Глава IV. Что в чёрном чемодане?

Меня волокли по коридору, будто я был не человеком, а мешком с отходами. Стальные импланты в пальцах охранников щёлкали, словно челюсти падальщиков, а хватка была такой, что рёбра ныли от каждого рывка. Я не сопротивлялся: сил не осталось, да и смысла в этом тоже не было.

Коридор тянулся вперёд, выгрызенный в сплошной массе креолита. Стены из грубого камня покрывала плёнка конденсата из гидравлического масла — капли стекали вниз, напоминая застывшую бирюзовую кровь. Свет здесь не горел по-настоящему: лишь полоса неонового стержня по обеим стенам, выхватывающая из темноты обрывки реальности, чтобы тут же снова швырнуть всё во мрак.

Высокая гермодверь, больше похожая на ворота склада, разъехалась. Мы прошли внутрь, и предыдущий свет теперь казался мне ярким полуденным солнцем — здешнее освещение давали лишь редкие аварийные лампы, выхватывающие из темноты куски бетона, чтобы тут же бросить всё обратно во мрак. Из-за этого тени казались живыми: они шевелились, тянулись, будто хотели ухватить за лодыжку и утянуть вниз, туда, где кончается даже отчаяние.

Когда меня швырнули в клетку, она лязгнула, точно пасть железной твари, наконец захлопнувшая зубы. Я едва устоял на ногах, но решётка не дала упасть — просто приняла, как яма принимает падаль.

Внутри пахло сыростью, кислым потом и чем-то ещё, от чего желудок сжался в тугой узел. Казалось, тут годами копилась чужая беда, и воздух насквозь пропитался ею. Этот запах въедался в кожу, оседал на языке неприятной горечью, и даже вдох казался предательством — словно ты добровольно глотаешь чужую боль. Пол был решётчатым: сквозь дыры тянуло холодом, и этот сквозняк не просто обжигал кожу — он вытягивал из тела остатки тепла, словно сама клетка хотела высосать из меня жизнь по капле.

Я знал, что под решётками — стоки и дренаж: видел такие сотни раз на нижних палубах Приуса. Но сейчас эти дыры казались не инженерным решением, а голодными пастями, готовыми проглотить всё, что от меня осталось. Каждый раз, когда взгляд цеплялся за отверстия, по спине пробегал липкий холодок, а в голове вспыхивала одна и та же мысль: «Ещё шаг — и ты просто провалишься вниз, туда, где уже никто не крикнет».

В углу стоял бак с мутной водой. Жидкость внутри была серовато-зелёной, с маслянистой плёнкой на поверхности, и пахла железом и химией — будто её слили из системы охлаждения реактора. Разогнав пятно рукой, я припал к баку и жадно глотал воду, чувствуя, как по шее стекают холодные струйки. Вода царапала горло, отдавала горечью и запахом ржавчины, и на секунду показалось, что желудок сейчас вывернет наизнанку. Но я глотал дальше. Главное — хоть на миг заглушить эту сухую, царапающую боль, которая стала такой привычной, что я почти её не замечал. Каждый глоток был не просто водой — это была маленькая победа над жаждой, над слабостью, над тем, что пыталось меня сломать.

Напившись мутной воды, я с трудом сдержал тошноту. Осмотревшись, я заметил в углу старый матрас, точнее, то, что когда-то было матрацем: кусок ваты, обтянутый истлевшей тканью. Ситуация была вполне терпимой, мне приходилось спать и в худших условиях. В стоках Приуса это можно было бы назвать роскошью.

Я сел на матрас. Под рукой нашлась скомканная простыня — жёсткая и пахнущая плесенью, но всё же ткань. «Почти палата претора!» — усмехнулся я про себя. Эта колкость, брошенная в пустоту, немного ослабила напряжение: если я могу мыслить, значит, я всё ещё жив.

Тело всё ещё ныло, каждая мышца кричала от усталости, а синяки пульсировали в такт биению сердца. Я осторожно улёгся, натянул простыню до подбородка и замер. Пусть вокруг хоть весь мир рушится — сейчас меня защищала решётка, и впервые за долгое время я чувствовал себя… не в безопасности. Скорее, в короткой, хрупкой паузе между ударами. И этой паузы хватило, чтобы закрыть глаза. Всего на секунду. Просто дышать.

Я затылком чувствовал на себе взгляд. Тяжёлый, липкий, будто кто-то водил по коже ржавым лезвием, проверяя, где тоньше. Он давил так, что даже дышать становилось труднее — словно воздух в отсеке сгустился, пропитавшись чужой усталостью и страхом.

Я открыл глаза медленно, будто каждое движение стоило капли сил, и повернул голову в сторону. Напротив была ещё одна клетка, и в её густой тени точно кто-то сидел. Я прищурился, всматриваясь в полумрак. Да, там кто-то есть. Фигура сидела неподвижно, почти сливаясь с металлической обшивкой склада, и только редкие вспышки ламп выхватывали из темноты то когтистую кисть, то белёсый отблеск глаз.

— За что тебя сюда? — спросил он так тихо, что голос прозвучал не как звук, а как царапина по нервам. Хрип и гортанные нотки делали каждое слово чужим, словно он давно не говорил вслух, а только шептал в пустоту.

— Отвяжись, — бросил я, не глядя на него, плотнее подтягивая к себе жёсткую, пахнущую плесенью простыню. — Дай поспать.

— Понимаю, — монотонно отозвался он, и в этом слове не было сочувствия — только знание, выжженное долгим ожиданием. — Это единственное, чем тут можно заняться.

— Угу, — буркнул я. — Раз только это тут предлагают, я этим и займусь.

— Жаль… А я хотел пообщаться.

— Пообщайся со стеной, — сухо отрезал я.

И он умолк.

Тишина в отсеке была не пустой — она была тяжёлой, плотной, будто сама клетка накопила её за годы чужих страданий. Даже гул вентиляции звучал как далёкий стон. Я почти убедил себя, что теперь можно закрыть глаза и провалиться в забытье, пусть даже на пару минут.

Но в голове вдруг вспыхнул чужой шёпот — резкий, пронзительный, как осколок стекла:

«М-МАМА… Я… Я НЕ СЛЫШУ ТЕБЯ… УСЛЫШЬ МЕНЯ… УСЛЫШЬ…»

Он ворвался в сознание не как мысль, а как физическая боль — острая, выворачивающая изнутри, будто кто-то сжимал мозг в кулаке. Я не выдержал и повысил голос, сам не замечая этого:

— Да заглохни ты уже!

Голос пропал моментально, будто его срезали ножом. На секунду я даже не поверил в тишину. Просто выдохнул, чувствуя, как напряжение отпускает плечи, но вместо облегчения пришла другая тяжесть — глухое предчувствие, что затишье ненадолго.

— Что ты сказал? — будто отойдя от шока, спросил незнакомец. Голос его дрожал, и эта дрожь отдавалась где-то под рёбрами, как эхо чужого страха.

— Я говорю, заглохни уже. Достал со своей мамой. Дай поспать, — буркнул я, снова устраиваясь на матрасе, который скрипел и пах плесенью, как склеп.

— Но… Это невозможно… — вдруг резко подался он к решётке, и металл звякнул под его хваткой, будто клетка сама испугалась. — Ты не мать… Это ты!.. Мы знаем тебя! Почему мы тебя не слышим?!

— Оглох? — холодно ответил я, поудобнее подтягивая простыню, которая царапала кожу наждаком. — Вызови медика.

— МАТЬ НЕ СЛЫШИТ ТЕБЯ! — взвыл он, и этот крик прозвучал не снаружи, а прямо внутри моей головы, сливаясь с тем самым голосом, будто они были одним целым.

Тут я резко открыл глаза. И в этот миг всё встало на свои места, как сломанные кости, вставшие на место — и от этого стало только больнее. Я понял, что слышал не его физический голос. Я слышал трансляцию его разума. Он взывал к своей матери телепатически, а я улавливал это, как чужую частоту. Он был заражён некровирусом. Не до конца, чтобы стать конструктом, но достаточно, чтобы потерять границы личности. Новый вид? Или просто его организм сдерживает заразу?

— ТЫ ДЕФЕКТ… ТЕБЯ НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ! ЭТО НЕВОЗМОЖНО!

«М-МАМА… ОН ЗДЕСЬ… ОН РЯДОМ… УНИЧТОЖИТЬ ДЕФЕКТ… УБИТЬ…» — голос накатил волной, оглушая. Он бил по вискам, заставлял зубы сжиматься до хруста.

«М-МАМА… МНЕ СТРАШНО… МНЕ НЕ УБИТЬ… НЕ УНИЧТОЖИТЬ… ПРОШУ… НЕ ОСТАВЛЯЙ… ПРИДИ КО МНЕ… СТРАХ…»

Слова сплетались в сплошной вой. Оставалось только одно желание — заглушить его любой ценой.

Я поднялся, пересиливая боль в рёбрах. Ноги подкашивались, но я подошёл к решётке и, глядя прямо на него, с яростью прошипел:

— ДА, ЗАТКНИ СВОЙ ЧЁРТОВ ТРАНСЛЯТОР, КУСОК ДЕРЬМА!!!

Я не сразу понял, что был зол на эту тварь. Такие чувства для меня редкость. Но мужчина резко отбежал от решётки, как от раскалённого железа. С глухим шлепком врезался в стену и сполз на пол. Это не был физический удар. Это был ментальный шок. Для вируса, способного уничтожить цивилизации, моя абсолютная пустота и равнодушие оказались непреодолимым барьером.

Он подтянул колени к груди, обхватив их дрожащими руками. Я видел, как трясутся его пальцы. Его тонкие фаланги впивались в собственные колени, будто он пытался удержать себя от того, чтобы не броситься на прутья.

Он не отводил взгляда. В его почти бесцветном глазе, другой уже был заполнен кровью и словно уже жил своей жизнью, не было того спокойствия. Там был только страх. Чистый, первобытный ужас существа, которое впервые осознало, что оно одно и никто не придёт на помощь.

Это и был его первый раз. Он потерялся. Он был не охотником — он был загнанным зверем, который не знает, куда бежать, и уже не верит, что выход существует.

Голос в голове стих, оставив звенящую пустоту. В этой тишине я слышал лишь тихий, прерывистый хлюп — как будто он сдерживал рыдания, пытаясь остаться хотя бы чуточку похожим на чудовище.

Я стоял, уставившись на него пожирающим взглядом. Моё естество всей душой его ненавидело. Просто всем существом — окажись он по эту сторону решётки — я бы разорвал его в клочья. Давно забытое чувство, будто достал старую, любимую книгу из долгого ящика. И он это чувствовал. Наверное, от этого и скулил. Но мне было плевать. Мне хотелось спать, а этот кусок вонючего мяса мешал.

Чуть успокоившись, я процедил ему в тень:

— Ещё один писк из твоей пасти — и… — запнувшись, осёкся. «А что „и“? Я тут, он там. Не достану». Да если и достану, он физически может быть сильней меня. — Ну, ты понял! Спи давай, — многозначительно добавил я, будто он действительно оценил серьёзность угрозы.

Я отвернулся, чтобы лечь на матрас, представляя, как мирно засыпаю, но раздался краткий рев сирены. Гермодверь раскрылась с тяжёлым вздохом. За ней стояла огромная клетка — высотой и шириной с саму дверь. Она была плотно накрыта брезентом, потемневшим от копоти. Я удивился, что такую махину вообще протащили в проём. Её везли на гравиплатформе двое охранников мимо моей камеры — платформа едва слышно гудела, сопротивляясь чудовищному весу. Я услышал тихий гулкий рык под тканью и лязганье цепей.

«Что они, мать твою, притащили сюда?»

Охрана оставила клетку у стены. Гравиплатформа отъехала, и решётка с гулким стуком упала на пол.

— Надеюсь, с этим проблем не будет, — произнёс первый, поправляя ремень. — Беатрисс сказала быть с ним поосторожнее.

— Претор заверял, что клетка из особого сплава титана и хрома класса «Инферно». Выдержит.

— Если не выдержит, опробую свой дробовик, — рассмеялся первый, похлопав по оружию.

— Встань в очередь, — с вызовом ответил другой, и они направились к выходу.

Первый остановился напротив клетки недоделанного конструкта.

— Смотри-ка, а этот тих, — изумился он. — Что с ним? Больше не тянется к нам как обезумевший маньяк.

— Ты его так? — в голосе была насмешка.

Если бы я ответил правду, он бы смеялся до самой своей комнаты. И я лишь пожал плечами.

— Пойдём, — поторапливал напарник. — У нас ещё дел много.

Они направились к выходу.

— О, а тут случай был. Мы с пацанами поймали синего, из одержимых. Так этот хер клетку зубами перегрыз и помер… — смех. — Представляешь? Собственный зуб в мозг ему вошёл, прикинь?.. — Оба заржали.

Двери закрылись с глухим лязгом, отрезав голоса. По полу прошла короткая вибрация.

Проводив их взглядом, я прижался лицом к решётке. Сон пропал начисто.

Я перевёл взгляд на скулящего в своём вольере заражённого, затем на таинственную клетку под брезентом. Меня разрывало любопытство. Жгучая любознательность — приоткрыть брезент и глянуть, что там.

«Мутант? Особый вид конструкта? Или какой-нибудь усыпленный голем?» — мысли метались, цепляясь за детали: глухой рык, короткий лязг цепи.

— Может, Лие дали успокоительное? — одними губами произнёс я и улыбнулся, представляя её там.

Но улыбка растаяла.

Мысли подбрасывали образы, но ни один не объяснял эту тяжёлую, неподвижную угрозу. «Нет, это не Лия…» — шутка вышла пустой. То, что скрывалось за тканью, изумляло массой. Химия требует инъекций, а тут стояла тишина, будто не химия, а сама пустота глотала попытки вырваться.

Я отлип от решётки, нащупал матрас и сел, не отводя взгляда от клетки. Она будто смотрела на меня в ответ — тяжёлым взглядом неизвестности.

— Ты не боишься… — тихо прошипел мужчина, словно спрашивая разрешения.

— Я что сказал? — грубо оборвал я.

Мужчина умолк. Теперь в его тишине слышалось лишь подчинение.

Я незаметно для себя уснул. Провалился в темноту без сновидений. Мирно, спокойно. Как будто тьма нежно меня убаюкала.

Голоса.

Не мои.

Громче.

«Я… Я ЕГО НЕ… НЕ УДЕРЖУ… ЭТО ЗЛО… АБСОЛЮТНОЕ… Я ДЕРЖУ ЕГО… ЗАЧЕМ ОНИ МЕНЯ… ПОЙМАЛИ… ЗАЧЕМ… БЕА… БЕЛЛА… НЕТ… УБЕЙТЕ… УБЕ… НЕТ…»

Последний вопль был настолько сильным, что буквально вышвырнул меня из сна. Я резко распахнул глаза и первым делом глянул на мужчину. Назвать его человеком было сложно. Он замер в трансформации. Половина тела стала неестественно фиолетовой, покрытой трупными пятнами. Верхняя часть и голова пока оставались нормальными, не считая глаза. Мозг частично поглощён, судя по телепатии. Он молчал и тихо сопел — казалось, спит.

«Спят ли вообще эти твари? Этот — возможно», — мысль скользнула механически. Сейчас вопрос интересовал меня меньше всего.

Усевшись, я поджал ноги. Взгляд потянулся к таинственной клетке. И тут я заметил: она чуть шелохнулась. Цепи лязгнули, раздался глухой, но ощутимый рык — низкий, вибрирующий, ползущий сквозь металл прямо в кости. Что-то внутри было размером с саму клетку.

Я провёл рукой по голове, поправил волосы — и вспомнил, что меня обстригли. Вздохнул. Потрогал гладкое лицо и замер: эта простая человеческая привычка на миг вернула ощущение самого себя. Будто, касаясь кожи, я убеждал себя, что всё ещё человек, а не мясо в коробке.

И тут снова раздался гул сирены. Гермодверь отошла, вошли те же два охранника.

— Собирай манатки, — издевкой рявкнул один, постучав по прутьям. — Претор ждать не любит.

Я не пошевелился. Секунду смотрел на них, запечатлевая детали: потёртую броню, усталые лица. Потом медленно, будто каждое движение стоило сил, поднялся. Матрас чуть выдохнул, выдавая затхлость.

Задержал взгляд на клетке под брезентом. Та снова шевельнулась. По металлу пробежала дрожь. На миг показалось, что под тканью кто-то повернулся ко мне — почуял мой уход.

Мужчина приподнял голову. Наши взгляды встретились. В его бесцветных глазах не было угрозы — только странная, нечеловеческая пустота одиночества.

— Ты уходишь, — прошептал он.

Мне было плевать на его судьбу. Важнее было, что будет со мной. Отпустят или посадят рядом? В любом случае мы с ним чем-то похожи…

Охранник нетерпеливо дёрнул решётку.

— Да, шевелись ты!

Я сделал шаг вперёд. Решётка открылась с визгом, резанувшим по ушам. Я вышел из клетки, и на секунду показалось, будто воздух стал чище — до этого камера удерживала свой затхлый пузырь страха.

Не обернулся ни на мужчину, ни на таинственную клетку. Если сделаю это — остановлюсь. А остановиться сейчас означало бы сломаться.

— Давай, двигайся, — рявкнул второй, подталкивая кибернетической рукой в спину.

Я пошатнулся, но удержался. В груди кольнуло — то ли от рывка, то ли от понимания, что пути назад нет.

Они повели меня по коридору — мимо креолитовых стен, мигающих ламп и теней, слишком больших для обычных углов. Каждый шаг отдавался тупой болью, но я шёл. Не потому что хотел, а потому что если остановлюсь — не смогу сделать следующий шаг.

Впереди ждала встреча с претором. Казнь, очередной допрос или шанс — я не знал. Но одно ясно: моя жизнь больше не принадлежала мне. Она стала частью чужой игры, где я — пешка, которую изучают.

Гермодверь впереди раскрылась, впуская полосу холодного стерильного света неона — совсем не такого, как в стоках. Там начинался другой мир: власть, протоколы и безжалостная логика Помпея-Приуса. Мир, где даже тишина звучала как приказ.

Я глубоко вдохнул — не от страха, а от усталости. Сил не осталось даже на колкости. Я был вымотан так, что согласился бы поцеловать тухлого слизня. И шагнул вперёд, будто собирался нырнуть в ледяную воду.