Глава 1

Кристина проснулась за семь минут до будильника.
Это случалось каждый день — без исключений, без объяснений. Будильник стоял на шесть сорок пять, а она открывала глаза ровно в шесть тридцать восемь и лежала эти семь минут, глядя в потолок. Она слушала, как внизу уже гремит посудой мама и как за стеной спит сестра Валери — она во сне дышала чуть громче обычного.

В шесть сорок пять будильник начинал громко звенеть. Кристина тут же выключала его, а потом ещё три минуты лежала неподвижно — просто потому, что могла себе это позволить.

Затем она встала и подошла к зеркалу. Её длинные волосы беспорядочно торчали в разные стороны, будто она только что выбралась из вихря. Под ярко‑зелёными глазами отчётливо виднелись следы от подушки — лёгкие вмятинки, выдававшие, что утро началось совсем недавно. Кристина изучила своё отражение всего секунду и отправилась в ванную.

Душ она принимала долго. Мама всегда шутила, что Кристина тратит столько воды, что её хватило бы на полив небольшого леса. Кристина неизменно отвечала, что лес её не касается. Вода была горячей, почти обжигающей: она не понимала, как можно мыться тёплой — тёплая вода казалась ей компромиссом, а компромиссов Кристина не любила.

После душа она встала перед шкафом. Он был большим и доверху заполненным вещами. Кристина покупала одежду не потому, что она была нужна, а потому, что вещь нравилась в момент покупки, — и теперь половина гардероба висела нетронутой. Минуты три она задумчиво смотрела на ряды вещей. Достала одни джинсы — и тут же убрала, достала другие. Свитер? Нет, слишком тепло. Толстовка? Тоже нет — её она надевала вчера. В итоге Кристина остановилась на том, что ещё с вечера лежало на стуле. На ней были тёмно‑синие джинсы с лёгкой потёртостью на коленях — не ради нарочитой небрежности, а потому что они сидели идеально: не сковывали шаг, когда она неслась по улице, и не казались слишком строгими, как школьная форма. Сверху — свободная бежево‑песочная кофта из мягкой вязки, та самая, которую приятно теребить пальцами, когда думаешь о чём‑то своём. Она не была ни свитером, ни худи: рукава чуть удлинённые, свободно спадали на кисти, а горловина — широкая, небрежно сползающая на одно плечо. Из‑под неё выглядывал край чёрной майки — не как стилистический приём, а просто потому, что так было удобно. На ногах — чёрные кеды с потёртыми носами, давно ставшие любимыми: шнурки Кристина всегда завязывала по‑особенному, двойным узлом, чтобы не развязывались на бегу. Из аксессуаров — только тонкий серебряный браслет с крошечным подвесом в виде полумесяца (подарок бабушки) да пара простых серёжек‑гвоздиков. Никаких лишних деталей: Кристина не любила, когда что‑то звенело или цеплялось, пока она торопится. Образ получался спокойным, но не безликим: в нём чувствовался её характер — немного упрямый, немного нетерпеливый, не терпящий компромиссов, даже в выборе одежды.

— Кристина! — крикнула мама снизу. — Завтрак!

— Иду! — ответила она, хотя и не собиралась идти ещё минут пять.

Сначала Кристина красила губы, потом стирала помаду, потом наносила снова — чуть иначе. Затем схватила рюкзак, вспомнила, что не положила учебник по истории, вернулась. Потом поняла, что оставила телефон на зарядке, снова вернулась.

Только после этого она спустилась вниз — в семь двадцать.

Мама стояла у плиты — невысокая, энергичная, с такими же тёмными волосами, как у Кристины, только собранными в аккуратный хвост. Елена Вейл работала медсестрой в городской больнице: уходила рано, возвращалась поздно, но завтрак всегда был на столе — это было её незыблемое правило.

— Опоздаешь, — сказала мама, не оборачиваясь.

— Не опоздаю.

— Кристина…

— Мама.

Елена обернулась и посмотрела на дочь со смесью любви и усталости — той самой, которая бывает только у матерей девочек, вечно куда‑то опаздывающих.

— Ешь, — коротко сказала она.

Кристина села за стол. На тарелке лежали тосты и яйца, рядом стоял кофе — настоящий, не растворимый. Это тоже было правилом. Валери уже завтракала: сонная, в пижаме, она делала вид, что не держит под столом телефон.

— Ты вообще в школу собираешься? — спросила Кристина сестру.

— Позже, — пробормотала Валери.

— Валери… — начала мама.

— Иду, иду, — быстро ответила та.

Кристина ела торопливо: тост исчез за минуту, кофе она выпила обжигающе горячим — в точности как любила. Потом поцеловала маму в щёку, потрепала Валери по макушке (несмотря на возмущённое ворчание сестры) и подхватила рюкзак.

— В девять дома, — напомнила мама.

— В десять — возразила Кристина.

— Договорились, — произнесла мама таким тоном, который ясно давал понять: на самом деле они не договорились, но этот спор можно отложить на потом.

Кристина вышла на улицу. Утро было свежим — не холодным, а именно таким, каким бывает воздух только ранним утром: чистым и бодрым. Эта свежесть к десяти часам исчезнет без следа.

Она шла быстро, на ходу дожёвывая последний кусок тоста, который прихватила с собой. Уже через три дома достала телефон и быстро напечатала сообщения: Рене — «Выходи, я через пять минут буду у твоего дома», Оливии — «Доброе утро, солнышко, не опаздывай».

Убрав телефон, Кристина пошла дальше.

Вельмор в половину восьмого был сонным и привычным — булочная на углу уже открыта, оттуда пахло свежим хлебом, пожилой мистер Смит выгуливал своего пса, почтальон объезжал улицу на велосипеде. Кристина знала всё это наизусть — каждый угол, каждую трещину в асфальте, каждое лицо. Она выросла здесь и иногда думала что Вельмор у неё уже в крови, просочился внутрь за все эти годы и стал частью.

Иногда это казалось уютным.

Иногда — невыносимым.

Сегодня она ещё не решила как.

Оливия проснулась сама — без будильника, как всегда.

Она вообще не пользовалась будильником. Просто просыпалась когда нужно — тело знало, она не задумывалась почему. Бабушка говорила что это редкий дар — чувствовать время изнутри. Оливия не считала это даром, просто особенностью.

За окном светало — небо было бледным, чуть розовым у горизонта. Она лежала и смотрела в это небо несколько минут, не двигаясь — просто смотрела, как цвет менялся от бледного к более насыщенному, как появлялись первые птицы.

В их доме по утрам было тихо — мама уходила на работу в семь, бабушка просыпалась поздно. Оливия привыкла к этой тишине, научилась жить в ней как в воде — не борясь, просто двигаясь внутри. Она умылась, оделась — без колебаний, она выбирала одежду с вечера, были простые тёмно‑серые джинсы с лаконичной строчкой и без лишних деталей — удобные, не слишком узкие, в которых можно и по лестнице сбегать, и на подоконнике посидеть. Сверху — мягкая светло‑бежевая водолазка: тонкая, но уютная, с чуть удлинённым воротом, который приятно ложился на шею. Никаких принтов или броских элементов — только спокойный цвет и простая форма.— спустилась на кухню.

Мама оставила записку на холодильнике. Так она делала каждый день — короткие записки, иногда одно слово, иногда два предложения. Сегодня: каша на плите, не забудь шарф, целую.

Оливия съела кашу стоя у окна, глядя на просыпающуюся улицу.

Она думала — как думала почти всегда, фоново, параллельно всему остальному. Думала о книге которую читала вчера вечером и не дочитала — оставила закладку на середине потому что глаза начали слипаться. Думала о контрольных которые ожидали их в коце года. Думала о том странном сне который ей снился последние несколько недель — одинаковый, повторяющийся, лес и огонь и что-то большое в темноте между деревьями.

Она никому не рассказывала про этот сон.

Бабушка вышла из своей комнаты — маленькая, в халате, с волосами собранными на затылке. Остановилась в дверях кухни, посмотрела на Оливию.

— Опять рано, — сказала она.

— Как всегда.

Бабушка подошла, погладила её по голове — коротко, привычно. Оливия наклонилась — она была выше бабушки уже как  года три.

— Поешь нормально, — сказала бабушка. — Не стоя.

— Уже поела.

— Оливия.

— Бабуль.

Бабушка вздохнула и пошла ставить чайник. Оливия улыбнулась и убрала тарелку в раковину.

Взяла рюкзак — тяжёлый, она всегда брала больше книг чем нужно на случай если понадобится. Повязала шарф — мама права, утром прохладно. Попрощалась с бабушкой.

Вышла.

На улице она шла медленнее чем Кристина — всегда медленнее, она не любила торопиться без причины. Смотрела по сторонам — замечала вещи которые другие не замечали: что у дома на против кто-то посадил новые цветы, что кошка которая всегда сидела на заборе у библиотеки сегодня не сидела, что асфальт у перекрёстка был влажным хотя ночью дождя не было.

Мелкие вещи. Она коллекционировала их — не специально, просто замечала и запоминала.

Телефон завибрировал. Кристина: доброе утро солнышко не опаздывай.

Оливия посмотрела на сообщение. Написала в ответ: я никогда не опаздываю.

Убрала телефон и пошла дальше.

Рене проснулась от будильника и первые секунды не понимала где находится.

Это случалось с ней иногда — короткое выпадение между сном и явью, когда комната кажется чужой и потолок незнакомым. Потом всё вставало на место: её комната, её потолок с трещиной у окна которую мама собиралась заделать уже два года.

Она выключила будильник и ещё немного полежала.

За стеной было тихо — мама работала в маленьком цветочном на соседней улице, открывалась в девять, поэтому по утрам не торопилась. Это значило что в доме тихо и можно не спешить — одно из немногих преимуществ их небольшого домика.

Рене встала. Прошла к окну — отодвинула штору.

Вельмор лежал перед ней как всегда — крыши, деревья, кусок неба над соседним домом. Она смотрела на это каждое утро столько лет, что могла бы нарисовать по памяти с закрытыми глазами. Иногда это казалось ей красивым. Иногда — просто привычным, что не совсем одно и то же.

Она умылась, оделась — без спешки но и без промедления, что-то среднее. Спустилась на кухню.

Мама сидела за столом с кофе и книгой — в халате, со стянутыми в пучок волосами, в очках которые надевала только дома. Линет Тафт была из тех людей которые выглядят одинаково хорошо в любом состоянии — Рене всегда немного завидовала этому качеству.

— Доброе утро, — сказала мама не поднимая взгляда от книги.

— Доброе. — Рене налила себе чай. — Что читаешь?

— То же что вчера.

— Хорошая?

— Средняя. Но я уже в середине, бросать жалко.

Рене улыбнулась. Взяла яблоко из вазы, откусила. Мама наконец подняла взгляд.

— Поешь нормально.

— Я ем.

— Яблоко это не еда.

— Яблоко это фрукт, фрукты это еда.

Мама посмотрела на неё поверх очков — этот взгляд означал что аргумент принят к сведению и отклонён. Рене вздохнула и взяла ещё кусок хлеба.

— Когда вернёшься?

— Не поздно.

— Рене.

— Мама. — Она улыбнулась. — Не поздно, обещаю.

Линет вернулась к книге. Рене доела хлеб, допила чай, поцеловала маму в макушку — та чуть наклонила голову, не отрываясь от страницы.

Рене взяла рюкзак.

Остановилась в дверях — посмотрела на маму которая сидела за столом с кофе и книгой в утреннем свете. Что-то в этой картинке — обычной, домашней — заставило её задержаться на секунду дольше чем нужно.

Потом она вышла.

На перекрёстке у булочной они сошлись все трое — как каждое утро, как сто раз до этого. Кристина уже там — нетерпеливая, с недопитым кофе из автомата который она купила по дороге. Оливия подошла ровно в то же время что и Рене — они увидели друг друга за полквартала и пошли рядом последние несколько шагов.

— Наконец-то, — сказала Кристина.

— Мы не опоздали, — сказала Рене.

— Я уже три минуты жду.

— Ты пришла на три минуты раньше, — сказала Оливия. — Это разные вещи.

Кристина открыла рот. Закрыла. Посмотрела на Оливию.

— Иногда ты меня очень раздражаешь.

— Знаю, — сказала Оливия спокойно.

Они пошли — втроём, по знакомой дороге, мимо булочной и аптеки и старого книжного с запотевшей витриной. Кристина говорила — про Валери которая опять взяла её свитер без спроса, про контрольные, которые ждут их в конце года, про то что в кофейне на берегу появились новые пирожные и надо обязательно зайти после уроков. Рене слушала и иногда отвечала. Оливия шла рядом и молчала — но не отсутствующе, она всегда была здесь, просто тихо.

Вельмор просыпался вокруг них — неторопливо, по-своему, как просыпаются маленькие города которые никуда не торопятся.

Школа показалась за поворотом.

— Кстати, — сказала Кристина. — мисс Скаво сказала что сегодня будет какое-то объявление на первом уроке.

— Какое? — спросила Рене.

— Знала бы — не говорила бы какое-то.

— Логично.

Они вошли в ворота. Двор был полон — голосов,  кто-то смеялся у крыльца. Обычное утро. Обычный день.

Они ещё не знали что он будет последним обычным днём надолго время.