Глава III. Хром и Боль

Я вновь очнулся. Боль была короткой, сухой — будто кто-то провёл по коже раскалённой иглой и тут же стёр воспоминание о ней, оставив лишь звенящую пустоту. Я дёрнулся, и ремни напомнили о себе: они держали не грубо, а с пугающей точностью — каждый в миллиметре от места, где боль становилась невыносимой. Это была не жестокость, а расчёт.

Лицо казалось чужим. Голым, будто с меня содрали броню, которую я носил годами, слой за слоем, вместе с привычками, шрамами и памятью о том, кем я был. Волосы подстригли так ровно, что это не могло быть делом рук — скорее калиброванного лазера, который не терпит небрежности. Меня не просто почистили. Меня превратили в объект. Подготовили к работе.

— [Изумительно, Ева,] — голос Октавиуса звучал так, будто его прогнали через фильтры, металлическим эхом. — [Эпидермис сохранил структурную целостность при уровне загрязнения, несовместимом с жизнью стандартных образцов. Черт его подери, это воистину уникальный экземпляр.]

Октавиус выглядел как типичный лаборант в белом халате, обвешавший себя имплантами и хромом до состояния новогодней елки. Пах дешевым алкоголем, что продают в барах. На правой кибернетической руке был встроен монитор для записи информации и отчетов, иногда выводящий 3D-проекцию органов. Сейчас он разглядывал мои внутренности. Вообще, само его имя выбивалось из того, что я видел. Словно тебе сказали слово «аристократ», ты представляешь чистое и изящное, но видишь холодное творение кибернетики. Из человеческого у него осталась разве что одна левая рука, хотя под халатом тело было толком не разглядеть. Его нижняя челюсть была полностью заменена на кибернетическую. Даже тембр речи казался странным из-за этой конструкции.

Ева стояла чуть в стороне, погруженная в инфопланшет. Она скользнула по Октавиусу коротким, многозначительным взглядом и исполнила жесты своими руками-лапками. Небрежно махнула рукой, глядя на меня подозрительно — будто разглядела во мне сбойный код, которого не должно существовать в программе.

— [Господин Октавиус,] — прошуршал знакомый дрон, озвучивая мысли урдианки с механической четкостью, — [согласно регламенту, медицинскому персоналу не желателен летальный исход объекта. Наша репутация не позволит этого, поскольку он зарегистрирован в нашем реестре.]

Октавиус лишь повел плечом — жест вышел неоднозначным, почти раздраженным.

— [Не неси чушь, Ева. Этот сточный «воин» не может быть в твоем реестре. Он как минимум должен быть из знатных домов. Это какая-то ошибка.]

— [Тем не менее он там есть, ошибка это или нет.] — резюмировал дрон.

— [Объекту ничего не угрожает.] — отмахнулся Октавиус. — [Мои методы могут показаться жестокими, но не смертельными. Его жизнь зависит от того, насколько он умеет переносить боль после моих процедур.]

Он стоял в полуметре, его хромированный череп вытянул линзы из глазниц. Вспыхнул зеленый свет, сканируя меня, как штрих-код на товаре. Он не смотрел мне в глаза. Он вообще не смотрел на меня как на человека. Для него я был объектом для сбора данных, ячейкой в бесконечной таблице.

Пальцы щелкнули. Из одного выдвинулась тонкая игла — холодная, идеально заточенная, созданная специально для того, чтобы не оставлять следов.

— [Так, субъект Каликс. Уровень стресса: повышенный. Реакция на фиксацию: ожидаемая. Внешние загрязнители устранены. Провожу забор образцов тканей для анализа биоактивности.]

Он говорил не со мной. Он говорил для отчета.

Игла вошла в предплечье так же быстро, как удалилась. Забор крови был моментальным. Я чуть стиснул зубы, чтобы не дернуться. Но моя реакция была запоздалой. Не из гордости. Просто понимал: если дернусь, они примут это как «слабость», а слабость в отчете эти лаборанты могут записать как нестабильность.

Рука Октавиуса тихо пискнула, будто датчик удивился показателям моей крови. Я не выдержал.

— «Субъект Каликс»? — голос вышел хриплым, но я вложил в него всю небрежность, на которую хватило сил. — Капец у вас протоколы. Научные тут все такие. Может колбочек с анализами вам принести? Насобираю со всего стока. Такие химические элементы обнаружите, что придется переписывать всю химическую таблицу по-новой. Вы же элитный медблок, а не какая-то лавка с травами против лихорадок?

— [Слишком разговорчив для того, кого могут сейчас разобрать на части,] — бросил Октавиус куда-то в сторону для собственного отчета. Из другой стороны предплечья появилась пробирка с кровью. Он вознес ее над собой и стал изучать. Глаз мигнул фиолетовым бликом. Обратив на меня внимание, он сделал нечто похожее на улыбку — не знак дружелюбия, а фиксация новой переменной. — [Реакция: вербальная, компенсаторная, с проявлением сарказма как защитной реакции. Отсутствует сдержанность. Возможная причина — детская травма].

Тишина повисла густая и равнодушная. Октавиус даже не моргнул — если у него вообще остались свои глаза. Я чувствовал, что разговариваю сам с собой. Просто потому что пока мог. Меня не замечали как человека. Я даже удивлен, что мне не запечатали рот. Для них я был болтливым куском плоти, временно пригодным для изучения.

Из тени у двери раздался короткий электронный щелчок, и голос прозвучал не от Евы, а из дрона. Тот висел в воздухе, как маленький шарик с единственным глазом, слегка покачиваясь на грав-двигателе, линза-сенсор мерцала тусклым голубым светом.

— [Ваши методы приняты, занесены в протокол, Октавиус] — выдал дрон.

— [Мой приоритет — доставить отчёт претору Самаэлю в срок. А со своими протоколами разбирайтесь сами. Мне на них наплевать] — произнес Октавиус всё тем же полуметаллическим голосом.

Ева бросила свой планшет и засуетилась позади, грациозно, на кошачьих задних лапах, перебирая инструменты и сверяясь с мониторами. Её лицо оставалось лишенным эмоций. Я был для неё не человеком, а пунктом в списке задач. Но что-то в её взгляде, мне показалось, изменилось.

— [А теперь моя любимая часть,] — довольно ухмыльнулся Октавиус. — [Сканирование мозга. И начнётся через три минуты. Если будешь дёргаться — воткнем седатив в твою ягодичку.]

— [Стабилизация в норме, фиксация присутствует. Будет немного щипать, господин Деон Калекс.]

Слова прозвучали из дрона так дружелюбно, что стало еще страшнее: будто попытку проявить человечность они передали машине.

Я понял: всё только начинается. В голове крутились обрывки мыслей, но они рассыпались, не успевая сложиться в слова. Я уже ни о чём не мог думать, кроме предстоящей боли, страданий и ледяной безысходности, которая пробиралась под кожу глубже любой иглы.

Игла вошла в мою шею, и я стиснул кулаки, насколько позволяли ремни.

— [Гематокрит в пределах допустимого,] — бесстрастно отметил Октавиус, глядя не на меня, а на экран своей руки. — [Уровень лактата повышен. Метаболическая нагрузка — высокая.]

Дрон плавно повернулся к панели, будто сам считывал показатели.

— [Стабилизация давления не требуется.]

Октавиус, не отрываясь от дела, приложил к моей руке холодный датчик. Металл был ледяным, и от этого по коже побежали мурашки, а нервы взвыли от контраста.

— [Эпидермис демонстрирует устойчивость к токсинам тяжёлых металлов и кислотным соединениям,] — пробормотал он, водя прибором по коже. — [Микрофлора поверхности практически отсутствует. Это не результат мутавируса. Это… особенность носителя.]

Он сделал паузу, будто впервые запнулся на слове «носитель», подбирая более точный термин — и не находя его.

— [Зафиксировать как «временная аномальная резистентность»,] — наконец произнёс он и снова щёлкнул переключателем на планшете.

Я, изнемогая от боли сканирования, холодного прикосновения датчиков и манипулятора в спине, который сканировал меня изнутри, словно ощупывая, куда лучше воткнуть очередную иглу в мой позвоночник. Я смотрел на его пальцы — тонкие, блестящие, точные, равнодушные. Они не знали усталости. Они просто делали свою работу.

Когда на голову мне надели обруч с датчиками, впервые я ощутил любопытство. И от этого подступил ком к горлу — не как паника, а как ощущение полной потери контроля. Холодные пластины легли на виски, затылок, лоб, будто хотели проникнуть глубже, чем просто считывать сигналы, будто стремились добраться до самой сути.

— [Начинаю сканирование мозговой активности,] — голос Октавиуса звучал спокойно, без предупреждения. — [Фиксирую базовый уровень альфа- и бета-ритмов.]

В этот момент дрон чуть наклонился, будто прислушиваясь к чему-то, чего не слышал никто другой.

— [Внимание: кратковременные всплески дельта-волн в височных долях,] — произнёс он чётко. — [Повторить замер.]

Октавиус нахмурился — или мне так показалось из-за сдвинувшихся линз.

— [Повторить,] — кивнул он.

А я лежал, стараясь не думать о том, что они сейчас видят у меня в голове. Потому что хуже всего было не то, что они найдут. Хуже всего было то, что я сам не знал, что там есть.

— [Субъект Каликс,] — голос Октавиуса прозвучал как финальная печать на документе. — [Образцы тканей, крови и нейронной активности собраны на 87%. Первичный анализ показывает отсутствие биоактива при наличии аномальной резистентности к токсинам и нестандартной мозговой активности. Рекомендация: продолжить наблюдение и провести углубленное исследование биохимии. Анализ спинного мозга. Вполне вероятно, мы найдём там присутствие спор.]

Он закрыл планшет, и этот щелчок прозвучал громче любого крика.

Ева наконец посмотрела на меня — не с сочувствием, не с интересом, а так, словно проверяла, не испортился ли образец. Её взгляд был коротким, холодным и очень точным.

Пределом испытания моего организма стало мгновение, когда игла вошла в мой позвонок. Боль окатила меня жгучей волной, которая мгновенно распространилась по всему телу, и я едва не закричал, стиснув зубы до скрипа. Каждая клеточка моего тела словно вспыхнула огнём, а сознание на мгновение помутнело от невыносимой боли. Минута моего позора и слабости — организм сам сказал мне «хватит». Он будто перещёлкнул предохранитель, чтобы я не сгорел от перегрузки. Мир вокруг меня стремительно терял краски и объём: всё стало серым, плоским, лишённым глубины и жизни. Я слышал лишь отдалённый треск мониторов и монотонные голоса, доносившиеся словно из другого мира. И в какой-то момент сознание покинуло меня — я отключился.

---

Я очнулся не от света и не от голоса — снова от боли. Она лежала на мне бетонной плитой, тяжелой, равнодушной, давящей на каждую косточку. Казалось, по мне пробежалась все члены банды «Кровавые». Крупные ребята, принимающие стимуляторы ради гипертрофии, отчего их головы кажутся непропорционально маленькими телам. И пробежались все не один раз, а по кругу, пока не убедились, что я больше не встану.

Я не сразу понял, что очнулся голым. Приподняв голову, я увидел собственный «отросток».

— Да, твою ж… — прохрипел я. — Они не могли накинуть что-нибудь? — Я откинулся назад, оглядывая тело — один сплошной синяк с кровоподтеками.

Мышцы не ныли — они кричали. Каждый вдох отдавался в ребрах тисками. Спина горела, а в горле пересохло так, что язык прилип к нёбу.

Сквозь мутную пелену перед глазами я заметил стакан. Прозрачный, с прозрачной жидкостью внутри. Он стоял на краю передвижной тумбы — так близко, будто дразнил. Я не знал, вода это или лекарство, которое сделает хуже. Но мне было всё равно. Я хотел пить так сильно, что инстинкты сместили цель.

Я потянулся. Пальцы скользнули по холодному металлу, рука дернулась вперед, отчаянно, по инерции… а тело не послушалось. Ремни то сняли, но сил не оставили. Я сорвался и рухнул вниз, плашмя, лицом вперед, всем телом сразу. Как кусок навоза, шлёпнувшийся на пол: резко, без изящества, с прихлюпом.

Пол ударил в лицо жестко, вышибая остатки воздуха. Мир погас, а потом вернулся — тусклый, гулкий, чужой. Холод бетона медленно пробрался сквозь кожу, но даже он не мог заглушить тяжесть, державшую меня внизу.

Подняться не было сил. Даже чтобы повернуть голову, нужно было собрать волю в кулак, а у меня не осталось ни кулака, ни воли. Я лежал, прижатый к полу собственной усталостью.

Где-то над головой щелкнул механизм, и раздался ровный, высокий, металлический голос:

— [Субъект потерял устойчивость. Фиксирую падение. Травмы: вероятны ушибы мягких тканей. Рекомендовано: не предпринимать попыток к самостоятельному подъёму. Каликс, Вы в порядке?]

Это говорил дрон. Я даже не пытался поднять голову, чтобы посмотреть, где он. Просто слышал, как он разворачивается, сканируя пространство, будто я был неисправным механизмом.

— Ой… иди куда шёл, — одними губами произнёс я. — В задницу. Оставь меня в покое.

Тишина накрыла комнату — густая, вязкая, равнодушная. Только в углу мигал индикатор, отсчитывая последние секунды чьей-то жизни. А в груди тяжело, медленно стучало сердце — будто удивлялось, что ещё работает. Стакан остался наверху, недосягаемый, как обещание миража.

Гермодвери с шипением раскрылись, впуская ледяной воздух коридора — он пах чистым озоном, будто пришёл из самого верхнего яруса. Я услышал гулкий стук тяжелых сапог. Смотреть на визитера не было ни сил, ни желания. Я просто лежал на животе, выбросив одну руку вперед, другую прижав к боку. Губы пересохли до корки, и я ждал уже чего угодно. Даже свинца в затылок.

— Этот червь еще живой, — произнёс голос, и моё сердце пропустило удар. Это голос. Лия. В её тоне не было удивления — сухое резюме, словно она пришла вынести мусор, а тот всё ещё и шевелится.

Меня резко схватили под руки. Боль вспыхнула по всему телу, пронзив каждую мышцу, будто по венам пустили ток. Меня рывком поставили вертикально. Я стоял вяло, как переваренная макаронина. Передо мной было лицо Лии — равнодушное, отстранённое. Но почему я был так рад её видеть?

— Ты поразительно живучий, Деон, — произнесла она, слегка прищурившись. — Методы Октавиуса обычно либо убивают, либо превращают человека в бесчувственный кусок плоти. Но ты… ты держишься. — Она кивнула, как будто с похвалой.

Я хотел показать радость, но вместо этого закашлялся. И тут дошло: я стою перед ней абсолютно голым, едва держась на ногах, и моя «гордость» выглядит как флаг из носового платка.

— Если ты не заметила, то я стою перед тобой совершенно голый, — прохрипел я. — Но если ты планируешь и дальше меня разглядывать, то могу рассказать, как чувствую каждое дуновение ветра своим шлангом. Запишешь это в медицинский отчёт претору.

Её имплант на голове блеснул синевой, словно что-то фиксируя, Лия ухмыльнулась, оценивая мои слова.

— Ты всё дерзишь. — Она приблизилась чуть ближе. Я почувствовал запах её духов — сладкий, с нотками цветов, цитруса и масла дария. Он был мне знаком еще с детства. Словно на мгновение очутился в прошлом. — Знаешь, Деон, я ведь даже немного завидую твоей несгибаемости. Даже после таких процедур твой дух словно показывает мне то, что ты хочешь занести в отчет претору.

— А ты проживи там, где каждый смотрит на тебя как на кусок фикалия или мяса, может, станем родственными душами.

Лия улыбнулась и слегка кивнула. По её глазам я понял, что её мир сильно отличается от моего. Она привыкла к роскоши, дорогой технике и ресторанам, что не могут себе позволить даже жители верхних яров. Служба представлялась ей шансом на интересные приключения, возможностью вырваться из скучной и серой жизни в Поднебесном Помпее.

Постояв в раздумье пару секунд, она произнесла:

— Зря ты назвал свой отросток таким гордым словом. Однако отростки червяков меня не интересуют. Согласно протоколу, тебя переселяют в другое место. Там ты получишь форму и спальное место, пока мы не решим, что с тобой делать дальше.

— А вода там будет? — я причмокнул сухими губами.

— … И вода там будет.

Но в её голосе проскользнуло что-то похожее на усмешку — на долю секунды ей понравилась эта дерзость посреди краха.

Меня развернули и потащили к выходу. Я грустно попрощался со стаканом сомнительной жижи на медицинской тумбе.