Глава 1 - Коммуналка

Дождь шёл четвёртые сутки.

Я проснулась от того, что Снежка ходила по мне. Не спеша, по-хозяйски, переступая лапами с груди на живот. Она глухая от рождения — белая, пушистая, с янтарными глазами, — и от этого её походка была какой-то особенно уверенной. Как будто она знала, что ей ничего не будет. Как будто весь мир — её.

— Снежка, — сказала я.

Она не обернулась. Не потому что вредная. Просто не слышит.

Я лежала на своём диване — старом, продавленном, купленном когда-то с рук за три тысячи, — и смотрела в потолок. Потолок был облупленный. В углу — жёлтое пятно от старой протечки. Коммуналка на Гончарной. Три комнаты, соседка Валя с двумя котами и вечным запахом жареной картошки, и я.

Я жила здесь пять лет. За это время я выучила все звуки дома: как скрипят половицы в коридоре, как капает кран на кухне, как Валя смотрит сериалы через стену. Я знала, что в подъезде пахнет сыростью и кошками. Что лампочка на лестнице перегорает раз в месяц. Что зимой из окон дует так, что приходится заклеивать их скотчем.

Я знала всё это. И всё равно не могла уехать. Не потому что не хотела. Потому что не могла себе позволить.

Мне двадцать семь. Я выгляжу на двадцать два. Это иногда плюс, иногда минус, но чаще — просто раздражает, когда продавцы в магазине у дома спрашивают, где мои родители.

Я села. Снежка недовольно спрыгнула. Я свесила ноги с дивана и посмотрела на окно. Дождь. Серое небо. Серые стены. Серый город.

Я встала и пошла в ванную. В коммуналке ванная — это отдельный вид испытания. Очередь. Расписание. Валя занимает её с восьми до половины девятого. Я — с половины до девяти. Если не успела — жди до вечера.

Сегодня я успела.

Я посмотрела в зеркало. Из зеркала на меня смотрела девушка, которую я знала всю жизнь. Миниатюрная. Метр пятьдесят пять. Тонкая кость, узкие плечи. Волосы — длинные, золотые, до пояса. Натуральные. Я их не красила уже три года.

Раньше я их красила в фиолетовый. В двадцать лет я была неформалкой. Носила косуху, тяжёлые ботинки, слушала «Кино» и думала, что мир можно переделать, если громко кричать. Я красила волосы во все цвета, которые могла найти. Фиолетовый. Синий. Красный. Я хотела быть заметной. Я хотела, чтобы меня видели.

Сейчас я стараюсь быть натуральной. Просто потому что устала притворяться кем-то ещё.

Я посмотрела на свои глаза. Серо-голубые. Меняются в зависимости от света. Зимой — серые. Летом — голубые. В Питере — почти всегда серые. Сегодня — серые. Как небо. Как стены. Как всё вокруг.

Я умылась. Почистила зубы. Собрала волосы в хвост — мокрые, они всё равно не держались. Распустила. Взяла телефон.

Восемь тридцать. Пора.

На кухне пахло жареной картошкой. Валя сидела за столом в халате и смотрела в телефон. Ей было около шестидесяти. Она была полной, громкой и доброй — из тех женщин, которые всё знают про всех и не стесняются это рассказывать.

— Крис, — сказала она, не поднимая глаз. — Ты вчера поздно пришла.

— Да. Смотрела помещения.

— Ну что?

— Дорого.

— В Питере всё дорого. — Она отложила телефон. — Может, тебе в интернете торговать? Зачем тебе эта мастерская?

Я не ответила. Налила себе кофе. Он был растворимый, дешёвый, и пах не кофе, а чем-то средним между пылью и надеждой. Я пила его каждый день и каждый день обещала себе, что когда-нибудь у меня будет нормальная кофемашина. И нормальная квартира. И нормальная жизнь.

— Я хочу своё, — сказала я наконец. — Место, куда я могу прийти и знать, что это моё.

Валя вздохнула. Она не понимала. И не пыталась. Но она была добрая. И это было важно.

— Ешь, — сказала она. — Картошка.

Я взяла картошку. Она была вкусная. Валя умела жарить картошку так, как не умел никто.

Денег у меня было мало.

Точнее — их почти не было. Три месяца аренды, если найду что-то за сорок тысяч. Может, четыре, если не есть. Я ела. Плохо, но ела. Суши — моя слабость. Раз в неделю я позволяла себе заказать роллы и ела их медленно, по кусочку, растягивая удовольствие. Это была моя маленькая роскошь. Моя терапия. Мой способ сказать себе: ты не просто выживаешь. Ты живёшь.

Подруги говорили: «Крис, ты с ума сошла. Открой интернет-магазин. Шей на заказ. Зачем тебе мастерская?»

Подруг у меня три.

Настя — дизайнер. Работает в студии, вечно в чёрном, вечно уставшая. Она понимает меня лучше всех. Потому что она тоже хочет своё. И тоже не может.

Лиза — фотограф. Снимает свадьбы и ненавидит их. Говорит, что люди на свадьбах врут. Что улыбки — фальшивые. Что счастье — это реклама. Она циничная, но добрая. И всегда приходит, когда плохо.

Марина — юрист. Самая взрослая из нас. У неё есть муж, ипотека и мнение по любому вопросу. Она говорит «я же говорила» с таким лицом, что хочется её убить. Но она единственная, кто может помочь с договором. И она помогает. Всегда.

Они правы. Наверное.

Но я хотела мастерскую. Свою. С окном. С манекенами. С запахом ткани и кофе. Место, куда я могла бы прийти и знать: это моё. Никто не выгонит. Никто не отнимет.

Я хотела это так сильно, что готова была рискнуть.

В тот день я смотрела три помещения.

Первое — на Гороховой. Я шла туда пешком. Дождь стучал по капюшону. Волосы я заправила под шарф, чтобы не намокли. Бесполезно. Они всё равно намокли.

Гороховая — странная улица. Широкая, серая, с домами, которые помнят больше, чем хотят рассказать. Я шла мимо витрин. Мимо людей. Мимо своей жизни.

Я свернула в арку. Широкую, с облупившейся лепниной. Двор оказался глубоким, тёмным, с колодцем посередине. Стены — серые, облупленные. Из окна второго этажа на меня смотрела старуха. Не мигая.

Я поднялась на крыльцо. Дверь была заперта. На звонок никто не ответил.

Я постояла минуту. Потом развернулась и пошла дальше.

Второй адрес был на Лиговском. Я туда не пошла. Просто не успела. Время закончилось.

Третий — на Садовой. Я смотрела его в тот же вечер. Подвал. Влажность. Запах сырости. Риелтор — женщина с уставшим лицом — сказала:

— Полтораста квадратов. Но там соседи сверху — студия танцев. Будет слышно.

— Насколько слышно?

— Как будто у вас в мастерской танцуют.

Я закрыла глаза.

— А сколько?

— Восемьдесят.

Я молчала ровно секунду.

— В месяц?

— В месяц.

— Спасибо. Я подумаю.

Я не буду думать. Я не могла себе этого позволить.

Дома я сидела на полу. Снежка спала на подоконнике. Дождь стучал в окно. Я смотрела на блокнот.

В нём были рисунки. Мастерская. Окно. Манекены. Свет. Я рисовала её три года. Каждый раз, когда было плохо. Каждый раз, когда хотелось всё бросить. Я рисовала её и говорила себе: когда-нибудь. Когда-нибудь.

Я закрыла блокнот.

— Может, правда интернет-магазин? — сказала я вслух.

Снежка не ответила. Она спала.

Я легла на диван. Закрыла глаза. Дождь. Тишина. Коммуналка. Завтра. Ещё один день. Ещё одно «когда-нибудь».

Я не знала, что завтра я найду двор.

Или двор найдёт меня.