Глава 19. Давид

   Прошел месяц, как ушел караван в Месопотамию. Пыль от их ухода давно осела, следы на песке сгладил ветер, и только память о тех, кто отправился в далекий путь, еще жила в разговорах у вечерних костров.

   Жизнь в стане шла своим чередом, размеренная и неспешная, как ход солнца по небу. Мужчины пасли скот, с утра уходя в долину, где трава еще держалась зеленой, и возвращаясь только к закату, усталые, пропахшие потом и полынью. Женщины готовили пищу, растирали зерно в ручных мельницах, месили тесто, варили похлебку, и запах дыма и еды стоял над шатрами с утра до вечера.

   Молодежь помогала взрослым: юноши носили воду и хворост, девушки приглядывали за малышами и чинили одежду. Работа не прекращалась ни на час, но в ней не было изнуряющей спешки - каждый знал свое дело и делал его без лишних слов. Дети бегали между шатров, ловя друг друга, и их крики и смех разносились по всему стану, заглушая блеяние овец и мычание коров. Они играли в войну, в охоту, в караван, уходящий в дальние земли, и их воображение не знало границ. Старики сидели у входов в шатры, поглядывая на внуков, изредка перекидываясь словами о прошлом.

   Даниил шел на поправку семимильными шагами. Тот, кто видел его месяц назад - бледного, с повязками, пропитанными кровью, мечущегося в горячке, - сейчас бы не узнал его. Раны, нанесенные ему медведем, зажили. Мясо наросло новое, розовое и упругое, кожа стянулась поверх глубоких борозд, оставленных звериными когтями. Остались лишь пока еще красные шрамы, напоминая о том, что нельзя быть таким безрассудным. Они тянулись от плеча к ребрам, пересекали спину, прятались под рубахой, но Данил не стыдился их - он даже не прятал их, когда работал без одежды по жаре. Эти шрамы были его уроком, вырезанным на теле, и он выучил его хорошо. Он стал осторожнее, медленнее в решениях, больше смотрел по сторонам, прежде чем идти в лес или в горы. Но в глазах его остался тот же огонь, та же решимость, что гнала его на зверя с одним ножом. Просто теперь он знал цену этой решимости.

    Авраам решил поменять место стоянки стана. Он долго ходил вокруг шатров, вглядываясь вдаль, перебирая в памяти колодцы и пастбища, которые знал за много дней пути.

   Трава вокруг стана поредела - овцы съели ее почти под корень, и даже там, где еще держалась зелень, она была жесткой и горькой. Скот тощал, молока становилось меньше, и старики качали головами, глядя на тощие бока верблюдов. Надо было уходить, пока не стало поздно, пока запасы еще позволяли.

   Авраам собрал совет: позвал старейшин, тех, кто помнил Ур, кто прошел с ним через многие земли. Они сидели в шатре, пили воду с медом и говорили неспешно, взвешивая каждое слово. Кто-то предлагал идти на север, где, по слухам, текли реки, не пересыхающие летом. Кто-то - на юг, ближе к пустыне, где трава была редкой, но сочной. Авраам слушал молча, поглаживая бороду, и ждал, пока выговорятся все.

   Наутро он объявил свое решение: они переберутся туда, где трава была еще не съедена овцами. Он назвал место - Беэр-лахай-рои долина за перевалом, в двух днях пути. Там была вода, тень от скал и трава по пояс, густая и зеленая, как в пору первых дождей. Женщины начали собирать шатры, скручивать войлок, укладывать утварь в корзины и мешки. Мужчины сгоняли скот, проверяли упряжь, готовили повозки. Дети снова бегали, но теперь уже не в игре, а помогая - подносили веревки, собирали разбежавшихся ягнят, кричали друг другу, чтобы не потерялись в суете. Даниил работал рядом со всеми, не щадя себя, но теперь он знал меру и делал перерывы, когда начинала ныть спина.

   К полудню стан опустел. Там, где еще вчера стояли шатры и горели костры, осталась только утоптанная земля, пятна золы да обрывки веревок. Караван вытянулся в длинную цепочку: впереди шли мужчины с посохами, за ними - повозки с детьми и стариками, потом овцы, верблюды, ослы, и замыкали шествие крепкие парни с копьями - на случай хищников или лихих людей. Пыль поднималась над дорогой, оседая на лицах, на одежде, на шерсти животных, но никто не жаловался. Это была их жизнь - кочевать, искать землю, которая накормит, воду, которая напоит, и место, где можно будет остановиться и перевести дух, пока Господь снова не позовет в путь.

   Авраам шел во главе, посох его мерно постукивал о камни, взгляд был устремлен вперед, туда, где за перевалом его ждала зеленая долина.

   Вечер опустился на стоянку тихо и незаметно, как это бывает только в пустыне - только что солнце стояло над горизонтом, слепя глаза, и вот уже край его скрылся за грядами холмов, и небо вспыхнуло багрянцем, а потом быстро потемнело, усыпавшись звездами. Караван расположился на ночлег в небольшой ложбине, защищенной от ветра скалистыми выступами. Женщины развели костры, запах вечерней похлебки поплыл над шатрами, смешиваясь с горьковатым ароматом полыни и чабреца. Уставшие после дневного перехода, люди собирались небольшими группами, ужинали, переговаривались вполголоса. Где-то блеяли овцы, успокаиваясь на ночь, слышался рёв верблюдов, иногда - смех детей, которые никак не хотели униматься даже после долгой дороги.

   Авраам сидел у самого большого костра, глядя на огонь, и лицо его в свете пламени казалось вырезанным из старого потемневшего дерева - глубокие морщины, впалые щеки, но глаза живые, острые, полные внутреннего света. Он долго молчал, погруженный в думы, и те, кто сидел рядом, не решались нарушить его покой. Но вот он поднял голову, оглядел стан, и голос его, негромкий, но властный, перекрыл треск костра и ночные шорохи.

   - Подойдите ко мне, юноши. Исаак, Даниил, и вы все, кто хочет слушать.

   Молодежь стала собираться к костру. Они подходили несмело, но с любопытством - старый Авраам редко звал их просто так, и если он заговаривал, то слова его были тяжелы, как камни, и сладки, как мед, и запоминались на всю жизнь. Исаак сел справа от отца, его лицо - чистое, еще без бороды было обращено к Аврааму с сыновней почтительностью и любопытством. Даниил устроился слева, чуть поодаль, опершись спиной о седло, и в свете костра красные шрамы на его спине блестели, как следы от когтей давно забытого зверя.

   Авраам подождал, пока все усядутся, помешал палкой угли, и от костра взметнулся сноп искр, угаснув в темном небе. Он заговорил не сразу, сперва как будто собирался с мыслями, перебирая в памяти то, что было ему открыто, и наконец начал:

   - Хочу рассказать вам о видении, которое показал мне Бог, открыв то, что будет в отдаленном будущем. Это было в пустыне, когда я молился, и Господь говорил со мной. Он показал мне то, что будет с моими потомками.

   Он замолчал, и в тишине было слышно только, как потрескивают сучья в огне да где-то вдали перекликаются шакалы. Юноши затаили дыхание, боясь пропустить хоть слово.

   - Я стоял на коленях на песке, и ночь была такой же звездной, как эта. И вдруг небеса разверзлись, и я увидел свет - не свет солнца и не свет луны, а свет, который пронизывал все вокруг, который был теплее огня и слаще воды. И в этом свете я увидел звезды. Не те, что горят над нами сейчас, а другие - они двигались, росли, гасли и зажигались вновь. И голос, который я слышал внутри себя, сказал мне:

   - Посмотри на потомков твоих, Авраам. Что будет с ними и как они будут жить после того, как я выведу их в землю, в которой течёт молоко и мед.

   Авраам перевел дух и продолжал:

   - Я увидел великое множество людей. Они вышли из чресел моих, из чресел Исаака, и число их было как песок на берегу морском. Они расселились по всей земле - от реки Египетской до великой реки Евфрат, от гор до пустынь, от морей до лесов. Я видел царей, выходящих из рода моего, и пророков, и судей, и воинов, и мудрецов. Видел города, построенные их руками, и храмы, возведенные для поклонения Всевышнему. Видел, как они воюют и как заключают мир, как падают и как поднимаются вновь. И лицо каждого из них было мне знакомо, хотя я не знал их имен.

   Он помолчал, и глаза его увлажнились, отражая отсветы костра.

   - Но Господь показал мне не только славу, но и скорбь. Я видел, как потомки мои покидают землю, которую Он обещал мне. Видел их в цепях, идущих по пыльным дорогам, и плач детей, и разоренные дома. Видел, как храмы горят и стены рушатся. И голос сказал мне: "Они будут пришельцами на чужбине, и будут страдать, и будут рабами, и будут рассеяны по всем народам. Но Я не оставлю их, ибо завет Мой с тобою вечен".

   Даниил слушал, стиснув зубы, и шрамы на его руке побелели от напряжения. Исаак сидел неподвижно, и слеза скатилась по его щеке, но он не смахнул ее.

   Авраам взглянул на них обоих и добавил:

   - Я спросил Господа: "Доколе?" И Он ответил мне: "Доколе не придет Тот, Кого Я пошлю, и не соберет их вновь. Тогда и ты, Авраам, возрадуешься, ибо обещание Мое сбудется до последнего слова". Я не знаю, когда это будет, и не знаю, как это будет. Но я знаю, что обещание верно, ибо Бог не лжет.

   Белокурый красивый юноша сидел на камне и играл на гуслях. Солнце клонилось к закату, и лучи его, косые и золотистые, пробивались сквозь кроны олив, ложились на траву длинными тенями. Пальцы юноши легко перебирали струны, и мелодия лилась тихая, пастушеская - то затихая, то усиливаясь, вплетаясь в шелест листьев и отдаленное блеяние овец. Он сидел неподвижно, чуть склонив голову набок, и свет играл в его светлых волосах, делая их похожими на расплавленное золото.

   Он сочинял псалмы во славу Всемогущего Бога играл сам на гуслях, и пел прославлял Бога.

   Рядом паслись овцы. Они разбрелись по склону холма, мирно пощипывая траву, изредка поднимая головы и поглядывая на пастуха - знакомый человек, знакомая музыка, знакомая безопасность. Некоторые лежали в тени, пережевывая жвачку, другие стояли у ручья, опустив морды в прохладную воду. Юноша знал каждую из них, знал их повадки, их слабости, их голоса. Он вырос среди этих овец, среди этих холмов, под этим небом, и жизнь его была простой и ясной, как звук струны.

   Юноша был пастухом и пас овец своего отца. Его старшие братья были при отце и делали тяжелую работу. Они ходили с войском, помогали в поле, носили воду, рубили дрова, торговали на рынке. А ему досталось стадо - дело тихое, смиренное, не требующее силы, но требующее терпения и кротости. Он не роптал. Он любил свои холмы, любил тишину, любил часы, когда можно было остаться наедине со своими мыслями и с гуслями, которые смастерил ему старый мастер из Вифлеема.

   Вдруг он увидел, что со стороны их селения, бежит мальчуган. Мальчик мчался со всех ног, спотыкаясь о кочки, размахивая руками, и еще издалека было видно, что случилось что-то необычное. Он запыхался, лицо раскраснелось, глаза горели возбуждением.

   - Давид! - закричал он, останавливаясь перед юношей и хватая ртом воздух. - Давид! Твой отец зовет тебя. Срочно. Беги домой.

   Давид отложил гусли, встал, стряхивая с одежды сухие травинки.

   - Что случилось? - спросил он спокойно, хотя сердце его уже забилось быстрее.

   - Не знаю, - выпалил мальчик. - Там какой-то старец пришел, важный такой, в плаще, с посохом. Твой отец велел тебе немедленно явиться. Я побуду с овцами.

   Давид посмотрел на стадо, на небо, на мальчика, который уже деловито взял посох в руки, принимая обязанности пастуха. Он кивнул и побежал. Бежал он легко и быстро, как умеют бегать только те, кто много времени проводит на холмах, кто знает каждую тропинку, каждый камень. Ветер бил в лицо, раздувал волосы, и земля мелькала под ногами.

   Когда Давид прибежал домой, то увидел, что у них в гостях находится пророк Самуил. Он узнал его сразу - по осанке, по длинной седой бороде, по глазам, которые видели больше, чем могут видеть обычные люди. Самуил стоял посреди двора, опираясь на посох, и все домочадцы - отец Иессей, братья, слуги - стояли вокруг, не смея подойти близко. В воздухе чувствовалось напряжение, какое бывает перед грозой, когда небо еще чисто, но уже слышен далекий гром.

   Иессей, заметив вошедшего Давида, подозвал его жестом. Давид приблизился, чувствуя на себе взгляды - братья смотрели с любопытством, отец - с торжественностью, а Самуил - с такой силой и теплотой, что у Давида перехватило дыхание.

   Самуил сказал Иессею, отцу Давида, негромко, но так, что услышали все:

   - Господь меня послал, Иесей. Он сказал, что отвергнул царство Саула и нашёл себе другого царя по сердцу Своему. И Он послал меня в твой город и твою семью. Сказав, что укажет того, кого выбрал быть царём Израиля. И сейчас я говорю: вот тот, кто будет царём Израилю.

   Тишина повисла над двором. Братья замерли, не веря своим ушам. Старшие - Елиав, Авинадав, Шамма - переглянулись, и в глазах их мелькнула тень обиды, смешанная с недоверием. Как же так? Они - сильные, опытные, взрослые - а этот мальчишка, пастух, с гуслями в руках, будет царем? Но никто не посмел возразить. Слова пророка были словами Бога, а против Бога не пойдешь.

   Самуил достал рог с елеем. Движения его были медленными, торжественными, исполненными древнего смысла. Он подошел к Давиду, и юноша, поняв, опустился на колени, склонив голову. Масло полилось на его светлые волосы, стекая по лбу, по вискам, по щекам. Оно пахло миррой и чем-то горьковатым, древним, как сама земля. И вместе с этим маслом на Давида снизошло что-то, чего он не мог объяснить словами - сила вошла в его сердце, и мир вокруг стал другим.

   Он поднял глаза и встретился взглядом с Самуилом. Старый пророк смотрел на него с любовью и печалью, будто знал наперед все, что ждет этого юношу впереди - и славу, и падения, и победы, и слезы. Он положил руку на голову Давида и сказал тихо, одними губами:

   - Господь с тобою, сын мой. Иди и будь верен Ему. И Он никогда не оставит тебя.

   Иессей стоял молча, и лицо его было непроницаемо. Братья расступились, давая дорогу старцу, который исполнив повеление Божие, пошёл из их двора, и в их глазах было все - от зависти до изумления. А Давид стоял на коленях, мокрый от елея, и чувствовал, как звенит в его груди струна, которой он никогда раньше не слышал, - струна, настроенная на голос Бога. Он не знал, что будет завтра. Знал только одно: он уже не просто пастух, пасущий овец отца своего. Он - помазанник. И путь его только начинается.

    Сорок дней. Сорок дней и сорок ночей стояли полки Филистимлян напротив воинства Израилева, и каждый день, с рассветом и с наступлением сумерек, происходило одно и то же. Долина между двумя лагерями - широкая, поросшая редкой травой и камнями, простреливаемая ветрами, - стала местом позора для сынов Израиля. Солнце всходило, освещая шатры и боевые порядки, и едва первый свет касался вершин холмов, как из стана Филистимского выходил он.

   Филистимлянин из Гефа, по имени Голиаф. Ростом он был шести локтей и пяди. Медный шлем венчал его голову, и чешуйчатая броня - весом в пять тысяч сиклей меди - покрывала его тело. Ноги его были защищены медными наголенниками, а за плечами висел медный дротик. Древко копья его было толстым, как навой у ткачей, и железный наконечник весил шестьсот сиклей. Оруженосец шел впереди него, неся огромный щит, и сам Голиаф ступал тяжело, сотрясая землю, как будто сам ад поднимался из преисподней.

   Он выходил на середину долины, останавливался и кричал. Голос его был грубым, как скрежет камня о камень, и разносился далеко - до самых шатров Израилевых, заставляя вздрагивать даже самых храбрых воинов.

   - Зачем вышли вы воевать, сыны Израиля? - ревел он, насмехаясь. - Разве я не Филистимлянин, а вы не рабы Саула? Выберите себе человека, и пусть он выйдет ко мне. Если он сможет сразиться со мною и убьет меня, то мы будем вашими рабами. Если же я одолею его и убью, то вы будете нашими рабами и будете служить нам. Я сегодня посрамлю полки Израилевы. Дайте мне человека - и мы сразимся!

   Он смеялся, и смех его был страшнее крика. Он плевал на землю, бил себя в грудь, потрясал копьем, и медь на нем сверкала на солнце, слепя глаза. Он мочился в сторону Израильтян выражая презрение. Он вызывал их снова и снова, и каждый раз лицо его искажалось злобой. И никто не выходил. Израильтяне пятились назад, прятались за щитами, опускали глаза. Саул, царь их, сидел в своем шатре, сгорбившись, и руки его дрожали. Он обещал великую награду тому, кто выйдет против Голиафа, - богатство, дочь в жены и освобождение дома от податей. Но никто не вызывался. Страх был сильнее любой награды.

   Утром Голиаф выходил снова. И вечером он выходил опять. Сорок дней он оскорблял воинство Израилево, понося Бога, смеялся над царем, называл их трусами, бабами, псами. В стане Израилевом воцарилось уныние. Воины ходили мрачные, перешептывались, никто не смел смотреть в сторону долины. Старики качали головами, вспоминая дни Иисуса Навина, когда Господь был с ними и стены Иерихона пали от звука труб. Теперь же трубы молчали, и Господь как будто отвернулся от них.

   И вот, на сороковой день хвастовства Голиафа, в лагерь израильтян пришёл юноша. У него были румяные щёки, светлые волосы и выразительные глаза. Этот юноша был самым младшим из сыновей Иессея, жившего в Вифлееме.   Давид не был обучен военному делу - потому что он был пастухом.

   Однако три его старших брата - Елиав, Авинадав и Шамма - находились среди воинов Саула.

   Отец отправил Давида проведать братьев: передать им хлеба, сыра и десять головок сыра для тысячника, а также узнать, как у них дела и всё ли в порядке.

   Давид встал рано, оставил овец на пастуха, взвалил припасы на осла и отправился в путь. Он шел к стану Израильскому, не ведая, что ждет его там, - просто исполняя волю отца. Солнце палило, дорога пылила, и Давид шел, напевая под нос псалом, - он всегда пел, когда был один.

   Когда он добрался до стана, войско выходило на боевые порядки, и воздух дрожал от криков. Давид оставил осла с припасами сторожу и побежал искать братьев. Он нашел их в строю, усталых, с темными кругами под глазами. Елиав, старший, увидев его, нахмурился.

   - Зачем ты пришел? - спросил он сердито. - На кого оставил овец в пустыне? Я знаю твою гордость: ты пришел посмотреть на битву.

   - Что я сделал? - ответил Давид. - Разве нельзя мне говорить? Вообще-то отец прислал меня к вам, и я принёс вам подарки.

   И в этот момент из долины снова раздался крик - Голиаф вышел на свое обычное место и начал свою обычную речь. Он поносил Израиль, смеялся над Богом, называл их народ ничтожным. Давид слушал, и лицо его менялось. Он смотрел на братьев - те стояли, потупив взоры, прячась за щитами. Он смотрел на других воинов - никто не смел поднять глаз. И гнев закипел в сердце Давида. Гнев не на Филистимлянина - гнев на унижение, которое Израиль терпел сорок дней.

   - Кто этот необрезанный Филистимлянин, что так поносит воинство Бога живого? - спросил Давид громко, так чтобы слышали все. - И что сделают тому, кто убьет этого Филистимлянина и снимет поношение с Израиля?

   Слова его услышали. Кто-то побежал к Саулу. И вскоре Давида позвали к царю.

   Он стоял перед Саулом, чистый лицом, с горящими глазами, и голос его не дрожал:

   - Пусть никто не падает духом из-за него, господин. Раб твой пойдет и сразится с этим Филистимлянином.

   Саул посмотрел на него с жалостью и недоверием.

   - Ты не сможешь выйти против него, - сказал он. - Ты еще молод, а он воин с самой юности, тебе не справиться с ним.

   - Я пас овец у отца своего, - ответил Давид. - Когда приходил лев или медведь и уносил овцу из стада, я гнался за ним, и поражал его, и вырывал овцу из пасти его. А если он бросался на меня, я брал его за космы и поражал его. И льва, и медведя убивал раб твой, и с этим Филистимлянином будет то же, потому что он поносит воинство Бога живого. Господь, Который избавил меня от льва и от медведя, избавит меня и от руки этого Филистимлянина.

   Саул смотрел на него с высоты своего царского роста, и в глазах его - усталых, обведенных темными кругами от бессонных ночей - мелькнуло нечто похожее на жалость. Этот мальчик, румяный, светловолосый, с чистыми глазами, стоял перед царем Израиля и говорил о львах и медведях так просто, как другие говорят о проливном дожде или хорошей погоде. Саул махнул рукой, и слуги принесли доспехи. Царские доспехи - не какие-нибудь, а те, что сам Саул надевал в битвы в дни своей молодости, когда еще был силен и Господь был с ним.

   Медный шлем, когда его опустили на голову Давида, был тяжел и холоден. Шлем был велик - съезжал на глаза, давил на виски, и внутри пахло потом и старым металлом. Затем броня - чешуйчатая, медная, сверкающая на солнце, как рыбья чешуя. Слуги застегнули ремни, подтянули наплечники, и броня легла на плечи Давида тяжелым грузом, от которого перехватило дыхание. Меч - длинный, тяжелый, с рукоятью, обмотанной кожей, пристегнули к поясу, и клинок бил по ногам при каждом шаге, путаясь в ногах, норовя упасть и перерезать ремень.

   Давид сделал шаг. Потом другой. Он попробовал поднять руку в броне - рука поднималась медленно, словно сквозь воду. Попробовал повернуться - броня скрипнула, шлем съехал набок, меч звякнул о медные наколенники. Он сделал еще три шага, чувствуя, как пот выступает на лбу, как спина начинает ныть под тяжестью металла, как каждое движение превращается в борьбу.

   Он остановился. Стоял посреди царского шатра, неуклюжий, как черепаха, перевернутая на спину, и смотрел на Саула. В глазах его не было страха - только спокойная уверенность человека, который знает, что ему нужно делать.

   - Я не могу ходить в этом, - сказал Давид просто. - Я не привык.

   Он начал снимать доспехи. Сначала отстегнул меч - тот упал на ковер с глухим стуком. Потом, с помощью слуг, стянул броню - она звякнула, оседая грудой меди у ног. Шлем он снял сам - стянул его с головы, и волосы его, влажные от пота, рассыпались золотыми кудрями. Он вздохнул свободно, расправил плечи и улыбнулся - той мальчишеской улыбкой, от которой у старых воинов щемило сердце.

   Он взял свой посох. Простой, пастушеский, обожженный солнцем пустыни, отполированный ладонями до блеска, с зарубками на память - здесь отметина от когтей льва, там след от зубов медведя. Посох был легким и теплым, как продолжение руки. Он перекинул через плечо сумку - кожаный мешок, в котором пастухи носят припасы, хлеб и сыр, - но сегодня в ней лежали пять гладких камней. Он выбрал их в пересохшем русле ручья, что протекал неподалеку от стана. Камни были круглыми, удобными, точно по руке - такие камни, что ложатся в пращу и летят прямо, как мысль, как молния.

   Он взял пращу. Она висела у него на поясе — простая, сплетенная из козьей шерсти и жил, старая, как мир, и верная, как собака. Он провел пальцами по ее плетению, проверяя, цела ли, нет ли где потертости. Все было в порядке. Праща помнила каждого волка, каждого медведя, каждую змею, что пыталась напасть на стадо. Она помнила запах крови и ветра. Она была послушна ему, как рука.

   Он вышел из шатра. У входа стояли воины - они смотрели на него с недоумением, с жалостью, с насмешкой. Мальчишка в пастушеской одежде, с посохом и пращой, идет на великана, закованного в медь. Это было смешно. Это было безумно. И в то же время в том, как он шел - легко, размашисто, спокойно, - было что-то, отчего смех застревал в горле.

   Он спускался в долину. Земля под ногами была каменистой, поросшей редкой жесткой травой. Солнце стояло высоко и жгло немилосердно. Давид щурился, глядя вперед, и видел Голиафа - тот уже заметил его и остановился, удивленный. Великан ждал, что выйдет воин, что выйдет сила, что выйдет смерть в медных доспехах. А вышел пастушок с посохом.

   Голиаф засмеялся. Смех его прокатился по долине, как гром, как обвал в горах. Он повернулся к своим оруженосцам и что-то крикнул им на своем языке, и они захохотали тоже. Потом он шагнул вперед, навстречу Давиду, и голос его, полный презрения, перекрыл шум ветра:

   - Что ты идешь на меня с палкой? Разве я собака? Подойди ко мне, и я отдам тело твое птицам небесным и зверям полевым!

   Давид не остановился. Он продолжал идти, и шаг его был ровен, и лицо его было спокойно. И когда расстояние между ними сократилось настолько, что можно было разглядеть шрамы на лице Голиафа и белки его глаз, налитые кровью, Давид заговорил. Голос его, звонкий и чистый, понесся над долиной, достиг стана Израильского, и воины, затаив дыхание, услышали слова, которые запомнили на всю жизнь:

   - Ты идешь против меня с мечом, с копьем и со щитом. А я иду против тебя во имя Господа Саваофа, Бога воинств Израильских, Которым ты будешь сегодня посрамлен. Ибо не мечом и не копьем спасает Господь. Сегодня предаст тебя Господь в руку мою, и я убью тебя, и сниму голову твою с тебя, и отдам трупы войска Филистимского птицам небесным и зверям земным.

   Он опустил руку в сумку, вынул один камень, вложил его в пращу, раскрутил над головой. Праща загудела, запела, рассекая воздух, и звук этот был похож на гудение шмеля, на свист ветра в ущелье, на голос самой смерти. Голиаф рванулся вперед, поднимая копье, чтобы нанести удар, но камень уже летел. Он летел прямо, как судьба, как приговор, как ответ на сорок дней унижения. Он вошел Голиафу в лоб, прямо в то место, которое не было закрыто шлемом, пробив кость, и вошел в мозг.

   Великан остановился. Глаза его расширились, в них мелькнуло удивление, потом пустота. Он качнулся вперед, и земля содрогнулась, когда он рухнул лицом вниз, подняв облако пыли. Медь звякнула, копье выпало из руки, и тишина воцарилась над долиной.

   Давид подбежал к поверженному врагу, вынул из ножен его собственный меч - огромный, тяжелый, но теперь послушный, - и отсек голову Голиафа. И тогда из стана Израильского раздался крик. Это был не просто крик - это был вопль освобождения, рев сорокадневного страха, вырвавшегося наружу. Израильтяне бросились вперед, и Филистимляне, увидев своего поверженного героя, побежали, бросая оружие и щиты.

   А Давид стоял над телом Голиафа, держа в руке его отрубленную голову, и ветер играл его золотыми волосами. Он смотрел в небо и шептал слова благодарности. Он знал, что это только начало.

   Прошло много лет. Давид стал царём, как и предвозвещал Самуил. Седые нити уже тронули его золотистые кудри, но руки его всё ещё были сильны, а имя его гремело от Дана до Вирсавии. Он объединил Израиль, взял Иерусалим, перенёс туда ковчег Завета, и Господь был с ним во всём, что он делал. Филистимляне были разбиты, моавитяне покорены, сирийцы платили дань, и границы царства простирались от реки Ефрат до границ Египта. Давид сидел в своём доме, построенном из кедра ливанского, и покой был в его шатрах.

   У него было много жён и наложниц. Мелхола, Михаль, Авигея, Ахиноама, Мааха, Аггифа, Авитала, Эгла - имена их мелькали, как звёзды на небосводе, и каждая родила ему сына или дочь. Дети росли в царском дворце, и среди них были Амнон, Авессалом, Адония. Дворец был полон смеха и плача, ревности и любви, интриг и молитв. Давид любил своих детей, но сердце его часто болело за них, ибо видел он в них свои собственные страсти - и силу, и слабость, и гордость, и мятеж.

   Богатства его были неисчислимы: золото Офира, серебро Таршиша, медь, железо, драгоценные камни, тонкий лён, благовония, стада мелкого и крупного скота. Он мог бы построить храм, но Господь сказал ему: «Не ты построишь дом имени Моему, потому что ты пролил много крови на землю пред лицом Моим». И Давид смирился, собирая сокровища для сына, который придёт после него.

   Он выигрывал все сражения, на которые ходил с войском. Иоав, его племянник и военачальник, водил его армии от победы к победе, и меч Израиля не знал покоя. Враги трепетали при одном имени Давида, и цари земные слали ему дары и послов с мирными предложениями. Казалось, ничто не может поколебать трон помазанника Божьего.

   И вот однажды, когда наступила весна - время, когда цари обычно выходили в походы, - Давид остался дома. Он устал. Устал от крови, от криков раненых, от запаха пожарищ, от бесконечных советов и споров. Он отослал Иоава с войском осаждать Равву Аммонитскую, а сам решил отдохнуть от войн и походов. Он хотел тишины. Хотел побыть один. Хотел вспомнить, кто он такой, когда не нужно быть царём и полководцем.

   День был жарким. Солнце стояло в зените, и воздух дрожал над каменными плитами дворца. Давид лежал на ложе в прохладной внутренней комнате, но сон не шёл к нему. Мысли путались, воспоминания теснили друг друга - пастушеские холмы, гусли, медведь с разорванной пастью, камень, летящий в лоб Голиафа, плач Саула, гибель Ионафана, корона, возложенная на голову в Хевроне. Он вздохнул, поднялся и вышел на крышу.

   Крыша царского дворца была плоской, выложенной белым камнем, и с неё открывался вид на весь Иерусалим. Внизу лежал город - дома, лепившиеся друг к другу, узкие улочки, рынки, колодцы, смоковницы и оливковые деревья во дворах. Давид стоял у балюстрады, опираясь на тёплый камень, и смотрел на заходящее солнце, которое красило небо в пурпур и золото. Ветер шевелил его волосы, и на мгновение он почувствовал себя снова молодым - тем пастухом, что пел псалмы под звёздами.

   И тут он увидел её.

   С его места хорошо было видно, как в соседнем доме, на крыше, купалась молодая женщина. Дом стоял ниже дворца, и взгляд Давида падал прямо на открытую террасу, окружённую невысокой стеной. Женщина не знала, что за ней наблюдают, - она была одна, расслаблена, уверена в своей неприкосновенности. Она лила на себя воду из глиняного кувшина, и вода стекала по её телу, сверкая на солнце, как расплавленное серебро.

   Она была прекрасна. Её тело светилось на солнце. Кожа её была гладкой, смугловатой, с золотистым отливом, словно она впитала в себя весь свет иерусалимского дня. Капли воды повисали на её плечах, на груди, на изгибе бёдер, и каждая капля горела, как драгоценный камень. Движения её были плавными и неторопливыми - она словно танцевала с водой, и вода отвечала ей любовью.

   Лицо её было неземной красоты, как у ангела. Высокие скулы, тонкий нос, полные губы, чуть приоткрытые в молитве или в песне, которую она напевала себе под нос. Ресницы её были длинными и тёмными, и когда она закрывала глаза, подставляя лицо солнцу, она казалась спящей богиней. В ней была та особенная, зрелая красота женщины, которая уже познала любовь, но не утратила своей свежести, своей дикой, неукротимой прелести.

   Её волнистые светлые волосы рассыпались по плечам. Они были мокрыми, тёмными у корней и золотыми на концах, и когда она встряхивала головой, брызги разлетались во все стороны, и на мгновение вокруг неё возникала радуга. Волосы её струились по спине, касались поясницы, и в них запутывался солнечный свет.

   И тело её было просто восхитительно. Оно было женственным, округлым, полным жизни. Узкая талия, широкие бёдра, высокая грудь - всё в ней было гармонией, совершенством. Она не была худой, как девочка, - она была зрелой, спелой, как плод граната, готовый лопнуть от сока. В каждом её движении чувствовалась сила и грация, и Давид смотрел на неё, не в силах отвести взгляд.

   Он стоял неподвижно, и сердце его билось тяжело и гулко, как барабан перед битвой. Он знал, что это грех. Он знал, что она - жена другого. Он знал, что Господь видит его. Но он не мог отвернуться. Красота её ослепила его, опалила, проникла под кожу, как яд, как огонь.

   Он позвал слугу Елима и спросил:

   - Кто это живёт в том доме? Там живёт женщина, белокурая. Я хочу знать кто она.

    Елима ушёл и вернулся через час.

    - Это Вирсавия, господин, дочь Елиама, жена Урии Хеттеянина.

    Давид вспомнил. Урия был одним из его лучших воинов, хетт, принявший веру Израиля, верный, храбрый, благородный. Он стоял сейчас под стенами Раввы, осаждая город аммонитян, истекая потом и кровью, защищая царство своего царя.

   Давид кивнул и отослал слугу. Он простоял на крыше до темноты, глядя на дом Вирсавии, где уже зажгли светильники, и тени её двигались за занавесками. Он знал, что делает, и знал, что это не пройдёт даром. Но желание было сильнее страха.

   И он послал гонцов взять её.

   И она пришла к нему.

   Вирсавия вошла в царские покои, и светильники дрогнули от её присутствия. Она была одета в тонкое льняное покрывало, но Давид видел под ним ту же женщину, что купалась на крыше - живую, тёплую, настоящую. Она не опускала глаз, как делали другие женщины в присутствии царя. В её взгляде была печаль и вызов, словно она знала, чем это кончится, но приняла свою судьбу.    Давид шагнул к ней, и его рука, столько раз сжимавшая меч и пращу, дрогнула, коснувшись её плеча. Она пахла миррой и дождём, и в этом запахе было что-то первозданное, что пробудило в царе голод, которого он не знал за всю свою жизнь.

   Их встреча была не нежностью, а огнём - диким, жадным, сжигающим всё на своём пути. Давид впился в неё, как иссохшая земля впивается в первую каплю дождя, и Вирсавия отвечала ему с той же страстью, рожденной не любовью, а отчаянием и запретностью.

   В ту ночь они не говорили о Боге, о муже, о долге. Они говорили телами - языком, который древнее любого языка, и каждое прикосновение было проклятием и благословением.

    А наутро, когда первые лучи солнца прорезали тьму, Вирсавия ушла так же тихо, как пришла, оставив Давида на смятых простынях, разбитого и ликующего одновременно.

   Прошли недели. Давид пытался забыть её, но её образ преследовал его повсюду - в шуме битв, в шелесте свитков, в смехе его детей. Он гнал от себя мысли о ней, но каждую ночь она возвращалась к нему во сне, тёплая и мокрая, с каплями воды на коже.

   А затем пришла весть, которая расколола небо над его головой: Вирсавия послала ему сказать: «Я зачала». И эти слова упали в душу Давида, как камень в тихий пруд, разбудив волны, которые не утихнут до конца его дней.

   Царь заметался. Он придумал план - простой и жестокий. Он вызвал Урию с фронта, надеясь, что тот проведёт ночь с женой и покроет позор. Но Урия оказался верен превыше всякой меры. Он отказался войти в свой дом, сказав: «Ковчег и Израиль и Иуда находятся в шатрах, и господин мой Иоав и рабы господина моего стоят в поле, а я войду в дом свой есть и пить и спать с же-ною?» Он спал у ворот царского дворца, и план Давида рухнул. И тогда царь, помазанник Божий, сделал то, что сделал бы любой отчаявшийся грешник: он написал письмо Иоаву, своему верному полководцу, и своей же рукой подписал смертный приговор Урии.

   Письмо было запечатано царской печатью и вручено самому Урии. Давид смотрел, как муж Вирсавии, ничего не подозревая, берёт свёрток, в котором написана его гибель. Урия поклонился и ушёл, а Давид остался один в своих покоях, где всё ещё пахло миррой и дождём. Царь знал, что делает, но знание это не приносило облегчения. Он пытался убедить себя, что это неизбежно, что Урия - всего лишь пешка в большой игре, но голос внутри твердил другое. Этот голос звучал как треск ломающегося кедра, как плач ребёнка, которого он когда-то слышал в Вифлееме. Давид закрыл глаза и увидел лицо Урии - честное, открытое, без тени сомнения. И понял, что только что продал свою душу за одну ночь с женщиной.

   Прошло несколько дней. Иоав, получив письмо, не стал задавать вопросов. Он был солдатом и делал то, что велел царь. В разгар битвы за Равву он отвёл Урию на самое опасное место - туда, где стены города были особенно крепки, а стрелы летели гуще. Урия сражался как лев, не зная, что его смерть уже предрешена. Когда он пал, его тело осталось лежать среди камней, и кровь впиталась в землю, которая помнила кровь Авеля. Иоав отправил гонца к Давиду с известием: «Урия Хеттеянин умер, погиб в сражении». Эти слова прозвучали приговором не Урии, а самому Давиду, хотя царь ещё не знал этого.

   Когда Вирсавия узнала о смерти мужа, она не закричала и не упала в обморок. Она сидела молча, глядя в стену, и слёзы текли по её лицу, но она не вытирала их. Она плакала не по Урии - она плакала по той женщине, которой была раньше, по той, что купалась на крыше и не знала, что за ней следят. Теперь эта женщина умерла, и на её место пришла другая - та, что носила под сердцем плод греха и знала цену царской любви.

   Через положенное время траура Давид взял её в свой дом. Она стала его женой, и во дворце шептались, что царь сошёл с ума, что он обесчестил себя и свой народ. Но Давид молчал, и Вирсавия молчала, и их молчание было тяжелее любого крика.

    Ребёнок родился в своё время, красивым и здоровым, и Давид смотрел на него с надеждой, что этот мальчик загладит вину отца.

    Но Бог не забыл.

    Пророк Нафан пришёл к царю Давиду, когда тот сидел в своём дворце, окружённый роскошью и покоем. Царь только что завершил трапезу, и сердце его было спокойно и умиротворено.

   Но Нафан, входя, нёс в себе слово Господне, которое жгло его изнутри, словно огонь в костях. Он знал, что его весть разобьёт сердце царя, но он не мог молчать, ибо Бог избрал его для этой тяжкой миссии.

   Нафан подошёл к Давиду и поклонился, а затем начал говорить спокойно, размеренно, словно рассказывал простую историю, не имеющую отношения к царю.

   Он сказал:

   - В одном городе жили два человека: один богатый, другой бедный. У богатого было множество скота - овцы и волы паслись на его лугах, заполняя все загоны. У бедного же не было ничего, кроме одной маленькой овечки, которую он купил за малую цену и выкормил с великой любовью. Она росла вместе с его детьми, ела с его стола, пила из его чаши, спала на его груди. Она была для него как дочь, как родное дитя, и он души в ней не чаял.

   Нафан замолчал, глядя на Давида. Царь слушал внимательно, не подозревая, какая ловушка расставлена перед ним. Пророк продолжил:

   - И вот пришёл к богатому человеку странник. Богатому стало жаль брать из своих огромных стад овцу или вола, чтобы приготовить ужин для путника. Ему показалось слишком большой тратой отнять животное от своего многочисленного скота. И тогда он пошёл к бедняку, взял его единственную, любимую, драгоценную овечку и заколол её, чтобы накормить гостя.

   Давид слушал, и гнев закипал в его груди. Он сжал подлокотники трона, лицо его потемнело, глаза сверкнули праведным негодованием. Он воскликнул голосом, полным ярости:

   - Жив Господь! Достоин смерти человек, сделавший это! Он не имел ни жалости, ни справедливости в сердце своём. За такую жестокость он должен заплатить вчетверо за эту овечку и быть наказан по всей строгости закона! Смерть ему!

   Царь встал, дрожа от гнева, готовый вынести приговор. Он сам был судьёй в Израиле, и справедливость была его долгом. Но тут Нафан поднял руку, и голос его зазвенел, как труба, возвещающая суд Божий. Он простёр перст на царя и произнёс:

   - Ты - тот человек!

   Эти слова упали, как тяжёлые камни, в тишину зала. Давид замер, лицо его побледнело, дыхание перехватило. Нафан продолжал, и каждое слово его было пронизано силой Всевышнего:

   - Так говорит Господь, Бог Израилев: Я помазал тебя в царя над Израилем, и Я избавил тебя от руки Саула. Я дал тебе дом господина твоего и жён его на лоно твоё. Я дал тебе дом Израилев и Иудин, и если этого тебе было мало, Я прибавил бы тебе ещё больше. Зачем же ты пренебрёг слово Господа, сделав злое пред очами Его? Ты поразил мечом Урию Хеттеянина, жену его взял себе в жёны, а его самого убил мечом сынов Аммоновых.

    Давид стоял, словно поражённый громом. Он вспомнил всё: Вирсавию, её красоту, её мужа Урию, верного воина, который даже не подозревал о предательстве. Он вспомнил, как приказал поставить Урию в самое опасное место битвы, чтобы тот погиб от рук врагов. Он думал, что его грех останется тайной, что никто не узнает о его преступлении. Но теперь слово Божье стояло перед ним, обнажая его душу, как острый меч.

   Нафан продолжал, и голос его гремел, словно гром с небес:

   - Так говорит Господь: вот, Я наведу на тебя зло из дома твоего. Я возьму жён твоих пред глазами твоими и отдам ближнему твоему, и будет он спать с жёнами твоими среди бела дня. Ты сделал дело тайно, в темноте ночи, скрывая свой грех от людей. А Я сделаю это пред всем Израилем и пред солнцем, чтобы все видели, как справедлив суд Мой. Не отступит меч от дома твоего вовеки, за то, что ты пренебрёг Меня и взял жену Урии Хеттеянина, чтобы она была тебе женою.

   Давид рухнул на колени прямо перед троном и разодрал одежды свои. Слёзы хлынули из его глаз, и он закричал голосом, полным муки и раскаяния:

   - Согрешил я пред Господом! Согрешил против Неба и пред Тобою, Боже мой! Не Урию я убил, не Вирсавию взял - я против Тебя одного согрешил и злое пред очами Твоими сделал!

   И умолк царь, ожидая приговора. Нафан смотрел на него, и в глазах пророка была не только печаль, но и милость Божия. Он приблизился к скорбящему царю и произнёс мягко, но твёрдо:

   - И Господь снял с тебя грех твой - ты не умрёшь. Но как этим делом ты дал повод врагам Господа хулить Его, то сын, родившийся у тебя, умрёт.

   Пророк повернулся и медленно вышел из зала, оставив Давида одного. Царь остался лежать на полу, молясь и рыдая.

   В ту же ночь ребёнок заболел.

   Семь дней Давид лежал на земле, посыпая голову пеплом, и молясь, чтобы Бог пощадил мальчика. Старейшины приходили к нему, уговаривали встать и поесть, но он отказывался. Он слышал плач сына за стеной, и этот плач раздирал его душу. Он предлагал Богу свою жизнь взамен детской, но небеса молчали.

   На седьмой день ребёнок умер. Когда слуги боялись сказать об этом Давиду, он понял всё по их лицам. Он встал, омылся, переменил одежды и пошёл в дом Господень поклониться. На удивлённые вопросы он ответил: «Может ли он возвратиться ко мне? Я пойду к нему, а он не возвратится ко мне». И в этой горькой мудрости было смирение, которого Давид не знал раньше.

   С того дня начались бедствия в доме Давидовом. Сын его Амнон обесчестил свою сестру Фамарь, и брат её Авессалом убил Амнона, мстя за сестру. Затем Авессалом поднял мятеж против отца своего, и Израиль погрузился в войну брата на брата. Авессалом, как и предрекал Нафан, вошёл к наложницам отца своего пред всем народом. Меч действительно не отступил от дома Давидова. Но в скорби своей Давид не ожесточился, а обратился к Богу с покаянием, написав псалом: «Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои». Так слово Господне, сказанное через пророка Нафана, исполнилось в точности, оставив Израилю урок на все поколения: грех всегда имеет последствия, но искреннее покаяние открывает дверь к прощению.

   Авраам замолчал. Молчали и все сидящие вокруг костра.

   Люди не сразу разошлись. Ещё несколько минут они сидели неподвижно, глядя, как последние язычки пламени лижут обугленные ветки, прежде чем окончательно погаснуть. Тишина была густой и тяжёлой, наполненной невысказанными мыслями. Каждый из них представлял себе того царя - его величие, его падения, его долгий путь, о котором только что поведал Авраам. Молодой пастух по имени Иона, сидевший с краю, думал о том, как легко человек теряет себя среди богатства и власти, и как трудно потом, сквозь пепел и слёзы, искать путь обратно к свету. Ему казалось, что угли костра - это и есть жизнь того царя: сначала яркое, слепящее пламя, а теперь только тлеющий пепел, который ветер вот-вот развеет по пустыне.

   Тишина была завораживающей.

   Наконец, первым поднялся Иона. Он подбросил в догорающий костёр последнюю сухую ветку, словно прощаясь с теплом минувшего вечера.

   - Спокойной ночи, - тихо сказал он остальным и направился к своему шатру.

   За ним, один за другим, потянулись и другие слушатели. Они расходились молча, каждый унося в свою постель не только усталость, но и странное, щемящее чувство - смесь печали и облегчения. Печали от того, что жизнь так скоротечна и полна ошибок, и облегчения от того, что даже в самом глубоком падении можно найти дорогу к прощению. Холодный ветер пустыни задувал искры, и скоро от костра осталась лишь горстка серого пепла, неотличимого от земли, на которой они сидели.

   Авраам же тем временем отошёл от лагеря на такое расстояние, что огни становища превратились в крошечные, умирающие точки. Он остановился посреди бескрайней пустыни, под бездонным, усыпанным звёздами небом. Ночь была тиха, лишь шуршал песок, перекатываемый ветром. Авраам опустился на колени, коснулся лбом прохладной земли и замер. Он не произносил громких слов, не просил о чудесах. В его молитве не было слов - только тишина, полная доверия и благодарности. Он знал, что Тот, Кто слышит, уже знает всё, что лежит на его сердце: и историю, рассказанную у костра, и судьбы тех, кто её слушал, и свой собственный путь, ведущий куда-то вперёд, по воле Ветров.

    Когда он поднял голову, глаза его были сухи и спокойны. Он смотрел на звёзды, и казалось, что они смотрят на него в ответ, и в этом молчаливом диалоге было больше смысла, чем в любых человеческих речах.