, не то вопрошающим. Братья привыкли к этому молчанию и не нарушали его. Они знали, что отец говорит с Тем, Кто послал потоп, и что слова эти не для ушей смертных.

   - Помнишь, как мы собирали животных? - вдруг спросил Иафет, нарушая тишину. - Как они ревели и рычали?

   - Помню, - ответил Хам. - Львы рычали так, что дрожали стены. А слоны… слонов пришлось кормить в два раза больше.

   - Ага, но никто из них не кусался и не проявлял злости.

   - А птицы? - добавил Сим. - Они затихли только когда вода поднялась. А потом снова запели - и это было странно. Словно они не боялись.

   - Птицы не боятся, - тихо сказал Ной, не оборачиваясь. - Они знают, что земля снова будет сухой.

   Работа продолжалась. Солнце поднималось всё выше, и тени становились короче.  

   Ковчег остановился, зацепившись за вершину горы. Семь месяцев он плавал и не знал под собой опоры. Семь месяцев вода носила его по бескрайней равнине, где не было ни верха, ни низа, ни востока, ни запада — только серая рябь до горизонта и небо, тяжелое, как свинец. И когда он остановился - вздрогнул всем своим огромным телом, заскрипели балки, застонали переборки, и впервые за долгие месяцы наступила тишина. Не та тревожная тишина, что предшествует буре, а другая - глубокая, плотная, как земля после дождя. Люди вышли на палубу. Они молчали. Каждый думал о своем, но все думали об одном: земля вернулась.

    Еще три месяца люди находились в ковчеге. Три месяца, которые тянулись дольше, чем все семь месяцев дрейфа. Потому что, когда ты плывешь - ты движешься, ты ждешь, ты надеешься. А когда стоишь на месте, прикованный к камню, время становится вязким, как смола. Вокруг была вода, но уже не та, всепоглощающая и грозная, а стоячая, мутная, уходящая. Она уходила медленно, дюйм за дюймом, обнажая глину, камни, скелеты деревьев и изредка то, что когда-то было человеческим жильем. Люди смотрели на эти остатки и отворачивались. Сим чинил прохудившуюся крышу. Хам ухаживал за животными. Иафет собирал навоз. Ной молился.

   Потом Ной открыл окно. Он сделал это на рассвете, когда солнце только показалось из-за гор, и свет упал на воду косо, разбив ее на тысячу золотых чешуек. Деревянная рама подалась с трудом - за месяц без движения она разбухла от сырости. Ной выпустил ворона.

   Ворон взмыл в небо, сделал круг над ковчегом, каркнул хрипло будто спросил: «Зачем?», и полетел прочь. Он летел долго, исчезая из виду, а потом возвращался, садился на борт, чистил клюв и смотрел на Ноя умным немигающим глазом. Ворон не нашел места, где можно было бы сесть. Деревья торчали из воды голыми обломками, на них не держалась даже птица. Ворон прилетал каждый вечер и улетал каждое утро, и Ной терпеливо ждал.

   Через неделю Ной выпустил голубя. Голубь взлетел неуверенно, будто отвык от неба за долгие месяцы в темноте ковчега. Он покружил низко над водой, касаясь крыльями самой поверхности, потом набрал высоту и устремился туда, где синели далекие холмы. В тот день Ной не отходил от окна. Сим, Хам и Иафет работали молча, но то и дело поднимали головы, вслушиваясь в тишину. Голубь вернулся к вечеру.

   Солнце уже клонилось к закату, когда на горизонте показалась маленькая белая точка. Она росла, приближалась, и вот уже голубь сел на подоконник, тяжело дыша, с мокрыми лапками. В клюве он держал свежий масличный лист. Лист был зеленым, упругим, с каплями воды на прожилках. Ной взял его дрожащими руками, поднес к глазам и долго рассматривал. Потом повернулся к сыновьям, и те увидели, что отец плачет.

   - Земля жива, - сказал он тихо. - Есть земля, на которой растут деревья.

   В тот вечер они не работали. Они сидели на палубе и смотрели, как уходит вода. Где-то далеко, у подножия горы, уже обнажилась полоса черной плодородной земли, и солнце грело ее, и пар поднимался в воздух. Ворон сидел на мачте и смотрел вдаль. Голубь чистил перья на плече у Иафета. В ковчеге ревели животные, чувствуя близкую волю.

   Ной держал масличный лист в руке и думал о том, что этот маленький зелёный кусочек - больше, чем вся вода в мире. Что жизнь возвращается, что все начинается сначала и что на этот раз он сделает все иначе. Он не знал, как именно, но знал одно: он будет помнить этот лист - теплый, живой, пахнущий надеждой.

   Сим подошел к отцу и положил руку ему на плечо. Хам, присев на корточки, гладил пса, который тыкался носом ему в ладонь. Иафет смотрел на небо, где загорались первые звезды, и думал о том, что земля под ногами - это все, что нужно человеку.

  Вода уходила, оставляя после себя странные узоры на глине будто кто-то огромный провёл пальцем по земле. Ночь обещала быть тихой. А утром Ной откроет дверь ковчега, и они выйдут на землю, чтобы начать все заново.

   Утро нового дня было ясным и солнечным. Свет пробивался сквозь щели в стенах ковчега, ложился полосами на пыльный пол, на солому, на взлохмаченные головы людей, которые почти не спали этой ночью. Воздух был свежим и тёплым, совсем не таким, как в те месяцы, когда за стенами стояла холодная мутная вода. В окно было видно небо — чистое, голубое, без единого облачка, и это казалось чудом после года сплошного дождя и серости.

   Животные беспокоились. Они чувствовали скорую свободу, и это чувство передавалось от зверя к зверю, от клетки к клетке, заполняя весь ковчег гулом, который невозможно было унять. Львы ревели глухо и протяжно, и их голоса перекрывали остальные звуки. Слоны били ногами в дощатые перегородки, и ковчег вздрагивал от каждого удара. Волки выли, тоскливо и пронзительно, и им вторили шакалы. Птицы кричали, бились крыльями о прутья клеток, роняли перья. Даже мелкие зверьки — мыши, кролики, ежи - метались по своим закуткам, шуршали и пищали, требуя выхода. Запах звериного пота, шерсти и страха смешивался с запахом сырого дерева и плесени, и это был запах конца долгого заточения.

   Ной с сыновьями подошёл к канатам, которые держали дверь плотно закрытой. Канаты были толстыми, сплетёнными из прочных волокон, за год они потемнели от сырости, но не утратили своей крепости. Сим провёл рукой по узлам, проверяя, не подгнили ли они. Хам сжал в руке топор, готовый рубить. Иафет стоял чуть поодаль, держа в руках масляную лампу - хотя солнце уже светило, в углах ковчега ещё пряталась тьма.

   Ной кивнул. Хам замахнулся и ударил. Топор вонзился в канат с глухим звуком, волокна затрещали, но не поддались с первого раза. Хам ударил снова, потом ещё и ещё. Сим взялся за другой канат, и они работали вместе, молча и сосредоточенно, пока последние нити не лопнули. Канаты упали на пол, извиваясь, как змеи, и наступила тишина. Все замерли - и люди, и звери. Даже птицы замолчали на мгновение, будто ожидая чего-то.

   Сим и Хам упёрлись плечами в дверь. Дверь не поддалась. Она разбухла от многомесячной сырости, доски распёрло, и она сидела в проёме намертво, как вросшая в скалу. Сим надавил сильнее, жилы на его шее вздулись, лицо покраснело от напряжения. Хам рычал, упираясь ногами в пол. Иафет подскочил к ним, и они навалились втроём. Где-то внутри дерева что-то хрустнуло, но дверь стояла.

   - Ещё раз, - выдохнул Ной. - Все вместе.

   Они разбежались и ударили плечами в дверь одновременно. Раздался треск резкий, ломающийся. Дверь дрогнула, отошла от косяка на палец, и в щель хлынул свет - яркий, ослепительный, почти живой. Люди зажмурились, но не отступили. Они надавили ещё раз, и дверь с грохотом упала на сухую землю.

   Пыль поднялась столбом, солнечные лучи ворвались внутрь ковчега, осветив каждый угол, каждую клетку, каждое лицо. Воздух, настоящий воздух, пахнущий травой, землёй и цветами, ворвался внутрь, вытесняя застоявшуюся духоту. Ной шагнул вперёд и вышел наружу. Земля под его ногами была твёрдой и сухой — впервые за целый год. Он опустился на колени и коснулся её ладонями, сжимая горсть пыли, и она сыпалась сквозь пальцы, тёплая и живая.

   Люди вышли из их убежища. Они стояли на склоне горы, и мир простирался перед ними — не бескрайняя водная гладь, а земля, холмы, долины, деревья, трава. Солнце сушило всё, и пар поднимался в воздух, делая дали зыбкими и призрачными.   

   Где-то внизу блестела вода - остатки озёр и рек, ещё не ушедших в землю, - но это была уже не та вода, что топила мир, а обычная, мирная вода, в которой отражалось небо.

   За людьми потянулись все животные. Сначала вышли большие звери - слоны, медленно и величественно ступая на сушу, поводя хоботами и вдыхая новые запахи. За ними - львы, щурясь на солнце и рыча, но уже не от злобы, а от избытка силы. Волки, один за другим, скользнули в тень ближайших кустов. Птицы вырвались из клеток и взмыли в небо, поднимаясь всё выше и выше, оглашая воздух щебетом и криками. Мелкие зверьки побежали в траву, шурша и прячась, радуясь свободе. Даже насекомые - те, что выжили в щелях ковчега, - выползли на свет и расправили крылья.

   Животные разбредались в разные стороны. Кто-то уходил в лес, кто-то спускался к воде, кто-то просто стоял на месте, оглядываясь и привыкая к новому миру. Ковчег пустел, и вместе с ним пустело сердце Ноя - не от горя, а от облегчения. Он смотрел, как уходят звери, и знал, что больше никогда их не увидит. Каждый уходил к своей судьбе, к своему месту, которое было предназначено ему от начала времён.

   Сим, Хам и Иафет стояли рядом с отцом. Они молчали, потому что слова были лишними. Солнце поднималось всё выше, и день обещал быть долгим и жарким. Впереди была работа - строительство дома, возделывание земли, забота о винограднике, жизнь. Но сейчас они просто стояли и смотрели, как мир просыпается после долгого сна.

   Ной поднялся с колен, стряхнул пыль с рук и повернулся к сыновьям. Лицо его было спокойным, но в глазах стояли слёзы не от слабости, а от благодарности.

   Посмотрев в небо, они ахнули… Над ними простиралась, искривляясь дугой разноцветная радуга, которая была видна на многие километры, и все, от человека до зверя и насекомого видели новый завет Всевышнего.

   - Пойдёмте, - сказал Ной тихо. - Нам нужно построить жертвенник.

   К вечеру, когда солнце начинало клониться к закату, они собрались вокруг костра. Ной читал молитвы, а братья слушали, глядя на огонь. Жёны льнули к своим мужьям, словно ища у них защиты в этом новом и пугающе огромном мире, где находились только они одни. Пламя трещало, выбрасывая искры в тёмное небо, и казалось, что это души утонувших поднимаются к звёздам.

   Сим думал о будущем: о полях, которые нужно вспахать, о детях, которые родятся, о законах, которые придётся установить. Хам думал о прошлом: о городах, о смехе, о вине, которого больше не было. Иафет думал о настоящем: о том, как пахнет мокрая земля, как теплеет камень у костра, как братья касаются плечами друг друга, когда холодно.

  Жизнь продолжалась, хотя и не такая как раньше.

  Иногда они находили вещи, которые когда-то принадлежали людям: разбитый кувшин, сгнившую ткань, кость, обглоданную водой до белизны. Каждый раз, глядя на такие находки, братья замолкали. Это были следы исчезнувшего мира, мира, который они больше не увидят.

   Хам однажды поднял из ила детскую игрушку - маленькую деревянную лошадку, почерневшую от сырости. Он долго смотрел на неё, потом спрятал в карман и больше никому не показывал. Но братья заметили, и никто не спросил. Каждый нёс свою память, свою боль, своё прощание с тем, что ушло на дно.

   - Завтра поставим новую стену, - сказал Сим, вставая. - Надо успеть до дождей.

   - Дождей больше не будет, - ответил Ной. - Я знаю.

   - Откуда? - спросил Хам.

   - Тот, Кто дал нам знак радугой, сказал: больше не будет потопа.

   Хам хотел возразить, но промолчал. Он вспомнил игрушку в кармане и понял, что не хочет больше спорить о вещах, которые выше его понимания. Он просто хотел жить и работать, есть, спать, иногда смеяться. И чтобы братья были рядом.

   Иафет подбросил дров в костёр. Пламя взметнулось вверх, осветив их лица усталые, но спокойные. Где-то вдалеке завыл шакал, и ему ответила сова. Ночь опускалась на землю, и она была уже не такой страшной, как в первые дни потопа. Она была просто ночью - тёплой, густой, как мёд в банке, и такой же медленной.

   Наутро они снова взялись за работу. Вода ушла ещё дальше, и теперь можно было ступать по твёрдой земле, не боясь провалиться в грязь. Сим рубил, Хам носил брёвна, Иафет подгонял детали. Ной стоял на холме и смотрел вдаль, где на горизонте уже проступали очертания новых холмов, чистых и зелёных.

   - Мы построим дом, - сказал Сим, когда они остановились передохнуть.

   - Мы построим много домов, - поправил его Хам.

   - Нет, - тихо сказал Иафет. - Мы построим мир.

   И никто не возразил, потому что это было правдой.