Глава 20. Агнец Божий

    - Я спросил Господа: "Доколе?" И Он ответил мне: "Доколе не придет Тот, Кого Я пошлю, и не соберет их вновь. Тогда и ты, Авраам, возрадуешься, ибо обещание Мое сбудется до последнего слова". Я не знаю, когда это будет, и не знаю, как это будет. Но я знаю, что обещание верно, ибо Бог не лжет.

   Авраам стоял, глядя мутными глазами вдаль.

   - Да, Вседержитель открыл мне, что придёт то время, когда на землю придёт мой потомок, посланный Господом Мессия, родившийся от Девы, которая не знала мужа. Этот Мессия возьмёт грехи всех людей на Себя, и умрёт за весь род людской.  Ибо невозможно человеку предстать пред глазами Вседержителя со своими грехами. Бог есть Свет. И ничего не может находиться рядом с Ним испачканного грехом. Но Он Своей святой Кровью искупит всех.

   - Отец, - сказал Исаак, - но мы все грешны пред Создателем в той или иной мере…Как же наша вера?

   - Именно её нам Вседержитель и вменил в праведность. Мы оправдываемся пред Ним верою. Мы поверили Всемогущему и поэтому он нас простил. Но грядут времена, когда люди не будут поступать по вере. Мало того, они будут нарушать закон Божий, хотя и будут пытаться им спастись. И тогда Бог пошлёт на землю Агнца Своего, Который искупит всё человечество. Не только моих потомков по плоти. Ибо Господь сказал, что будет моё потомство - не только по плоти, но и по вере. Ибо не тот сын, кто рождён от крови, а тот, кто рождён от обетования.

   - И когда Этот Агнец придёт? – спросил Даниил.

   - Пророчество это относится к отдалённым временам, Даниил. Это произойдёт ещё не скоро. Но Всевышний показал мне это время, чтобы я увидел будущее своего народа. Я поделюсь с вами этим откровением. Чтобы в вас была вера и не угасала никогда. И чтобы вы знали – всему, чему Бог предопределил быть – будет.

      В доме Марии, стоявшем на тихой улочке Назарета, царил покой. Белые стены из известняка, нагретые полуденным солнцем, источали тепло, смешанное с ароматом сухих трав, развешанных пучками под потолком. Мария, чьи тёмные волосы были скромно убраны под льняной платок, двигалась бесшумно, словно тень. Она была одна. Отец её, Иоаким, ушёл по делам в дальнюю часть города, мать, Анна, отправилась к колодцу. Девушка взяла в руки веник из жёсткого сорго и принялась выметать пыль из углов, напевая тихий псалом, который слышала в синагоге. Солнечный луч, пробившийся сквозь маленькое окно, упал на глиняный кувшин, стоявший на полке, и заиграл в нём золотистыми бликами. Мария остановилась на мгновение, прислушиваясь к тишине. В этой тишине она всегда чувствовала присутствие Бога, который был для неё не далёким грозным судьёй, а живым дыханием, наполняющим каждый колос в поле и каждое биение её сердца.

   Она вновь склонилась над полом, проводя веником по каменным плитам, как вдруг воздух в комнате изменился. Сначала Мария подумала, что это просто солнечный свет стал ярче, но нет - свет наливался плотностью, становясь почти осязаемым. Он не проникал через окно, а рождался прямо здесь, в центре помещения, переливаясь оттенками чистого золота и белизны, которые не были частью земного спектра. Пылинки, которые только что беззаботно кружились в луче, вдруг застыли, словно время остановилось.

   Мария выронила веник. Сердце её пропустило удар, а затем забилось часто-часто, как пойманная птица. Перед ней, в сиянии, которое не обжигало, но пронизывало всё её существо, стоял Ангел. Он не был похож на человека, хотя имел лицо и руки. Его одеяние струилось, как вода, сотканная из света, а глаза были глубже небесной бездны. В руках его не было меча, но сама его суть внушала благоговейный трепет.

   Мария вскрикнула и упала на колени, закрыв лицо руками. Она чувствовала себя ничтожной пылинкой перед этой святой славой. Тело её дрожало, а мысли путались.

   - Что это? Видение? Наваждение? Господи, помилуй меня! - шептала она пересохшими губами.

    Ей казалось, что стены дома исчезли, и она стоит на краю бесконечной пропасти, наполненной светом. Но Ангел не двигался. Напротив, его голос, который раздался не снаружи, а внутри неё самой, был мягок, как вечерний ветер и твёрд, как скала. Он сказал:

   - Радуйся, Благодатная! Господь с Тобою; благословенна Ты между жёнами.

   Мария подняла голову, но не осмелилась взглянуть прямо на небесного вестника. Она знала Писание. Она знала, что видение ангела часто предвещает или великое избавление, или великое испытание. Но за что ей, простой дочери плотника, такая честь? Она не была знатной, не была богатой, не была учёной. Она была лишь смиренной девушкой из захолустного Назарета, о котором гордые жители Иерусалима говорили с пренебрежением. «Неужели из Назарета может быть что доброе?» - вспомнила она поговорку. И всё же вестник стоял перед ней, и свет его озарял её дрожащие плечи.

   Ангел, видя её страх, не стал медлить. Он сделал шаг вперёд - шаг, который не оставил следа на каменном полу, и произнёс слова, которые должны были укрепить её дух:

   - Не бойся, Мария, ибо Ты обрела благодать у Бога.

   Эти слова проникли в неё, как бальзам. Страх начал отступать, уступая место глубокому, почти болезненному вниманию. Ангел продолжил, и каждое его слово звучало как удар колокола, разносясь по всей комнате и по всем уголкам её души:

    - Вот, ты зачнешь во чреве, и родишь Сына, и наречешь Ему имя: Иисус. Он будет велик и наречется Сыном Всевышнего, и даст Ему Господь Бог престол Давида, отца Его; и будет царствовать над домом Иакова во веки, и Царству Его не будет конца.

   Мария слушала, и в сознании её проносились образы древних пророков. Исайя, говоривший о рождении Эммануила. Даниил, видевший Сына Человеческого, грядущего на облаках. Неужели это то самое время? Неужели этот час настал здесь, в её бедном доме? Она, обручённая с Иосифом, ещё не познавшая мужа, должна стать матерью? Как это возможно? Вопросы, как рой пчёл, загудели в её голове. Но она не посмела спорить с сияющим вестником. Вместо этого, смиряя свой разум перед волей Высшего, она тихо спросила, и голос её дрожал, но в нём уже звучала неотступная вера:

   - Как будет это, когда я мужа не знаю? – тихим дрожащим голосом спросила она.

   Она ждала ответа, и Ангел не оставил её в недоумении. Он открыл ей тайну, которую не вместил бы ни один человеческий ум, если бы не вера:

   - Дух Святый найдет на Тебя, и сила Всевышнего осенит Тебя; посему и рождаемое Святое наречется Сыном Божиим.

   И в подтверждение своих слов, чтобы укрепить её колеблющуюся душу, он добавил о той, кого все считали бесплодной:

   - Вот и Елисавета, родственница Твоя, называемая неплодною, и она зачала сына в старости своей, и ей уже шестой месяц, ибо у Бога не останется бессильным никакое слово.

   Тогда Мария, стоящая на коленях среди разметённого пола и солнечных зайчиков, ощутила, как внутри неё разливается тишина, полная силы. Страх ушёл совсем. Осталась только любовь - бесконечная, жертвенная, готовая принять любой крест и любую радость. Она подняла глаза и прямо посмотрела в сияющее лицо Ангела. Взгляд её был чист, как горный родник, и в нём не было больше сомнений. Она произнесла слова, которые стали мостом между небом и землёй, между ветхим заветом и новым:

    - Я, Раба Господня; да будет мне по слову твоему.

   Ангел поклонился ей - поклонился той, что стала вместилищем Невместимого.

   И в тот же миг свет начал меркнуть, сворачиваться, как свиток, уходя в неведомые сферы. Комната вновь наполнилась обычным солнечным светом, и только лёгкое дуновение ветерка пошевелило сухие травы под потолком. Мария осталась одна. Веник валялся на полу. Пыль ещё не была убрана. Но мир вокруг уже стал другим.

   Под сердцем её, в тайной глубине её естества, уже зародилось то самое Слово, Которое было в начале, Которое было у Бога и Которое было Бог.

    Она медленно поднялась с колен, провела рукой по животу, где ещё не было никакого изменения, и улыбнулась сквозь слёзы, которые вдруг хлынули из глаз. Это были слёзы благодарности. Ибо Господь призвал смиренную, и отныне ублажать её будут все роды.

    Тридцать три года миновало с того дня, как звезда возвестила волхвам о рождении Царя Иудейского. Тридцать три года земного пути, вместившие в себя тишину Назарета, шум толпы у Галилейского моря, шепот прокаженных, которых Он исцелял, и крики бесноватых, из которых Он изгонял легионы тьмы. Теперь, в ночь, сгустившуюся над Гефсиманским садом, время словно спрессовалось в один миг, готовый лопнуть от тяжести грядущего.

   Иисус стоял среди древних олив, корни которых, казалось, вросли в самую плоть земли. Ученики, утомленные долгим днем и тревогой, что уже несколько дней висела в воздухе, тяжело дышали, прислонившись к шершавым стволам. Петр сжимал рукоять меча, хотя никто не приказывал ему брать оружие. Иоанн, самый юный, не сводил глаз с Учителя, пытаясь уловить в Его лице хотя бы тень той спокойной уверенности, что звучала в Нагорной проповеди. Но нет. Лицо Иисуса было омрачено такой печалью, что даже звезды, казалось, померкли, боясь смотреть на Него.

   Он отошел от них на вержение камня. Упал на колени, а затем и ниц, распростершись на влажной, холодной земле. Молитва Его была не просьбой о спасении, но криком Сына к Отцу, пронзившим безмолвие ночи.

    - Отче Мой! - шептал Он, и слова рвались из груди вместе с дыханием, - если возможно, да минует Меня чаша сия! Впрочем, не как Я хочу, но как Ты.

   И пришла Она. Та чаша. Не золотая, не серебряная, но чаша, полная до краев той мерзостью, что называется грехом человеческим. Он видел ее не физическим зрением, но всем Своим существом, чистым и непорочным. Он ощущал на языке горечь лжи, разъедающую, как ржавчина; на коже – липкое прикосновение похоти; в легких - удушливый смрад зависти и убийства. Все то, что люди с легкостью прячут в глубинах сердец, теперь обнажилось и навалилось на Него. Он брал на Себя всю эту черную, тягучую массу - распутство царей и гордыню фарисеев, трусость Пилата и неверие Фомы, предательство друга и крики толпы, что через несколько часов будет кричать: «Распни!». А вместе с этим - всю боль, каждую слезу ребенка, каждый стон умирающего, каждое отчаяние потерянного. Вес этой чаши был так велик, что крупные капли пота, смешанного с кровью, проступили на Его челе и упали на землю.

   В этот миг, когда даже звезды затрепетали от ужаса, а небеса сжались, словно готовые разорваться, к Нему спустился Ангел. Не огненный серафим с шестью крылами, но вестник света, сотканный из тишины и милости. Ангел не взял чашу из Его рук - это было невозможно. Но он утешал Его. Обнимал невидимыми руками, вливал в изнемогающую душу каплю крепости, шептал слова о том, что Отец не оставит Сына в аду, что за этой ночью придет утро Воскресения. Иисус, превозмогая дрожь, поднялся. Лицо Его было бледно, но в глазах горела решимость.

  - Встаньте, - сказал Он, вернувшись к ученикам, - встаньте, пойдем. Вот, приблизился предающий Меня.

   Шорох шагов разорвал ночную мглу. Сначала далекий, он быстро нарастал, превращаясь в топот десятков ног. Меж деревьев заплясали оранжевые языки факелов, отбрасывая дикие, пляшущие тени. Толпа была вооружена кольями, мечами и палками - словно шли на разбойника, а не на Того, Кто словами кроткими исцелял слепых. Впереди шел Иуда, лицо его было серым в свете огней. Он подошел к Иисусу быстро, не глядя в глаза, и поцеловал Его. Поцелуй, который должен был быть знаком любви, стал печатью смерти.

   - Радуйся, Учитель, - произнёс он.

   - Друг, для чего ты пришел? - спросил Иисус, и голос Его был так спокоен, что стражники на миг замешкались. Но лишь на миг. Руки грубо схватили Его за плечи, сдавили запястья. Плевать, что Он не сопротивляется. Плевать, что Петр уже выхватил меч и отсек ухо рабу первосвященника.

   Иисус остановил его, прикосновением, исцелив раненого.

   Он строго посмотрел верному ученику в глаза и произнёс:

   - Или ты думаешь, что Я не могу умолить Отца Моего, и Он представит Мне более нежели двенадцать легионов Ангелов? - спросил Он Петра.

   Но царства от мира сего не нуждались в легионах небесных. Они нуждались в крови.

   Христа поволокли по пыльным улицам Иерусалима, через город, спавший тревожным сном. Под ударами сандалий качались факелы, вырывая из тьмы то испуганное лицо ночного сторожа, то закрытое ставней окно. Привели Его не в тюрьму, а во дворец первосвященника Каиафы. Там, в зале, где пахло ладаном и старой кровью жертвенных агнцев, кипел самосуд.

   Судьи, облаченные в богатые одежды, сидели полукругом. Лжесвидетели выходили один за другим, путаясь в показаниях. Один говорил:

   - Он сказал - разрушу храм сей.

   Другой перебивал:

   - Нет, Он говорил о храме тела Своего.

   Каиафа, человек с хищным, сухим лицом и маслеными глазами, злился. Ему нужна была одна фраза, одно слово, за которое можно было зацепиться. И он получил его.

   - Заклинаю Тебя Богом живым, - закричал Каиафа, вскочив с места, - скажи нам: Ты ли Христос, Сын Божий?

   Иисус посмотрел на него, и взгляд Его пронзил лицемерную душу первосвященника насквозь.

   - Ты сказал, - тихо ответил Иисус, - и отныне узрите Сына Человеческого, сидящего одесную Силы и грядущего на облаках небесных.

   Тогда Каиафа разодрал на себе одежды. Ритуал был исполнен. Богохульство было произнесено.

   - Он повинен смерти! - заревел зал.

   Слуги бросились на Иисуса, стали плевать Ему в лицо, закрывать глаза платком и бить по голове, насмехаясь:

   - Прореки нам, Христос, кто ударил Тебя?

    Ночь превратилась в ад. Но это была только прелюдия. Иудейский закон не мог вынести смертный приговор, не утвердив его у римлян. И первосвященники, связав Его, повели к Пилату, правителю Иудеи, человеку, который умывал руки, думая, что вода смывает ответственность, а не кровь.

   Утро пробивалось сквозь тучи, словно нехотя, когда Христа привели в преторию. Понтий Пилат вышел к ним на литостротон2, к каменному помосту, и лицо его было серым от недосыпа. Он знал этот народ, знал их коварство и их ненависть.

   - В чем вы обвиняете Человека Сего? - спросил он устало.

Ответ был визгливым и путанным:

   - Если бы Он не был злодей, мы не предали бы Его тебе.

   Пилат вздохнул. Ему не нужны были их разборки, их теологические споры о храме и субботе. Он отвел Иисуса в сторону, вгляделся в лицо, избитое и залитое кровью, и поразился спокойствию, которое исходило от Него.

   - Ты Царь Иудейский? - спросил Пилат, ища зацепку для освобождения.

   - Царство Мое не от мира сего, - ответил Иисус, - Я на то родился и на то пришел в мир, чтобы свидетельствовать об истине.

   Пилат усмехнулся.

   - Что есть истина? - бросил он в пространство, не дожидаясь ответа, и вышел к толпе, объявив, что не находит в Нем никакой вины.

   Но толпа гудела, как море перед бурей. Слуги первосвященников разжигали страсти, подсылали своих людей, которые кричали громче всех.

   - Он возмущает народ, - вопили они, - учит не давать подать кесарю!

   Пилат знал, что это ложь, но у него не было сил бороться с этим зверем, имя которому - толпа. Тогда он вспомнил об Ироде Антипе, правителе Галилеи, который как раз находился в Иерусалиме на Пасху. Иисус был из Галилеи – пусть Ирод решает.

   Христа поволокли к Ироду. Тот был рад, он наслышан о Его чудесах, хотел увидеть знамение. Но Иисус молчал, глядя сквозь развратного царька. Ирод разозлился, нарядил Иисуса в светлую, насмешливую одежду и отослал об-

ратно к Пилату. Так начался бессмысленный фарс, две инстанции перекидывали обвиняемого друг другу, словно горящую головню, не желая брать на себя ответственность.

   Пилат понял: время уходит. Ему нужен был компромисс. По обычаю, на Пасху отпускали одного узника. И был у них знаменитый разбойник Варавва, человек, осужденный за убийство и мятеж.

   - Кого хотите, чтобы я отпустил вам? - спросил Пилат, надеясь, что народ опомнится.

   - Варавву! - заорали они. - Отпусти нам Варавву!

   - А что же сделать с Иисусом, называемым Христом? - спросил он, и голос его дрогнул.

   - Распни Его! - пронеслось из уст в уста, как эхо в пустом колодце.

   Пилат велел сечь Иисуса бичами. Солдаты сорвали с Него одежду, привязали к низкому столбу и начали хлестать римскими плетьми с вплетенными в ремни костяными крючьями. Каждый удар вырывал куски плоти, и кожа мешалась с пылью. После бичевания они накинули Ему на плечи багряницу, терновый венец, сплетенный из колючек, вдавили его в кожу головы, дали в руку трость и, кланяясь в насмешку, кричали:

   - Радуйся, Царь Иудейский! - И били по голове тростью, загоняя шипы глубже.

   Пилат вывел Его к народу, показал, избитого, истекающего кровью, в короне из терний.

   - Это  - Человек! - крикнул он, надеясь, что жалость проснется в этих камнях, что были у них вместо сердец.

   Но тщетно. Архиереи и их слуги взвыли:

   - Распни, распни Его! Если отпустишь Его, ты не друг кесарю!

   Эта фраза сломала Пилата. Друг кесаря - это титул, это власть, это жизнь.

Терять все ради одного галилейского плотника? Он взял воды, умыл руки перед народом, произнеся:

   - Невиновен я в крови Праведника Сего, смотрите вы.

   И отпустил им Варавву. А Иисуса предал на распятие.

   Так истина была продана за покой, справедливость - за карьеру, а вода, которой умылся правитель, навсегда осталась черной, смешавшись с кровью, которую он сам же и пролил.

   Было около шестого часа, когда они вышли к Голгофе - Лобному месту, холму в форме черепа, где обычно казнили рабов и мятежников.

   Иисус нес Свой крест, но силы оставили Его после бичевания, и Он падал под его тяжестью. Слуги схватили проходящего мимо Симона, и заставили нести крест вслед за Ним.

   За Ним вели двух разбойников, осужденных на ту же участь.

   Голгофа была местом смерти, пропитанным запахом гнили и горечи.

   Там распяли Его, прибив руки и ноги к перекладине гвоздями. Крест подняли и вставили в гнездо в скале. Крик, вырвавшийся из груди, смешался с лязгом молотков. И повис Он между небом и землей, нагим и отверженным, молясь за тех, кто причинял Ему боль:

   - Отче! прости им, ибо не ведают, что творят.

   Губы Его, потрескавшиеся и запекшиеся, едва шевелились, но жажда, жгучая, невыносимая жажда вырвала этот тихий стон:

   - Пить…

   Губка, смоченная в уксусе и желчи, поднялась на копье к Его устам. Он приник к ней, и горькая влага обожгла горло, не принеся облегчения, лишь новую боль. Воин, исполнив эту жалкую милость, отошел, вновь погружаясь в равнодушное ожидание, покачиваясь на каблуках сандалий.

   Справа и слева от Иисуса висели два разбойника. Один из них, тот, что висел, по левую руку, все еще цеплялся за жизнь. Он хрипел, ругался, плевался, проклинал и римлян, и Иисуса, и свою судьбу. Но его голос слабел с каждой минутой. Он был старше и злее. Его лицо было изрезано морщинами, как старая кора, а глаза, выцветшие от боли, всё ещё пытались сверлить пространство. Он смотрел на Христа и не мог простить Ему той тишины, которая исходила от Него. В этой тишине было что-то непереносимое, что-то, что заставляло чувствовать собственную вину даже здесь, на пороге смерти. И потому он закричал, хрипло и надрывно, обращаясь к Нему так, чтобы слышал весь холм.

    - Если Ты Сын Божий, почему не спасёшь Себя? Где Твоя сила? Где Твоё царство? Всё пусто, как эта земля под нами. Если Ты Тот, Кем Себя называешь – сойди с креста, чтобы мы поверили.

  Другой, тот, что висел по правую руку молчал. Он был моложе, и его руки пригвождённые к перекладине, дрожали не только от боли, но и от страха. Но в его глазах было что-то другое — не злоба, а усталость. Он всю жизнь крал, потому что не умел иначе, потому что мир был жесток к нему с самого детства, но сейчас, когда всё было кончено, он вдруг понял, что крал он не хлеб и не золото. Он крал у себя надежду. И вот теперь, на самом краю, он увидел эту надежду — в том, кто висел рядом. Он не понимал Его слов, Он не видел Его чудес, но Он чувствовал, что этот человек не такой, как все. В Его лице, даже в боли, была какая-то нездешняя ясность.

   Левый разбойник продолжал, но его слова уже тонули в шуме толпы, которая стояла внизу. Люди кричали, плевали, качали головами. И тогда правый разбойник повернул голову, насколько позволяли мышцы, и произнёс — тихо, но твёрдо, обращаясь к тому, кто был слева:

   - Ты не боишься Бога? Ты и я — мы заслуженно осуждены, мы получаем то, что заслужили. Но Он не сделал ничего дурного. Перестань Его хулить. Подумай о себе.

   Он замолчал, собирая последние силы, и затем, уже обращаясь к Христу, произнёс слова, которые потом будут повторять миллионы раз, но в тот момент они были сказаны так, будто он их выдирал из собственной груди:

   - Помяни меня, Господи, когда придёшь в Царствие Твоё.

   И вот тут произошло то, что нельзя объяснить никакой логикой. Христос, у которого уже не было сил, который висел в полном изнеможении, вдруг приподнял голову. Его глаза встретились с глазами разбойника. И в этом взгляде не было ни осуждения, ни укора, ни той снисходительности, которую мог бы ожидать человек, стоящий на пороге смерти. Там было что-то совсем иное — словно Он ждал именно этих слов, словно Он ждал этой минуты с самого начала, чтобы сказать то, что Он сказал.

   - Истинно говорю тебе,  - голос Его был тихим, но он пронзил весь шум, как остриё ножа.  - Ныне же будешь со Мною в раю.

   Никто из толпы не понял этих слов. Кто-то подумал, что Он бредит, кто-то посчитал, что Он издевается над умирающим. Но разбойник почувствовал, как что-то внутри него оборвалось и одновременно расправилось. Боль не ушла - она осталась в теле, в руках, в рёбрах, которые хрустели при каждом вздохе, - но она перестала быть единственной реальностью. В ней появилась дыра, сквозь которую хлынул свет. Он не видел рая, он не мог его представить, но он вдруг поверил, что это не просто слова. Это было обещание, и оно было сильнее смерти.

   Левый разбойник услышал это и захрипел, но уже не от боли. Он хотел сказать что-то ещё, но слова застряли в горле. Его злоба умерла раньше, чем он сам, и в последние минуты он остался один - с пустотой, которую нечем было заполнить.

   Правый же разбойник умирал с этим обещанием внутри. Он не знал, как выглядит рай, не знал, что там будет, но он знал одно: он не один. Тот, кто был рядом, забрал его с Собой.

   Рядом, у подножия креста, как изваяние скорби, стояла Мария. Она не кричала, не рвала на себе одежды. Великое, безысходное молчание матери, видящей муки Сына, было страшнее самых громких рыданий. Каждый удар молотка, каждый хруст костей, каждое судорожное дыхание Учителя отзывался в ее сердце раскаленным железом.

   Рядом с ней, поддерживая ее под руки, стоял Иоанн, самый молодой из учеников. В лице его застыло непонимание и ужас. Он помнил, как всего несколько дней назад народ с пальмовыми ветвями встречал Иисуса, крича «Осанна!». А теперь те же голоса, или голоса тех же людей, с хрипом требовали: «Распни Его!». Мир сошел с ума. Или никогда не был разумен.

   Прошел час. Другой. Третий. Солнце, словно устав смотреть на это зрелище, начало меркнуть. Сначала по краю солнечного диска поползла тень, медленная, неумолимая. Затем она затянула его до половины, и день превратился в сумрак. Птицы смолкли. Ветер, который до этого гнал пыль по вершине Лобного места, утих, и наступила звенящая, неестественная тишина. Эта тьма не была обычной тенью от облака. Она была густой, осязаемой, словно кто-то накрыл Голгофу и весь Иерусалим черным, тяжелым покрывалом.

   Люди внизу, на улицах города, останавливались, поднимали головы к небу, и страх, животный, первобытный страх леденил их души. Самые суеверные шептали, что Бог отвернулся от Израиля, что грядет конец света.

   Воины у креста, привыкшие к крови и смерти, беспокойно переглядывались, сжимая древки копий. Один из них, старый центурион, видевший десятки битв, почувствовал, как волосы зашевелились у него на затылке. Он взглянул на фигуру на кресте, и впервые в его грубом сердце шевельнулось что-то похожее на благоговейный ужас.

   - Воистину человек сей был Сын Божий, - прошептал он, сам не понимая, откуда взялись эти слова.

   Иисус висел на кресте. Тело Его, обессиленное истерзанное, уже не реагировало на боль с такой же остротой, как в первые минуты. Теперь пришло время другого страдания - духовного. Он чувствовал, как тьма сгущается не только вокруг, но и внутри Него. Он, знавший Отца как «Авва», вдруг ощутил леденящую пустоту разлуки. Те грехи мира, которые Он взял на Себя - вся ложь, вся ненависть, вся похоть, вся гордыня человеческая – всей своей чудовищной тяжестью навалились на Его душу. Он, Святой, стал тем, кого гнушается всякая святость. Это было одиночество, которое невозможно описать словами. Это была та самая смерть, которая была наградой за преступление человека. И в этом аду, в этой кромешной тьме богооставленности, из груди Его вырвался крик, от которого содрогнулась земля:

   - Элои́! Элои́! Ламма́ савахфани́?

   В этом крике не было ропота или проклятия, как у разбойника, висевшего слева. В этом крике была вся полнота человеческой агонии, всей боли и тоски, которые когда-либо испытывал род человеческий. Этот вопль, полный отчаяния и одновременно доверия, пронзил тьму и достиг престола Божьего. И Иисус, выпив эту последнюю, самую горькую чашу до дна, обрел покой. Он понял, что Отец не оставил Его. Он просто дал Ему пройти через самое дно, чтобы до конца разделить участь человека.

   Собрав остатки сил, Он прошептал:

   - Свершилось.

Еще один раз Он воззвал громким голосом:

   - Отче! В руки Твои предаю дух Мой.

    И, склонив голову, испустил дух.

    В тот же миг завеса в Храме, которая отделяла Святое Святых от остального помещения, та самая завеса, сотканная из вавилонского виссона и вышитая херувимами, разодралась надвое, сверху донизу. Это был знак. Путь к Богу, открытый прежде лишь для одного первосвященника раз в год, теперь стал доступен для всех, кто верит.

   Земля под ногами дрогнула. Скалы на Голгофе рассеклись, обнажив древние трещины.

   Центурион, стоявший на страже, в благоговейном ужасе ударил себя в грудь. Все, кто стоял у креста, начали расходиться, охваченные страхом и раскаянием.

   Римский воин, взяв копье, проткнул бок Иисуса, чтобы убедиться в Его смерти. И тотчас истекла кровь и вода - свидетельство того, что сердце Его разорвалось от великой любви и боли.

   Дождь хлынул внезапно, точно небо разверзлось от рыданий. Крупные, тяжелые капли, смешиваясь с кровью на лобном месте, стекали по склону Голгофы красными ручьями, словно сама земля истекала слезами и кровью.

   Внизу, у подножия креста, стояла Мария. Она уже не плакала. Слезы кончились, когда она увидела, как гвоздь вошел в запястье Ее Сына. Теперь она стояла на коленях, вся мокрая, и ее длинные, седые волосы прилипли к лицу и плечам. Она не чувствовала холода, не замечала дождя, не видела ни воинов, ни учеников, жавшихся поодаль. Она видела только Его. Своего Младенца, Которого когда-то качала на руках в холодной пещере в Вифлееме. Своего Сына, Который убегал от Нее в храм, чтобы говорить с книжниками. Своего Учителя, Который превращал воду в вино и воскрешал мёртвых. Теперь Он висел на кресте, и дождь омывал Его израненное, мёртвое тело.

   Тело Иисуса больше не корчилось от боли. Оно обмякло, вытянувшись под тяжестью собственного веса, плечи вывернулись из суставов, грудь ввалилась, голова упала на грудь. Лицо, покрытое запекшейся кровью от тернового венца, было спокойным.

    Мать инстинктивно потянулась к Нему, словно могла дотянуться, обнять, укрыть от этого ледяного дождя. Но руки ее лишь сжали пустоту и грязь. Она упала лицом в мокрую землю, и беззвучный крик разорвал ее грудь. Она кричала Богу, просила отнять эту чашу у нее, просила позволить умереть вместо Него, вместе с Ним. Но никто не ответил ей, только дождь барабанил по ее спине, и ветер выл, как голодный зверь.

   На вершине холма, прямо над крестом, тучи сгустились в черную, тяжелую массу. Они давили на Голгофу, словно пытались раздавить эту гору позора. Казалось, само солнце навсегда покинуло этот мир, и осталась только тьма, вода и боль.

   Сотник, стоявший у креста, отбросил копье и упал на колени. Он был старым воином, видавшим смерть в сотнях битв, но такой тишины, такой пустоты в глазах умирающего он никогда не видел. Этот Человек умер не как разбойник, не как раб, не как бунтарь. Он умер как Царь. Капли дождя стекали по лицу сотника, смешиваясь с его слезами, которых он сам не замечал.

   Иоанн подошел к Марии и накинул на ее плечи свой плащ. Он пытался поднять Ее, увести, укрыть от дождя и ужаса, но она не двигалась. Ее руки вцепились в мокрую землю, словно она хотела остаться здесь навсегда, умереть здесь, рядом с Ним.

   Иоанн молча опустился рядом с ней. Он вспомнил, как Иисус на Тайной Вечере говорил им о хлебе и вине, о Своем теле и крови, о том, что Его Царство не от мира сего. Тогда Иоанн не понимал. Он думал, что Учитель говорит притчами, загадками. Теперь, глядя на безжизненное тело, распятое между небом и землей, он начал понимать. Это была не смерть. Это было жертвоприношение.

   Дождь все лил и лил, заливая Голгофу, смывая кровь и грязь. Внизу, у дороги, ведущей в Иерусалим, стояла небольшая группа женщин. Они были закутаны в темные покрывала и не смели приблизиться. Среди них были Мария Магдалина, Саломея и Мария, мать Иакова. Они пришли сюда, чтобы быть рядом, чтобы почтить Его даже в смерти. Они видели все. Они слышали Его предсмертный крик, который разорвал завесу в Храме. Они чувствовали дрожь земли под ногами. Теперь они стояли под дождем, и капли стекали по их щекам, скрывая слезы. Мария Магдалина смотрела на крест и вспоминала, как Он изгнал из нее семь бесов, как она мыла Его ноги миром и вытирала своими волосами. Тогда она плакала от радости и благодарности. Теперь ее сердце разрывалось от боли, но в этой боли вдруг затеплилась искра надежды. Он говорил о третьем дне. Он говорил, что разрушит храм и в три дня воздвигнет его. Могла ли она осмелиться поверить в это сейчас, глядя на мертвое тело? Она не знала. Она просто стояла и ждала, сама не зная чего.

   Время остановилось. Голгофа стала центром вселенной, черной дырой, в которую стекалась вся скорбь мира. И где-то там, на самом верху, среди туч, легионы небесных сил в безмолвии взирали на эту картину, и их слезы проливались на землю дождем. Те, кто видел это, навсегда унесли в своих сердцах этот образ: мать, стоящая на коленях под дождем, и ее Сын, умирающий на кресте.

   Так закончилась эта пятница, день, который навсегда перевернул историю мира.

   Пасмурный рассвет только начинал разгонять ночную тьму, когда четыре женщины вышли из городских ворот Иерусалима. Воздух был тяжелым и влажным, словно сама земля еще не отошла от потрясений той страшной пятницы. Мария Магдалина шла впереди, неся в руках сосуд с драгоценным мирром и алоэ. За ней следовали Мария, мать Иакова, Саломея и Иоанна, жена Хузы, домоправителя Иродова. Они несли благовония, чтобы в последний раз воздать почести Телу Учителя, которое так поспешно погребли перед наступлением субботы.

   - Кто отвалит нам камень от входа в гробницу? - голос Марии Магдалины дрогнул, выдавая напряжение, которое сжимало ее сердце всю эту долгую, бесконечную субботу.

   Камень был огромным. Женщины помнили, как его с трудом закатывали рослые римские воины, как скрежетал он по известняку, закрывая вход в пе-щеру. Даже вдвоем, даже втроем они не смогли бы сдвинуть его с места. И еще стража. Пилат, по просьбе первосвященников, приставил к гробнице римскую стражу. Что скажут воины, когда увидят их? Прогонят? Осмеют? А может быть, хуже - схватят и обвинят в попытке украсть тело?

   - Господь поможет нам, - тихо ответила Мария, мать Иакова, но в голосе ее не было уверенности. Она сама боялась.

   Саломея молчала. Она все еще не могла прийти в себя после того, что видела на Голгофе. Кровь, текущая по дереву креста, предсмертный хрип Учителя, крик Его, разорвавший небо, землетрясение, разверзшее скалы. Она видела, как Иосиф Аримафейский и Никодим снимали Тело. Как они спеленали его плащаницей, наскоро умастив смирной, потому что время поджимало. Это была самая страшная суббота в ее жизни. Весь Израиль праздновал субботний покой, а она и ее сестры сидели в темной комнате, не зажигая свечей, не прикасаясь к еде, молча глядя в стену.

   Мир рухнул. Учитель, в которого они верили, Который говорил с такой властью, что бесы выходили из одержимых, мертвые вставали из гробов, слепые прозревали - Он умер. Как простой разбойник. Позорной смертью на кресте. И они остались одни. Без надежды. Без будущего.

   Дорога к гробнице вела через Кедронский поток, который сейчас обмелел и напоминал грязную канаву. Камни на тропе были скользкими после ночного дождя.

   Женщины шли молча, слыша только свое дыхание и стук собственных сердец. Каждая из них думала о своем, но мысли всех сходились в одной точке - в той пещере, высеченной в скале, где лежало разбитое, израненное, мертвое тело их Господа.

   Нервы были натянуты до предела. Мария Магдалина чувствовала, как к горлу подступает комок. Она вспомнила, как впервые увидела Его. Она была одержима семью бесами, никому не нужная, проклятая, изгоем в своем же городе. Люди шарахались от нее, дети бросали камни, мужчины смотрели с похотью и отвращением. А Он посмотрел на нее и увидел в ней человека. Одним словом, Он изгнал из нее всех бесов, и впервые за много лет она почувствовала, что чиста. Она шла за Ним с тех пор, не оставляя Его ни на день. Она слушала Его проповеди, смотрела, как Он исцеляет, как Он прощает грехи, как Он говорит о любви. Она верила, что Он - Мессия. Она верила, что Он пришел установить Царство Божие на земле. И вот теперь она идет умащать Его мертвое тело, которое уже начало разлагаться. Надежда умерла. Она несла мирро, как несут цветы на могилу, но в сердце ее была только пустота.

   Солнце поднималось из-за горизонта, но его свет был каким-то серым, болезненным. Когда женщины подошли к саду, где находилась гробница, они невольно замедлили шаг. Они боялись увидеть камень на месте, боялись увидеть стражников, боялись, что их прогонят. Но когда они завернули за угол, Мария Магдалина остановилась, и сосуд с мирром едва не выпал из ее рук.

   - Камень… - прошептала она. - Камень отвален…

   Громадный камень, который они так боялись, лежал в стороне от входа, словно его отбросила неведомая сила. Пещера зияла темнотой. И стражи не было. Женщины замерли, не решаясь подойти. Первой пришла в себя Мария Магдалина. Она сделала шаг вперед, потом еще один. Сердце ее бешено колотилось. Кто открыл гроб? Кто посмел? Может быть, враги пришли ночью и украли тело, чтобы надругаться над ним?

   - Пойдем, - сказала она твердо, и женщины последовали за ней, прижимая сосуды с благовониями к груди.

   Они подошли к входу. Внутри было темно, но глаза привыкли к сумраку.

И они вошли. Мария зажгла масляную лампу, которую несла с собой, и тусклый свет озарил внутренность гробницы. Погребальное ложе было пусто. Плащаница, в которую было завернуто тело, лежала смятая. А плат, который был на голове Иисуса, лежал отдельно, свернутый в другом месте.

   Женщины стояли в оцепенении. Страх сменился изумлением. Тела не было. Его кто-то забрал. Но следов борьбы не было, камень был аккуратно отвален в сторону, пелены лежали сложенными, словно тот, кто лежал в них, просто встал и вышел. Ничего не понимая, они вышли из пещеры обратно на утренний свет. Мария Магдалина не выдержала. Слезы, которые она сдерживала всю дорогу, хлынули из ее глаз. Иоанна, жена Хузы повернулась и побежала назад в город. Ей нужно было сказать Петру и Иоанну. Она бежала, спотыкаясь о камни, не чувствуя боли, не видя дороги, задыхаясь от рыданий и от ужаса. Тело украли. Они украли Тело их Господа. Теперь у нее не осталось даже места, где она могла бы плакать.

   А остальные женщины остались у входа в гробницу. Они стояли, прижавшись друг к другу не зная, что делать. Саломея плакала навзрыд, закрыв лицо руками. Мария Магдалина стояла, глядя в пустоту, и губы ее шептали молитву.

   И вдруг воздух вокруг них изменился. Свет утра стал ярче, словно в нем прибавилось золота. Страх исчез. Тишина, наполненная чем-то необъяснимым, опустилась на сад.

   И тогда они увидели Его. Он стоял рядом, облаченный в белые, сияющие одежды. Лицо Его было спокойно, и глаза, полные любви, смотрели на них. Он не сказал ни слова, но они все поняли. Смерть, которой они так боялись, исчезла, как исчез камень от двери гроба.

   Мария Магдалина, первая шагнула вперед. Ноги ее подкашивались, но она не могла отвести взгляда от Его лица. Оно было живым, дышащим, без следов страданий, без бледности смерти. Она протянула руку, боясь, что это видение исчезнет, как туман над Кедронским потоком, но пальцы ее коснулись края Его одежды - и ткань была реальной, плотной, теплой. Саломея упала на колени, закрыв лицо руками, и плечи ее сотрясались от рыданий, но теперь это были слезы радости. Мария, мать Иакова, стояла неподвижно, и сердце ее наполнялось таким светом, какого она не знала прежде.

   Он заговорил, и голос Его был тихим, но проникал в самую глубину души:

    - Не бойтесь. Идите и скажите братьям Моим, чтобы шли в Галилею, там они увидят Меня.

   Слова эти звучали как приказ, но в них была такая нежность, что женщины почувствовали себя детьми, которых утешает отец. Они хотели спросить Его о многом: как Он воскрес, где был, почему оставил их в скорби на целых три дня. Но слова застревали в горле, и только слезы текли по щекам.

   Он же смотрел на них с пониманием, и в глазах Его была вечность.

   Они не помнили, как Он ушел. Просто в какой-то момент Его не стало рядом, но воздух все еще дрожал от Его присутствия, и камни сада, казалось, излучали свет.

   Мария, мать Иакова, подняла Саломею с колен, и они обнялись, смеясь и плача одновременно. Страх ушел навсегда, растворился в этом утре, как роса под солнцем. Они знали теперь, что Крест - не конец, что Голгофа была не поражением, а победой, и что смерть, которая всю жизнь держала их в оковах, отныне была лишь тенью, рассеянной этим Светом.

   Они поспешили обратно в город, неся благую весть. Ноги их не касались земли, сердца горели огнем, и каждая травинка на пути пела хвалу. Иоанна уже сказала Петру и Иоанну, и они бежали к гробнице, но женщины знали, что увидят они лишь пустые пелены. Их путь теперь был другим: они должны были возвестить миру то, что видели своими глазами - что Учитель жив, что Пасха наступила, что любовь сильнее смерти.

   Авраам замолчал. Уже наступил вечер и слуги разожгли огонь. Он потрескивал, выстреливая искрами в ночное небо, усеянное звёздами. Казалось, сам воздух дрожал от тяжести сказанных слов.

   Исаак, сидевший рядом с отцом, впервые по-настоящему осознал, что́ значит быть принесённым в жертву. Но теперь, глядя на пламя, он видел не только пепел и угли - он видел образ Того, Кто однажды добровольно возляжет на жертвенник, не связанный верёвками, а скованный любовью. Никто из них не знал, сколько поколений пройдёт, сколько слёз прольётся и сколько крови оросит землю, прежде чем исполнится обещанное. Но в ту ночь, под звёздным покровом, они все чувствовали: время движется к чему-то великому, как река, несущая свои воды к морю - неумолимо и верно.

   Авраам, поднял глаза к небу. Он вспомнил, как смеялась Сарра, когда ей сказали, что родит сына в старости. Тогда им казалось, что чудо невозможно, что Бог слишком далёк. Но теперь, глядя на Исаака, он знал: для Бога нет ничего невозможного. Если Он сохранил жизнь его сыну, если Он изменил ход его судьбы, то неужели Он не сможет даровать миру Спасителя? Его сердце было наполнено тихой, но твёрдой уверенностью. Он не доживёт до того дня, но это не имело значения. Его потомки увидят Его. Они увидят Агнца, и мир уже никогда не будет прежним.

   Иосиф, старший слуга, тоже глядел в огонь, но мысли его были заняты другим. Он видел, как Авраам вёл сына на гору, как возвращался с ним, слышал о том, как жертвенник остался без жертвы. Но он слышал и другое - слова старого патриарха о том, что однажды жертва будет принесена, и не овен запутается рогами в чаще, а Сын Божий придёт с небес. Иосифу было трудно постичь это: как Бог может стать человеком и как человек может умереть за всех? Но, глядя на слёзы на глазах Авраама и на спокойное лицо Исаака, он вдруг понял, что вера - это не всегда понимание. Это доверие. Это шаг в темноту, когда знаешь, что там - рука Отца.

   Когда костёр почти догорел, Авраам встал и взял в руки посох. Он обвёл взглядом всех сидящих - каждого из них Бог привёл сюда, в эту пустыню, чтобы они стали свидетелями обетования.

   - Запомните эту ночь, - сказал он тихо, но голос его разнёсся далеко в тишине. - Запомните, как пахнет дым и как горят звёзды. Потому что однажды, когда придёт полнота времени, небо станет иным. Ангелы воспоют, и родится в Вифлееме Тот, Кого ждут все народы. И тогда вы поймёте, что каждая жертва, каждая слеза, каждое ожидание - это была лишь дорога к Нему.

    Он замолчал, и пошёл в пустыню молиться, а в тишине было слышно только дыхание ветра, несущего с собой запах горящего можжевельника и бесконечность обещания.