ДОСЬЕ 5 — УЧИТЕЛЬ

Сизое январское небо не подпускает раннее солнце к промёрзшей земле. Ночная непроглядная темень медленно уступает чуть менее мрачному утреннему полумраку. С трудом пробиваясь сквозь густые тучи, лучи света падают на брошенные дома Туадена, а холод морозит щёки, щиплет глаза, покрывает инеем ресницы, брови. Заледенелые пальцы прячутся в рукавах, карманах тонкой куртки, которая почти никак не защищает от всепоглощающего северного ветра, так и норовящего забрать как можно больше людей, как можно больше жизней.

Дамир идёт по холодному мёртвому городу, по слегка заснеженной улице. Это место — одна из центральных дорог, которая ещё хоть как-то обслуживается: чистится от мусора, пыли, снега. Тонкая ледяная корка как назло задорно хрустит под ногами, будто чьи-то кости ломаются под весом тонких протёртых до дыр подошв. Тротуарные сугробы стали для многих могилами: обнимая, укрывая собой уставших, усопших, словно нежная мать обнимает своего ребенка, но эти объятья холодны и смертельны. Местами снег доходит до колена или даже пояса, а нередко бывает, что и до локтя, от чего каждую зиму на неочищенных улицах образовывались узкие коридорчики для пешего прохода горожан на работу и домой. О других, побочных точках пути, помимо площадей и дворов с раздачей хлеба, и речи не идёт: зима на то и зима, чтобы сидеть в своих холодных домах, кучковаться под тёплыми одеждами в надежде пережить очередную морозную ночь.

Живот крутит от голода, сжирает сам себя. Дамир не ел с полудня четверга, а сегодня уже утро субботы. Да и то это была всего пара кусков хлеба с несъедобными примесями: опилками, травой, крапивой, что в основном то дают только ощущение сытости, позволяя не сойти с ума, чем настоящую энергию. Вчера на работе не было обеда, мол: "Недостаток запасов, ждём пополнения", а страдает от этих постоянных "недостатков" простой пролетариат, вынужденный поддерживать весь город. Тяжело оставаться продуктивным, когда так мало ешь.

Многие местные жители, что без сил падали прямо на дорогах и тротуарах, погребены под слоями снега. Возможно, прямо сейчас он идёт меж голодных, замёрзших мертвецов, даже не осознавая этого. Узнать это он сможет только весной, когда снег растает, отступит и замёрзшие трупы покажутся наверху. Вновь семьи будут хоронить своих мёртвых детей, а живые сыновья своих замёрзших отцов.

Ноги шуршат по ледяной корке, без сил на более сложные движения. Внезапно носок задевает торчащую из дороги плиту бетона, от чего учитель теряет равновесие и летит на пол, проходясь коленями и локтями по наждаку торчащих из асфальта камней: дерёт одежду, стирает тонкую кожу на суставах. Некоторая часть крови остаётся на льду, впитывается в гравий.

— Ахр, мать вашу… — без крика, шёпотом проговаривает себе под нос Дамир.

Попытка встать кончается неудачей. Камни вгрызаются в костлявую ладонь, приказывая отступить, сдаться. Мужчина разворачивается на спину, тяжело глотает воздух, пытаясь отдышаться. Мелкий снег неприятно моросит на лицо, попадая в глаза, залетая в нос, опускаясь в раскрытый рот. Дамир прикрывает веки и уста, глубоко вдыхает мороз ноздрями. Пара повторений, пока сердце не прекращает биться с бешеной скоростью, а кровь в висках успокаивается.

Взгляду открываются бескрайние дали тёмно-серого от свинцовых туч неба, что мелко-мелко укрывает утренний блокадный Туаден заботливым холодным покрывалом белого цвета. Разум мутнеет в попытке уснуть: картинка мешается в кашу цветов, образов и размытых пятен.

— Нет, не спать. Нельзя спать. Нельзя… — последнее слово растягивается в зевке.

Рука с трудом поднимается перед глазами. На фоне размытия на подушечках пальцев виднеются лёгкие следы от давления на камни. Дамир поворачивается на бок, вновь упирается ладонью, затем второй. Мандраж вновь прибивает кровь к белым предплечьям, наливая их розовым оттенком. Вторая попытка подняться сначала над землёй, а затем и на ноги. Он резко выпрямляется, замирает на месте, расставив руки в стороны. Нога вновь делает первый шаг, и учитель продолжает путь, впредь осторожнее.

Подходит к пустому перекрёстку. Машины зимой здесь не ездят, да и бензина для них нет, его выдают только на служебные и военные автомобили и только определённым лицам. Навсегда выключенные трёхглазые зрители светофоров навечно остались бдить за беспорядками на улицах, не в силах помочь. Когда-то они светили разными цветами, решая судьбы, предотвращая лишние смерти, держа порядок. Сейчас же кажется: весь порядок как раз без них и рухнул, хотя они тут совсем ни при чём.

Путь его лежит налево, через Цветочную улицу. Узкий коридорчик промеж сугробов замело ночью, и ещё никто не успел протоптать его заново, отчего участь первопроходца выпадает на плечи Дамира. Он подходит к снегу и делает первый шаг в холод. Штаны намокают не сразу, но это явно будет иметь последствия: здоровье у него от стресса и по природе ни к чёрту.

— Ах, чёрт, холодно-то как… — пробубнил тот, сильнее укутываясь в одежду. Натягивает шапку глубже, прячет лицо в шарф, а руки в перчатках — в карманах куртки.

Шаг за шагом мороз всё сильнее пробирает всё тело: ноги колет от холода и влаги, которая стекает в обувь, колени трясутся от мороза, а влажное дыхание замерзает инеевой коркой на внутренней ткани. Ранее лёгкая утренняя морось начинает набирать обороты, плюясь всё более крупными хлопьями снега в лицо, лезет в глаза, за шиворот.

Тучи сгущаются всё сильнее, когда он подходит к средней образовательной школе №67. Начинают падать более крупные, грязно-серые хлопья. Подул ветер, пробиваясь через слой тонкой серой куртки, залезая холодными порывами под шапку, морозя лысый череп, щекоча шею и засовывая свои холодные пальцы под шарф. Поёжившись, он быстро отворяет дверь и заскакивает в не менее холодное, но безветренное учебное заведение. Сквозняк с силой захлопывает дверь, и Дамир плечом придерживает её, вставляет ключ в скважину и проворачивает. Щелчок замка — наконец он в относительной безопасности.

Мужчина отряхивает ноги и куртку от снега, и под ним быстро образуется насыпь из белой пудры. Глаза окидывают пустой входной зал, покрытый полутьмой. Из помещения в разные стороны идут два коридора в боковые крылья и ступени на следующие этажи.

Шаги эхом раздаются по холлу, коридорам, оставляя за собой поначалу снежные следы, пока учитель идёт к своему кабинету. Школа почти мертва: ученики заняты своими, более важными на сегодняшний день делами, а большинство преподавателей погибло. Он лично был на похоронах почти каждого из них, а последних закапывал сам, ведь хоронить их было попросту некому. Среди всех педагогов остался только он один — учитель химии, Серик Дамир Платонович, Туаденец казахского происхождения, собравший последний учебный класс, состоящий из семнадцати детей разного возраста: от мала до велика, но с каждым днём их становилось всё меньше и меньше, пока совсем никто не прекратил ходить на уроки.

***

Пустая школа неестественно пугает темнотой и лиминальностью, но Дамир уже привык к пустоте и зачем-то нередко ходит сюда просто посидеть в тишине, ведь учить уже некого, да и работал он уже несколько лет на заводе по производству боеприпасов. Его тощие руки, не привыкшие к тяжёлому труду и не державшие в своих пальцах ничего тяжелее перьевой ручки, огрубели, покрылись трудовыми мозолями, мелкими и крупными царапинами по всему предплечью. Такими руками только на станке работать, не то что красивым почерком химические формулы на доске писать.

Кабинет №52, табличка «Химия». Рука падает на холодную ручку и толкает дверь внутрь. Пустой полутёмный класс был его местом силы, где он чувствовал себя по-настоящему живым. Пару недель назад тут казалось, будто кончилась блокада, и тут он мог делать то, что умел делать лучше всего — учить детей: хоть химическим формулам, хоть определять на слух, летит бомбардировщик, дрон или разведывательный самолёт.

Холодный влажный воздух ударил ему в лицо, заставляя зажмуриться, дабы не ослепнуть. Открытое окно свистело метелью, закидывало снег внутрь, собирая немалый сугроб прямо у подоконника. Неведомым образом ветер выдавил замок наружу из оси, отчего окно распахнулось, и теперь, подобно сердцебиению массивного существа, пластиковая рама хлопает о ближайшую бетонную стену. Дамир, закрыв поток ветра в лицо рукой, начал постепенно пробираться к окну, дабы закрыть его, хватается за ручку, пытается вставить замок обратно на место, но тот не поддаётся.

— Ах, чёрт! — со злости бьёт ладонью по металлической основе, отчего та наконец встаёт в пазы. Давит на стекло, преодолевая ветер, и с щелчком проворачивает рукоять, как только ветер прекращает задувать в кабинет.

Руки медленно опускаются с окна. Тело начинает бессильно кренить в сторону, веки — опускаться.

— «Нет… нет, нельзя спать», — пронеслось у падающего на бок учителя. — «Замёрзну — не проснусь. Но, быть может, чуть-чуть…»

Но нога сама ставится в устойчивую позицию, не позволяя хозяину пасть в вечность. Руки опираются на подоконник, взгляд устремляется на улицу через узоры инея на стекле, рисующего формулы сложнее и красивее любой человеческой. Снег за ними застилает горизонт, засыпает дома, высотки и хрущёвки, усиливаясь с каждой минутой. Неудивительно, что окно выбило: здание старое, не выдерживает натиска природы, а на ремонт нет ни денег, ни средств, ни сил. Никто и не думал вкладываться в поддержание работоспособности школьного трупа, ведь сейчас его можно использовать максимум в роли склада, да и то даже так его не приведут в порядок.

Дамир отходит от стекла, выходит в центр класса, идёт к учительскому столу. Рука отодвигает рабочее кресло, тело опускается на промерзшую ткань сиденья. Хрупкая наледь хрустит под весом учителя, но отпускает мебель. Взгляд проходит по полупустому кабинету: большую часть мебели уже вынесли, пустили на костры, на стройматериалы. Лишь некоторое время назад ее перестали трогать.

Перед глазами пронесся тот день.

***

13 ноября 2013 года. Зима вовсю пытается пустить свои корни, но осень еще стоит на своем посту, лишь изредка давая слабину, позволяя холодной сестре сыпать злостным снегом. Вот и в тот день был один из таких моментов: первый снег шел с неба, ознаменуя скорое приближение еще более сложных дней.

Дамир зашёл на территорию школы №67, переступая порог калитки. Худые люди в оранжевых жилетах поверх курток вовсю выносили из парадного входа мебель и предметы интерьера: парты, стулья, кресла, столы, плакаты со стен, шторы актового зала. Возле ошивались люди в форме, с закрытыми балаклавами лицами, без погон, но с зелёными повязками на правых плечах и соответствующими знаками различия, в которых он не разбирался, а на левых плечах красовались чёрно-бело-зелёные горизонтальные триколоры.

При виде данного бесчинства, расхищения храма разума и знаний, сердце забилось в ушах, скулы свело, а зубы заскрипели. Учитель сорвался с места, подбежал к воякам.

— Вы чего делаете?! Кто вам позволил?! — безудержно орал Дамир.

— Мужчина, успокойтесь. Распоряжение администрации — перенести всю мебель на нужды города, — спокойно отвечал один из военных.

— А где ордер?

Погоновец закатил глаза, но все-таки сунул руку в нагрудный карман черной куртки, вытянул из него желтоватый листок бумаги и протянул учителю. Дамир быстро схватил лист, натянул очки со лба, вчитался в текст. Приказ датирован ровно сегодняшним днём, подписан и проштампован по правилам, так что не придраться.

— Но… — начал тот, но внезапно послышался грохот позади солдат. Пара работников, что тащили нелёгкий металлический стол с кухни, случайно уронила его на землю, отчего тот заскрипел. — Да что же вы делаете, черти неблагородные!

Дамир хотел было дёрнуться, но его схватил военный, отдернув в сторону.

— Мужик, успокойсь!

— Ах ты ж! — на эмоциях попытался ударить спецназовца худым кулаком, но тот легко отбил атаку, перехватил автомат, ударом прикладом по рёбрам согнул Дамира пополам, а следующим — по лицу, сбил на влажную землю.

— Спокойной ночи, мудак, — послышался голос прямо перед тем, как сознание отключилось.

***

Дамир вернулся в реальность из воспоминаний. Пальцы непроизвольно сжались, а на душе заскребли кошки. Тогда ему повезло: могли и застрелить, но воспоминания не давали покоя. Перед глазами в пустом кабинете еще сидели фантомы последних учеников: Алина Совкова, Антон Морозов, Никита Колхин и другие. Он не мог простить себе, что потерял своих детей: кто погиб, кто ушёл и не вернулся. Быть может, когда-нибудь сюда вернётся жизнь и дети. Когда-нибудь, но не сейчас.