ДОСЬЕ 6 — ОРУЖЕЙНИК

Утренний рассвет. Солнце ещё скрывалось за восточными горами, оставляя город в синей тени, лишь пуская тонкие лучи через прорези в горах. Тёмное небо уже сменило свой окрас на голубо-белый оттенок, а всё полотно покрыллсь пушистыми пятнами светлых, снежных облаков, не предвещающих ни суровой метели, ни пасмурной погоды в принципе. Хвойный лес постепенно оживал, просыпался от долгого зимнего сна. Февраль кончался, постепенно отдавая свои права на владения следующему месяцу.

Снега медленно таяли под влиянием светила, но за ночь вновь охватывались уже прочной ледяной коркой. Меж стволов деревьев всё чаще можно заметить живность: то белка по коре полезет, то заяц меж деревьев проскочит, то сова пролетит. Нередки и случаи появления волков и даже медведей: голодные животные выходили «в люди», в частные сектора на окраинах города, искали добычу. Бывало, что от них страдали горожане, а истории об этом слухами расходились почти по всей «деревенской» территории.

Девушка с фамилией Соколова и именем Алёна просыпалась не слишком рано, обычно часам к десяти утра, но на сей раз что-то отличалось. Быть может, дело заключалось в довольно крупной сумме продуктовых билетов, что выступали в роли новой валюты, полученной вчера от хорошей сделки, или ещё в чем-то, но настроение сегодня было приподнятое, необычно хорошее и весёлое.

Бледные, почти белые волосы до плеч раскиданы вокруг головы на подушке. Светлые, широко поставленные голубо-серые глаза окидывали взглядом полутёмную спальню покосившегося, но всё ещё надёжного дома, построенного задолго до войны ещё её дедом. Простой интерьер: старая кровать, шкаф, прикроватная тумба, мелкая печь и старые жёлтые обои в белый цветочек, поклеенные бабушкой незадолго до смерти.

Алёна встаёт с кровати, выходит в коридор, а сразу после — и в прихожую. Воздух здесь холоднее, но ещё терпим: свитер молочного цвета с высоким воротником спасает. Рука открывает деревянную дверь и пускает морозный поток воздуха прямо в лицо, заставляя на мгновение зажмуриться. Нос улавливает утреннюю свежесть, наполняет лёгкие холодом. Тяжело вздыхает и окидывает взглядом передний двор с гнилым частоколом и приоткрытой калиткой на границе. Площадь двора покрыта заросшей высокой травой, с редкими скоплениями снега. Она спускается с крыльца, заворачивает за угол, идёт вдоль стены дома. На заднем дворе красуется кирпичный колодец квадратной формы, люк в погреб, пара мишеней в виде досок с силуэтами, изрешечёнными пулевыми отверстиями, старый пустующий сарай, где ранее разводили свиней и кур. После начала голода их забрали погоны, пустили на мясо, даже и не думая о том, что их можно было бы разводить. С того момента ни возможности, ни средств вести животное хозяйство не было, но на смену пришло сельское: летом по всему двору росли огурцы, помидоры, картофель, ягоды, заготавливавшиеся на зиму в виде солений и варений, а сохранялись под землёй, в погребе.

Девушка подходит к задней стенке дома к люку. Через ручку просунута доска, выступающая в роли засова. Пальцы ловко вытягивают деревяшку с места, с силой поднимают нелёгкие дверцы погреба. Ступени кирпичной лестницы спускаются вниз, во мрак подземелья, сквозь который не пробивается солнечный свет. Ноги ступают по кирпичу, очи постепенно привыкают к вырвиглазной тьме. Пара мгновений, и вот в темноте начинают виднеться стеллажи с постепенно к заканчивающимся запасами. Каждую зиму с начала голода в городе они запасались урожаем: в центр идти далеко, ведь только там и была раздача продуктов, да и то мизерная, которой еле-еле хватает на человека. Их же запасы позволяли жить сыто, хоть и приходилось скрывать это от милиции: они периодически устраивали осмотры домов на наличие переизбытка и «раскулачивали» запасы, отнимали излишки.

Ладонь на ощупь хватает банку с чем-то болотно-зеленым, бултыхающимся внутри, обхватывает обеими руками, прижимает к себе и аккуратно, дабы не споткнуться и не разбить стекло, поднимается обратно наверх, на свет. Оказалось, что прижала к себе немалую банку засоленных огурцов, которой хватит на два дня точно, если завтракать, обедать и ужинать, и на три, если экономить. Подобная пища была не в её вкусе, но выбирать не приходится, особенно из того, что осталось.

Девушка возвращается в дом, на кухню: рабочий кухонный стол вдоль всей стены, неработающий кран, такая же неработающая газовая плита и духовая печь, шкафчики. С другой стороны был обеденный стол: простая доска с ножками. В углу металлическая печка, аналогичная из спальни, с дымоходом-трубой диаметром с кулак, уходящий в стену. Отец заранее понимал, что отопление зимой быстро отключат, отчего провел собственное на дыму: несколько печей по всему дому и теплые трубы вдоль всех стен. Тепло труб грело воздух зимой, позволяя комфортно находиться в кирпичной коробке без нескольких слоев одежды.

Она подходит к столу, ставит на него банку. Хватает открывашку из столового ящика, давит в нескольких местах, прикладывает усилие, и жестяная крышка со звонким хлопком поддается. В нос ударяет не самый приятный запах рассола, но выбирать, опять же, не приходится. В руке оказывается вилка, втыкается в небольшой огурец, откусывается зубами. Во рту образуется кисло-солено-сладкий привкус от смешения всего. Мозг уже отказывается воспринимать очередной огурец, но все-таки выбирать вновь не приходится. Вслед за первым в рот отправляется и второй, но после него желудок объявляет, что на сейчас хватит: пусть он лучше слегка поголодает до обеда.

В голову приходит новая мысль. Чай может помочь обмануть разум, хоть и не накормить целиком. Конечно, настоящий чай уже давно весь кончился, еще в первые годы, и не только у них, а у всего города, но на замену пришли всяческие ромашки, ягодные заварки, а иногда даже крапива и грибы, пусть это было и совсем невкусно. Крапива в принципе стала новым хлебом для горожан: она активно растет, из нее можно делать ставшие популярными похлебки, салаты, ее добавляют в омлеты, яичницы.

Лично она предпочитала хвойный чай: вокруг города еловый лес, отчего сбор был легок. Иголки, шишки с веток или сами ветки: все шло в расход, все варилось, все пилось. Вот и сейчас она решила заварить себе чаю. Встала со стула, подошла к ящикам, начала открывать их в поисках запасов. В первом — кастрюли, во втором — всяческие пакеты, тазы и доски, в следующих — всякая мелочевка. В четвертом наконец был обнаружен нужный контейнер: на дне валялись остатки иголок, а в углу лежала шишка.

— Эх, черт… придется идти собирать.

Алена высыпает остатки на стол, берет коробку под мышку, идет к выходу. Накидывает на себя синюю отцовскую куртку, где некогда на плече красовался крупный красный крест. Из кармана достает перчатки, на голени натягивает высокие резиновые сапоги цвета оливы. Вновь выходит на улицу, но уже не на задний двор, а за калитку. Огибает весь участок, протискиваясь между своим и соседским заборами. Участок соседа два года как брошен, но срезать напрямую через него совесть не позволяет, будто кажется, что когда-то туда вернутся люди. Хотя это вполне возможно: сосед-то не умер — переехал.

Оказавшись на задах, она окидывает взором представший перед ней лес в полутораста метрах от города. Всего ничего. Влажная от росы трава приятно шуршит под резиновыми подошвами, проминаясь под весом. Упругая земля приятно пружинит, редкий снег постепенно тает, пропитывая почву влагой. Периодически грунт хлюпает под ногами, скрипит о резину, но чаще просто поглощает все звуки.

Первые деревья остаются позади. Лес окутал своей тенью, раздвигая ели перед девушкой, замыкая за спиной. Пройдя буквально пять метров, она принялась хвататься перчатками за покрытые иголками ветки. Буквально несколько обломов — и объем свободного места в контейнере уменьшается вдвое, но если ощипать палочки, то иголок получится совсем мало.

Внезапно раздается гудок машины где-то со стороны домов и последующий сложно различимый восклик.

— Хозяйка! — послышался второй крик. Явно кавказский акцент, хриплый голос. Кто-то прибыл что-то купить или продать. Алена тяжело вздохнула, но все равно развернулась обратно.

Уже протискиваясь обратно, она вновь услышала восклик.

— Да успокойтесь! Иду, иду! — та вынырнула из щели. На нее уставился смуглый мужчина за тридцать, под стать своему акценту, стоящий у открытого багажника старой бежевой грязной «четверки» с символикой на капоте: буквы ДК с короной сверху — знак банды Дома культуры Первомайского района. — Зачем кричать, как оголтелые? Сейчас всех соседей поразбудите!

— А они тут есть? — он окинул взглядом пустую улицу. И вправду, кажется, будто никого нет: время приближается к половине двенадцатого, а вокруг пусто, нет шума бытовой жизни, нет идущих на работу людей.

— Вот по этому и говорю, что разбудите — спят еще все тут. Так, что вам надо?

— Мне хозяйка нужна, — он кивнул на дом, — Алена Степановна. Ты ее дочь?

— Нет, это я Алёна Степановна! — она двинула к гостю. У того от слов девушки глаза по пять копеек: явно было видно, что не юную деву он ожидал увидеть, а более взрослого, опытного профессионала.

— А… это… оружие в общем на продажу привез, сказали, тут можно продать…

— Да можно-можно, если захочу купить. Дай посмотрю, что у вас там.

Она подошла к багажнику, заглянула внутрь, не отпуская контейнер. На дне валялось несколько стволов: три Макарова, два Глока и даже старая лимонка, лежащая в углу так же, как и шишка в пустом контейнере.

— На, подержите, — она сунула в руку опешившему бандиту хвою, а сама принялась рассматривать оружие детальнее.

Пара ПМ была в норме, у третьего яво были какие-то проблемы, первый Глок — какой-то старый, весь ржавый, а последний был внешне в порядке. Рука потянулась к гранате, и тут же чека, а вслед за ней и скоба отлетают от старости. И без того широкие глаза кавказца готовы выпасть из глазниц, но реакция девушки позволяет отбросить её в сторону дороги. Взрывчатка приземляется на землю в метрах тридцати от них, и взрывом трескает и без того изрядно потрёпанный асфальт. Парочка дёргается от звенящего хлопка, но, благо, никакие осколки их не задели.

— Вы вообще с ума сошли?! За состоянием своего боезапаса следите?! — начала Алёна кричать на испуганного мужика.

— И-извините, я не знал!

— А если бы нас обоих тут сейчас ушатало?! Чтобы нас твои дружки с Первомайского по кусочкам собирали?!

Тот лишь промолчал. В этот момент девятнадцатилетняя девушка напоминала жестокого и серьёзного командира армии, а не себя саму. Она со шлепком ударила себя ладонями по лицу, вновь тяжело вздохнула.

— Ах-р, ладно, проехали, — упёрлась руками в багажник, рассматривая пистолеты на дне. — За всё это добро я дам, ну, допустим, пятьдесят пять талонов.

— Всего пятьдесят пять?!

— Бери, что дали, или вали! Ты вообще видел состояние своих пистолетов?! Мне что, теперь металлолом за миллионы покупать?

— Ладно, ладно, — буркнул тот себе под нос, скрестив руки на груди, но всё ещё держа одной рукой контейнер. — Пойдёт.

— Сейчас, одну минуту, отнесу в дом и захвачу оплату, — она взяла в охапку оружие, хвою и двинулась к открытой калитке. Заходит домой, не разуваясь, входит в спальню, бросает всё на кровать. В шкафу, на третьей полке закрытой части, оказывается сейф с паролем и магнитным замком.

— Так, семнадцать… тридцать два… девять… — она быстро тыкала на нужные кнопки, пока дверца с металлическим щелчком не вылетела с места, чуть не ударив руку хозяйки. Внутри лежало несколько стопок новой валюты — талоны, продовольственные билеты, в простонародье — жраткарты. Деньги оказались никому не нужны и отошли на второй план, а на смену им пришли эти бумажки, выдаваемые за упорную работу администрацией города. Взамен на них можно получить еду. По факту, на всё нынешнее состояние девушки можно безотказно жить несколько месяцев, да только после придётся вновь копить и где-то работать.

Она взяла некоторую часть «денег», отсчитала 55 штук ровно.

— Вот, держи, — протянула она, вернувшись обратно к продавцу.

— Отлично, — сунул жраткарты в карман, садясь обратно в машину. — Ну, хорошего дня. До свидания.

Машина завелась, тронулась с места, плюясь грязью из-под колёс. Дрифтом развернулась почти на месте, чуть не зацепила забор противоположного соседа и умчалась в направлении города. Алёна проводила мужчину взглядом, пока его машина не растворилась в общей серости.

Хвою отправила на кухню, а оружие — в третью комнату, бывшую гостиную, нынешнюю мастерскую и оружейную: несколько автоматов на стойке, десяток-другой пистолетов разных видов, куча патронов, разобранное двуствольное ружьё прямо на верстаке. Отец промышлял куплей-продажей оружия для всех желающих, без бумаг и проблем. Сам он был флюгером: сливал информацию врагу, а взамен их обещали вывести из города, но этого так и не произошло. Для всех он предатель, а после его бегства она осталась совсем одна в свои семнадцать лет.

На кухне внезапно оказалось, что питьевая вода кончилась, и теперь ни попить, ни чая сварить, ни даже банально умыться.

— Пу-пу-пу, проблемка… — девушка начала ходить по комнате в поисках ведра для воды.

Оттого что зимой колодец замерзает, воду добывать бывает сложно: приходится топить снег, а когда его нет — идти на реку, бить лёд. Без живительной влаги далеко не уйдёшь. Несмотря на то что на улице уже явно плюсовая температура и всё тает, стоит попытать удачу в колодце: быть может, если лёд и не рассосался, то пара тяжёлых камней с высоты может разбить его, пустив к подземному источнику.

Так она и решила поступить, но вместо того чтобы таскать булыжники, тактика была сменена на более технологичную: привязать пожарную монтировку к тросу, на котором должно висеть ведро, и бросать острым концом на лёд, поднимать и повторять до результата.

Одной рукой держит лом, другой наматывает трос на загнутый конец. Пара оборотов, два узла, проверка — нельзя дать ему утонуть, он ещё может понадобиться.

Первый бросок не дал результатов. Он лишь со звоном отскочил от льда, отколов пару мелких осколков. Подъем, бросок! Опять неудача! Поначалу послышался треск, будто лёд даёт слабину, но в темноте ничего не видно. Бросок номер три! Лёд проломан! В уши тут же ударило журчание воды, хруст льда, поток влажного воздуха в лицо. Казалось, будто артерия, забитая эмболом, наконец пробилась, прочистилась, давая путь крови жизни.

Она сменяет лом на ведро, опускает пустое и поднимает полное, тащит десять литров воды на кухню. Тонкая металлическая ручка впивается в пальцы: не малый вес давит на кожу, поджимая сухожилия к костям. Тонкие ручки мало пригодны для тяжкого труда, но часто приходилось им заниматься. Ведро ставится на печь, идеально подходя площадью дна под площадь поверхности буржуйки. Пара брёвен внутрь, сухая бумага. В одном из шкафчиков столешницы обнаруживается спичечный коробок. Алёна проводит спичкой по черкалу, на конце возгорается небольшой огонёк, и тот тут же отправляется в печь, давая пламя сначала бумаге, а вслед поглощая огнём всё дерево. Тепло начинает разрастаться, греет металл, а вместе с ним и воду. Щеки обдувает жаром, пальцы начинает покалывать от смены температуры.

Постепенно вода начинает испускать пар, ручка нагревается, отчего снять просто так не получится — придётся использовать ткань. Когда вода достаточно нагревается, Алёна аккуратно оборачивает руки полотенцем и снимает с огня. Температура приемлема, приятна на ощупь. Набирает воды в чайник и ставит на место ведра на буржуйке, позволяя вскипятиться до конца. Другую, большую часть воды переливает в таз для питья и бытовухи, а оставшуюся оставляет для последующего мытья. Пока она лишь умывает своё худое лицо, проводит влажными руками по почти что белым волосам, полощет горло.

Чайник начинает активно свистеть, оповещая о конечном кипячении. Пар струёй под давлением вылетает из носика, заполняя пространство вокруг. Соколова хватается за чайник и снимает с огня, тут же плеща воды в свою кружку. За водой идут оборванные иголки ели, первоначально промытые под водой. Заварка медленно начинает красить воду в соответствующий цвет, показывая, что всё работает как надо.

Девушка ставит чайник на своё законное место, ведро с остывшей ручкой на пол, таз оставляет на столе. Рука захватывает кружку и утаскивает её вместе с собой в мастерскую. Ей предстоит работа над новым, вернее, новополученным оружием, а также завершить работу над ружьём, ведь уже сегодня хозяин вернётся за ним, а оно ещё не собрано обратно.

Кружка с металлическим звоном опускается на стальной верстак. Детали на столе слегка вздрагивают, покачиваются, но не двигаются с места. Рука ложится на обжигающую поверхность чашки и тут же отдёргивается.

— Пускай пока остынет… — проговорила шёпотом Алёна, приступая к сборке ружья.

Владелец этого ружья — не она, и даже не друг, а скорее просто знакомый, оценщик из ломбарда неподалёку, в самом городе, а сейчас он снова принёс его на ремонт: пружина оказалась старой, порвалась, вот и не работала. На деле он уже должен за прошлые разы, но обещал сегодня выплатить.

Ставит новую пружину, остальные детали по местам, цепляет ствол к основанию — готово. Руками переламывает ружьё, тянется к патронам, достаёт коробку подходящих, суёт два таких в ствол, захлопывает обратно. Левой рукой тянется к окну прямо перед столом, открывает его, открывая прямой путь на задний двор, вид на те самые мишени. Прикладом к плечу, скулу поверх, взгляд на мушку. Ветра нет, штиль. Прекрасно. Прицеливается, задерживает дыхание для концентрации. Аккуратно давит указательным пальцем на спусковой крючок. Выстрел оглушительным хлопком раздаётся по округе! В ушах стоит неприятный звон, но быстро проходит.

Девушка опускает оружие, вглядывается в мишень, пытаясь понять, насколько точно был произведён выстрел. Острый взгляд позволяет заметить, что отклонение от центра — ничтожное, да и, скорее всего, это лишь из-за не самого прицельного выстрела.

— Отлично, отлично, — себе под нос бубнила она, ставя ружьё рядом со столом, на стену.

Рука уже тянется к кружке, как внезапно слышен стук в дверь.

— Эх… кого там ещё принесло?!

Соколова поднимается с насиженного места, выходит снова в прихожую, смотрит в глазок. На пороге стоит Леви — тот самый барахольщик, мужчина лет тридцати восьми-тридцати девяти, с щетиной на лице, короткими чёрными волосами, в чёрной куртке, с коричневой сумкой через плечо.

— Алён, открывай! — прокричал Леви из-за двери.

— Одну минуту! — ответила та, убегая обратно за ружьём.

Хватает огнестрел, возвращается в прихожую, открывает дверь, чуть не снося стоящего за ней оценщика-товароведа.

— Тихо, аккуратнее! — вскрикнул тот, уворачиваясь от летящей на него двери.

— Ой, дико извиняюсь, я не специально, — кладёт руку на грудь в знак извинения. Протягивает ружье хозяину. — Вот, держи.

— Прекрасно, прекрасно, — он берёт своё ружьё обратно, проводя ладонью по холодному стволу. — Нормально работает?

— Только что закончила с ним и проверила — стреляет идеально.

— Ну хорошо-хорошо, — вешает ружье на спину, — сколько там с меня?

— За починку пятнадцать, но плюс долг, и это все вроде семьдесят пять.

— Ух, многовато, — он принялся копаться в сумке, ища и отсчитывая нужную сумму.

— Ну, п-ф-ф, кто тебе виноват, что ты задолжал?

— Так… вот тебе семьдесят и ещё пять, — он протягивает стопку карточек девушке. Та принимает оплату и, не считая, убирает в карман.

— Нужно ещё что-то?

— Нет-нет, всё, спасибо, — он развернулся и пошел к выходу. — Ещё увидимся, до свидания!

— Ага, до свидания.

Рука потянулась обратно в карман, дабы пересчитать билеты. С развитой для пересчёта скоростью пальцами листает «жраткарты», перенося с одной руки на другую. Десять, двадцать, тридцать, пятьдесят, шестьдесят четыре.

— Да чёрт! Опять недосчёт! — Она выбегает за калитку, но хитрец-барахольщик уже превратился в мелкую точку, убегающую от дома. — Вот же чёрт! Ты все равно понимаешь, что я знаю, где ты работаешь! В следущий раз больше возьму!

Она крикнула ему вслед, складывая руки рупором, но тот даже не попытался остановиться. Бежать сейчас за ним бессмысленно, поэтому, опустив руки, она скрывается снова за дверью дома.

Чай совсем остыл на сквозняке от открытого окна. Пришлось ставить его вновь на огонь, уже в самой кружке, дабы нагреть. Пока чай кипятился, девушка вернулась к работе. На очереди был плановый осмотр купленного оружия, подготовка для дальнейших продаж, приведение в порядок. Надо было смотреть состояние внутренних деталей, работоспособность, прицельность стрельбы. Опрометчиво было сразу же платить за вполне себе, возможно, неработающий товар. Логичнее было бы взять на день для проверки, а уже на следующий расплатиться или даже отказаться, но что поделать, не всегда умные мысли приходят первым делом. Придётся иметь дело с тем, что имеем.

На стол были вывалены все пять пистолетов. Осмотр было решено провести с самого старого на вид — пистолета Макарова, явно готовящегося ещё с начала восьмидесятых, быть может даже старше, каких-нибудь семидесятых. Внутри оказалось все довольно надёжно: хоть и старая, но приятная пружина, вполне себе работающий магазин, все мелкие детали целы. Прицельный выстрел так же себя хорошо показал. Несмотря на свою внешнюю старость, одного только его можно было бы легко продать за билетов этак тридцать пять, что уже больше половины потраченной суммы.

Следующие два советских пистолета так же показали себя отлично, лишь только у третьего магазин плохо работал, слабо патрон подавал, но это легко поправимо. Американский же Глок-14 был совсем раздолбан. Видно, что его активно использовали и, скорее всего, никак не обслуживали: не смазывали, не чистили, не проверяли, оттого он и пришел в негодность. Такой — только на детали, да и то лишь некоторые. Немногие целые запчасти полетели к деталям, а оставшееся — в мусорное ведро под столом.

Семнадцатый же был совсем новый, непонятно откуда полученный. Блеск его слегка матового корпуса привлекал внимание, целая внутрянка привлекала разум, а идеальная точность — глаз. Тому кавказцу явно пропишут пару тумаков, если не накажут сильнее, за то, что отдал этот пистолет по такой цене. Его легко можно задвинуть за билетов шестьдесят, не меньше, и не каждый сможет себе позволить.

Идеальный пистолет отправляется на полку, и тут в голову прилетает мысль о забытом чае.

— Ох, чёрт!

Девушка выбегает из мастерской, бежит обратно на кухню. Вода почти вся выкипела, оставляя меньше половины кружки кипятка. Она хватается за ручку, но тут же дёргает руку — лёгкий ожог пальцев. Сует руку в питьевую воду, дабы остудить.

Второй попыткой берется кухонным полотенцем, снимает с огня, ставит на столешницу. Сама опускается на стул, дать время остыть, но тут же вновь поднимается и просто подливает в горячую воду холодной из чайника. Пар начинает сильнее валить из кружки, но быстро кончается. Чай приходит в норму, но вот кружка — всё ещё кипяток, держать не вариант. Все тем же полотенцем переставляет на подоконник, открывает окно для более скорого остужения и вновь садится на стул.

Очередной стук в дверь.

— Боже, это вам что, двор проходной?! — восклицает Алёна в пустоту кухни.

Дверь вновь отворяется, на этот раз на пороге стоит молодой незнакомый парень в почтовой форме, вперемешку с гражданской. Через плечо — массивная сумка с торчащими из неё бумагами. Недовольное лицо Алёны меняется на удивленное. Единственный, с кем она вела редкую переписку, — отец, и последняя связь была ещё в конце ноября.

— Добрый вечер, — снял фуражку, приветствуя. — Это вы Алёна Соколова?

— Да, я. А что такое?

— Вам письмо от некоего С.С. из деревни Хоронушки, — говоря это, он стал копошиться в своих бумагах, ища нужный конверт. — А, вот и он. Держите.

Тонкие пальцы протянули запись оружейнице. Та молча приняла конверт, рассматривая надпись «Н.С.» на передней поверхности. Инициалы отца — Степан Соколов.

— Спасибо… с меня что-то требуется?

— Нет-нет, ничего не надо. До свидания, — парень практически растворился в воздухе, настолько быстро он направился обратно к дороге.

В руках конверт, в голове мысли об отце. В прошлый раз он жил на лесопилке у Горного — поселка городского типа, захваченного врагами, но сейчас, видимо, в очередной раз сменил место проживания: он об этом предупреждал в прошлом письме.

Прямо на пороге она срывает скотч с угла конверта, вытаскивает белую бумагу письма.

«Дорогая Алёна,

Вновь пишу с нового места. В прошлый раз меня чуть было не поймали, отчего пришлось залечь на дно на несколько месяцев. Извини меня, если ты писала, а я не отвечал — не было возможности. Но теперь можешь не беспокоиться, у меня все хорошо, живу теперь в Хоронушках, буду писать чаще. Я теперь работаю на ферме одного из местных жителей, Алексеем зовут, у него же и живу. Помогаю со скотом, урожаем, техникой и по дому. Его семья хорошо меня приняла, пустив к себе пожить. Работаю не за деньги, а за еду и кров, но мне хватает.

Я надеюсь, у тебя все хорошо, и ты ни в чем не нуждаешься, но если что — пиши, помогу чем смогу.

Твой отец Степан Соколов».

За чтением она и не заметила, как оказалась на кухне, а чай уже наполовину выпит. В голове проносится последний день, когда она лично видела отца, когда ему пришлось бежать.

***

12 апреля 2012 года.

Семнадцатилетняя Алёна занимается делами по дому, пока отец куда-то запропастился: подметает пол, протирает мебель от пыли, стирает одежду в тазу. В школу она в любом случае уже давно не ходит: нет смысла, да и не обязательно в это время.

Внезапно дверь открывается: отец натурально вбегает в дом, не снимая грязной обуви. Лицо запыхавшееся, со лба течет пот, грудь бешено поднимается и опускается в попытке отдышаться.

— Пап? Что случилось? — вопросительно спрашивает девушка, держа метлу в руках.

— Времени нет объяснять. Где мой экстренный рюкзак?!

— В шкафу в кладовой.

— Быстро сюда его! Быстро!

Адреналин забился в ушах кровью. Метла падает на пол, девушка летит к кладовой, пока отец собирает ещё какие-то вещи. Хватает сумку, возвращается к отцу, проверяющему свой пистолет.

— Так, вот как мы поступим, — говорит он. — Мне придется прямо сейчас бежать из города на неопределенное время. Меня раскрыли. Я сейчас выпрыгиваю в окно и сразу в лес. Когда нагрянут Погоны, скажи им, что я бросил тебя ещё неделю назад. Не говори, куда я пропал, не пытайся меня искать или писать, понятно? Я сам, когда остановлюсь где-нибудь, найду способ связи с тобой.

Он кладёт руки на ее плечи.

— В сейфе отложенные карты питания. Код: семнадцать, тридцать два, девять. Ясно? Семнадцать, тридцать два, девять. Там билетов на полгода вперёд; скорее всего, я уже вернусь обратно, но все равно летом готовь запасы на зиму. Я знаю, ты это умеешь, за тебя беспокоиться не стоит.

Девушка непонимающе хлопает глазами, пытаясь осознать, что происходит.

— Ты меня поняла, Алёна?

— Да, пап, поняла.

— Вот и умница.

Внезапно, когда отец уже хотел обнять дочь, послышался стук в дверь.

— Открывайте, это милиция!

— Чёрт! Всё, я побежал! Помни план!

Он подбегает к открытому окну, выпрыгивает в него и бежит через задний двор, через забор, убегая дальше в хвойный лес.

Дальше были допросы, осмотры дома, ещё раз допросы, но, поняв, что девочка не то что ничего не скажет, а она толком ничего не знает о деятельности своего родителя, её оставляют в покое. Николая Соколова признали пропавшим без вести.

***

За ужином, сидя за столом в спальне, размышляя над прошлым, думая, что ответить на письмо, повзрослевшая девушка и не заметила, как быстро яркое, но пока ещё холодное солнце заходит за западным лесом. Тени игольчатых, вечнозелёных деревьев вытягиваются во весь город, накрывая всё своей тенью, закрывая солнце решеткой своих стволов. Алёна переворачивает письмо, берется за карандаш, придумав, что написать.

«Здравствуй, папа,

Спасибо за письмо и что обозначил новое место жительства. У меня тоже все хорошо, не беспокойся. Оружейный бизнес слегка потерял свою актуальность, но клиенты все ещё есть; вот сегодня, тринадцатого февраля, был один продавец и один покупатель, совершила очень выгодную сделку.

Надеюсь, что у тебя все хорошо, возвращайся скорее. Твоя дочь Алёна Соколова».

Поставив точку в письме, она поставила точку и на сегодняшнем дне. Встав, убирает новое письмо себе в прикроватную тумбу. Прямо в одежде, чтобы было теплее, падает на кровать, накрываясь одеялом, смотря в окно. Черные деревья качаются вдалеке. Где-то там, в лесу, медленно просыпается жизнь. Бегают зайцы, прыгают со ствола на ствол рыжие белки, порхают невесомые совы. А с неба вновь начинает сыпать лёгкий снег, укрывая блокадный город Туаден.