Глава IX. Пешки

БУМ-БУМ-БУМ!

Я очнулся от сильного стука в дверь.

— Всех на нижние палубы! — голос удалялся по этажу дальше.

Время пришло. Сон уходил медленно, тянущейся дымкой. Продрав глаза, я сел на койку, пытаясь взглядом найти свои ботинки. Те валялись в углу. Вздохнул. Никогда не позволял себе такой рассеянности. В стоках это верная смерть. Когда живёшь по лезвию, любая неосмотрительность перевешивает твой баланс.

Здесь же чувствуешь себя в безопасности. В голове нет тревоги. Только тупое, животное: «Поесть бы». Тут, несомненно, есть своя опасность, свой драйв, своя атмосфера. Даже с тем монстром, что вырвался из клетки. Но, глядя на них всех, я могу с уверенностью сказать: девяносто девять процентов экипажа не протянули бы и минуты там, где я чувствую себя как дома. И это не про мою особенность. Это про адаптацию. За все годы я понял одно: человек — идеальный пластичный материал, из которого слепить можно что угодно. Но этот материал как глина, которую после обжига можно только разбить. Я стал слеп к осторожности. Надо избавляться от этого чувства. Оно притупляет инстинкты.

Я надел ботинки и тщательно зашнуровал их. На мне была чистая ряса, сверху я накинул кожаную куртку и открыл гермодверь.

Замерев в проёме, я погрузился в воспоминания.

«Пона… Единственное живое существо, которое относилось ко мне с теплотой. Возможно, она не считала меня другом, а видела во мне союзника в суровом мире. Но её поведение было для меня значительной поддержкой. Жаль, что я больше никогда не испытаю этого».

Сделав шаг вперёд, я поморщился:

— В этих чистых одеждах я словно привлекаю внимание своим запахом. Будто вкусное мясо.

Пройдя по верхним этажам, я спустился на нижние уровни, пересекаясь с представительницами Службы Санации и местной охраной. Я ощущал на себе их презрительные взгляды, словно был для них неуместным элементом. С натянутой улыбкой я направился туда, куда двигалась толпа — в нижние отсеки корабля.

Как я уже понял, мы покинули экзо-пятно и находились на причале глубоко под землёй. Через панорамное окно я видел множество кораблей с различной символикой. Большая часть имела знак «X», что позволяло предположить их принадлежность к Нексусу.

Толпа оттеснила меня к нижним уровням дока. Воздух здесь был густым, тяжёлым — смесь озона, перегретого машинного масла и того специфического металлического привкуса, что всегда сопровождает массовую казнь. В центре открытого грузового ангара, на круглой платформе из шлифованного креолита, стояла она.

Беатрисс.

Я замер у самых ступеней верхнего яруса, вцепившись пальцами в ледяной поручень ограждения так, что побелели костяшки. Толпа санаторов расступилась перед ней идеально ровным чёрным полукругом. На ней не было тяжёлой боевой брони — лишь серый мешковатый комбинезон заключённого, подчёркивающий болезненную хрупкость фигуры. В руке она держала какую-то цепочку. Но держалась она так, словно всё ещё была агной элитного отряда, а они — её провинившимся отделением, выстроенным для разноса.

Мои глаза скользнули по её лицу. Знакомому. До фантомной боли в затылке знакомому. Память работала рывками, как повреждённый инфопланшет с битыми секторами. Я видел эти черты не здесь, среди хрома и корабельной стали. Я помнил их под тусклым, мигающим светом люмен-сфер Нижних Яров Приуса. Очень давно. Она сидела у перевёрнутого контейнера, смеялась хриплым смехом, передавая кому-то флягу с дешёвым техническим спиртом.

Или это была другая? Нет. Это лицо принадлежало прошлому, когда моя лимбическая система ещё умела считывать тепло чужого огня. Но обстоятельства стёрлись, оставив лишь глухое эхо узнавания. Кто бы мог подумать, что дочь Поднебесного Помпея падёт так низко ради монстра.

— …За нарушение Протокола части тридцать три, пункт два — «Предательство с последующей диверсией», за осознанное содействие сущности класса «Титан» и саботаж систем сдерживания! — голос Лии резонировал через динамики шлема, заполняя вакуум тишины механическим равнодушием. — Именем Помпея-Приуса, вердиктом Службы Санации и личным приговором агнесс Виктории, приговариваю тебя к публичной казни методом полной санации. Твоё имя будет изъято из реестра санации. Твой Дом покроется позором забвения.

Беатрисс не опускала головы. Стояла прямой, как вольфрамовый стержень. Её обречённый, но всё же живой взгляд метнулся вверх, пробежав по галереям генераторного отсека. Она прижала к груди то, что было в руке. На секунду взгляд зацепился за мою фигуру, мазнул равнодушно, словно по мебели, и пошёл дальше — она смотрела сквозь меня, ища кого-то другого. Не найдя, перевела взгляд в пустоту перед собой. Ни слёз, ни мольбы. Только пепел внутри выгоревшей души.

Ей дали последнее слово. Стандартная формальность перед утилизацией биоматериала.

Она сделала глубокий вдох морозного воздуха ангара и подошла к самому краю креолитовой плиты, не опуская руки с груди. Посмотрела на ряды чёрных шлемов Службы Санации всё с той же высокомерной выправкой старшей группы. Для них она уже была мусором. Биологическим отходом, который нужно сжечь публично, чтобы смыть радиоактивную пыль со значков Лии.

— Моя публичная казнь — это просто следствие ваших действий за эти годы, — её голос прозвучал тихо, без микрофонов, но акустика огромного ангара разнесла его до самого потолка, заставив дрогнуть натянутые кабели. В нём не было страха. Было чистое, незамутнённое презрение человека, которому больше нечего терять. — Вы говорите о протоколах. О долге. Я исполняла свой долг согласно букве протоколов Санации. И не вам судить за то, что моё сердце не нашло в себе сил разорвать связь с тем, в кого мы превратили моего любимого. Я выполнила свой последний долг перед ним. Я не могла видеть его страдания в клетке. Но моя цель не несла побочного характера. Я всё ещё верна структуре Службы Санации, но моё мёртвое сердце осталось верным моему любимому. Мне искренне жаль за свои действия… и мне искренне жаль, что я не поступила так раньше, когда брали объект.

Она усмехнулась краем губ, и эта улыбка мертвеца была страшнее любого рыка твари из клетки.

— Мы сделали это с ним сами. Мы вырвали из него душу своими экспериментами, превратив живое тело в идеальное оружие, потому что боимся врага снаружи куда больше, чем гниль внутри собственного черепа.

Она наконец-то опустила голову, пряча лицо в тени. Голос стал тише, интимнее, предназначаясь только для статики наших шлемов:

— Мой доминус… — взмолилась она в последний раз, обращаясь к незримому небу Приуса. — Прими моё тело и не дай моей семье страдать за грехи дочери. — Закрыв глаза, она поднесла кулон к своим губам и едва слышно добавила: — Я надеюсь, мы встретимся там, Роги…

Слова ударили по толпе тяжелее залпа картечи. Ряды чёрных доспехов едва заметно дрогнули, потеряв идеальную геометрию строя. Сомнение — самый опасный вирус во вселенной. Сожаление — самое разрушительное чувство в рядах прагматиков.

Позади меня послышался тихий шелест ткани. Воздух похолодел на несколько градусов, словно система вентиляции перекрыла подачу горячего контура. Запах дорогого дарийского листа перебил вонь машинного масла и озона — аромат абсолютной власти, не терпящей грязи нижних палуб. Я даже не обернулся. Узнал его присутствие спиной по изменению давления воздуха — тот же холод, что сковывал меня в кабинете после бойни.

Самаэль встал рядом со мной, выпрямившись во весь свой немалый рост и сцепив руки за спиной в замок. Охрана, стоявшая справа от меня, молча расступилась, растворяясь в тенях галереи — они знали, что находиться между претором и объектом небезопасно для здоровья. Он смотрел вниз, на приговорённую, взглядом патологоанатома, изучающего свежий экспонат. Мы не обменялись приветствиями. Просто два зрителя в первом ряду анатомического театра.

— Хорошая речь, — ровно произнёс претор, едва шевеля губами. — Мне даже на секунду стало её жаль.

— О чём она говорит? — я прищурился, глядя на профиль Самаэля.

— Всего лишь старается оправдать своё предательство, Деон. Она открыла клетку монстра и пытается прикрыть свои действия любовью к нему. Это хуже государственной измены. Это биологическое заражение самой структуры личности.

Он чуть повернул голову в мою сторону. Его бледный профиль в резком свете аварийных ламп выглядел высеченным из мрамора.

— Она права насчёт одного. Чудовище действительно создали мы. Эксперимент был наполовину удачным. Но ты можешь быть спокоен: чудовище уже было необратимо заражено тем вирусом, когда попало к нам в руки. Мы лишь старались извлечь из этого инцидента максимальную пользу. Говоря о выгоде, я имею в виду идеальное шасси для нового оружия Доминанта. Прототип суперсолдата, способный пережить санацию гепалмом. Мы просчитались только в одном… — он запнулся, переведя взгляд, лишённый выражения, обратно на Беатрисс.

— Исполнить санацию, — голос агны Лии дрогнул.

Внизу солдат Службы Санации активировал ручной огнемёт.

С сухим шипением гидравлики клапан открылся, и из дула вырвался столб синевато-белого пламени. Температура в ангаре мгновенно подскочила — я кожей ощутил волну жара, поднимающуюся снизу. Огонь лизнул тяжёлые армейские ботинки Беатрисс. Подошвы начали плавиться, стекая на решётку платформы горячими чёрными каплями.

Она не закричала. Ни звука. Даже когда ревущий поток плазмы пополз выше, пожирая грубую ткань комбинезона, а затем и кожу, её спина оставалась идеально прямой. Пламя облизывало её фигуру, превращая плоть в дымящийся уголь, но осанка агны «Беллы» держалась на стальном стержне воли. Она горела молча, запрокинув подбородок. Её взгляд скользил где-то поверх шлемов экипажа, устремлённый сквозь перекрытия ангара прямо к далёким, невидимым отсюда звёздам. В воздухе запахло озоном, жжёной синтетикой и сладковатым ароматом карамелизирующегося человеческого жира. Плоть начала отслаиваться от костей с тихим, влажным треском, обнажая белый фосфат кальция.

Публичная казнь превратилась в анатомический этюд.

Самаэль медленно выпрямился рядом со мной. Языки плазменного огня отражались в его тёмных зрачках, заставляя их вспыхивать адским золотом. На мгновение мне показалось, что по идеальной бледной коже претора тоже пробежали оранжевые блики, словно он сам был отлит из того же металла, что и решётки ангара.

— Ты теперь привязан к Лии, — бросил он мне через плечо. Его голос звучал ровно, без малейшего усилия перекрывая гул пламени внизу.

— Чего? — я слегка опешил, не сразу осознав смысл слов сквозь рёв огнемёта. — Привязан? Вы о чём вообще?

— Твоим обучением, Деон. Я принял решение, что твоим наставником станет агна Лия.

— Да она же меня ненавидит! Она с удовольствием скормит меня конструктам при первой возможности!

— А ты думаешь, я отдам тебя в руки тому, кому ты симпатичен? — Самаэль даже не повернулся, продолжая смотреть на горящий костёр. В его тоне сквозила прагматика хирурга, планирующего ампутацию. — Я вообще сомневаюсь, что на этом корабле найдётся хоть одна живая душа, способная испытывать к тебе эмпатию. Ты слишком… неудобный элемент. Поэтому именно лёд её презрения сделает из тебя оружие быстрее любой похвалы.

Я обречённо вздохнул. Воздух застрял где-то между рёбрами. Спорить с ним было бесполезно — всё равно что уговаривать автоматическую турель сменить цель.

— Ты приписан к группе рекрутов Службы Санации под её личным началом. Не подведи моё решение. У тебя появился первый соперник, который уже хочет видеть твои падения, а не смерть.

— Ну, хоть что-то, — кивнул я.

Он шагнул в сторону, растворяясь в тени переборок, оставив меня одного у раскалённого парапета. Впервые за весь разговор я позволил себе перевести взгляд вниз, прямо на неё.

Лия стояла во главе отряда «Белла». Они только что закончили контрольную санацию периметра вокруг платформы. Её пепельные волосы выбились из-под крепления шлема и сейчас дымились от жара. Она сняла боевой респиратор, но оставила линзы визора.

Наши взгляды встретились через разделяющее нас пространство палуб. Она уже давно сверлила нас взглядом поверх плеч своих бойцов. И в этих стальных глазах не было триумфа победителя или скорби по предавшей соратнице. Там была лишь выжженная дотла пустота и одно обещание:

«С завтрашнего дня ты мой».

Я не пошевелился. Лишь вяло кивнул этому взгляду. Что бы она мне ни приготовила — круглосуточные спарринги до потери пульса, допросы Октавиуса или работу мишенью для огнемётов — это вряд ли было сравнимо с тем, как кислотные крысы жрали мои ноги заживо там, внизу. После пережитого в стоках боль стала просто фоновым шумом операционной системы.

Я снова опустил глаза. Лия с группой молча, чеканя шаг, направились на выход во главе колонны. За ними тянулся едва уловимый шлейф озона и сладковатой гари.

Дроны-уборщики — хромированные пауки с магнитными захватами — бесшумно выдвинулись из пазов в полу. Они методично работали щётками из углеродного волокна, сметая серый пепел и оплавленные куски металла в пасть приёмника мусоросжигателя. Работа спорилась: ещё минута, и от Беатрисс останется только запись в архиве да запах сожжённого пластика.

Я почувствовал, как в моём желудке что-то глухо и требовательно зашевелилось, свив тугой узел чуть выше пупка. Это был не страх перед будущим и не отвращение при виде этой жестокой утилизации. Мне было, на самом деле, глубоко плевать на судьбу Беатрисс. Если Нексус вынес приговор, значит, статистика сошлась.

Просто мой метаболизм, разогнанный адреналином боя и переходом сквозь экзо-пятно, напомнил о себе. Я понял, что уже почти сутки ничего не ел.

---

Самаэль вынырнул из корабельного коридора на платформу первым.

Воздух здесь был тяжёлым, пропитанным озоном от работающих конденсаторов, кислой гарью перегретого металла и сладковатым запахом дешёвого синтетического топлива — плотный коктейль нижнего яруса верфи. Его встречала вооружённая стража в матовых кевларовых плащах. Тусклый неон аварийных ламп бил им в спины, окрашивая лица мертвенной синевой. Оружие было выставлено по протоколу безопасности: стволы тяжёлых излучателей смотрели ровно в грудь претору. Самаэль прошёл сквозь них, игнорируя чёрные провалы дул. За его спиной бесшумно скользили гравиплатформы, волоча за собой магнитные захваты с контейнерами — их мрачный багаж сочился холодом криогенных установок. Лия держалась справа, её рука замерла в сантиметре от кобуры тяжёлого револьвера. Чуть позади тенью скользила Ева-Урдианка, а замыкал процессию Октавиус.

Он шёл неровно — левая нога, человеческая, ступала мягко, почти бесшумно; правая, хромированная, отзывалась на каждый шаг коротким металлическим щелчком. Сервоприводы в бедре тихо жужжали, подстраиваясь под ритм. Хромированные фаланги пальцев нервно подёргивались в такт гулу вентиляции — он не мог их унять. Привычка. Или — сбой. Он сам не различал.

Они покинули причал через служебный шлюз. Гидравлика со свистом отсекла внешний мир. В административном сердце Нексуса пахло иначе: стерильным антисептиком, старым полированным дубом и сухим пластиком архивов. Никакой радиации или креолита — только густой сумрак, прорезаемый пульсирующими жилами фиолетового неона вдоль плинтусов, да голографические фрески побед, мерцающие на влажном камне. У массивных дверей из эбенового дерева их ждала местная элита Дома Бестрас: высокие силуэты в белых сюртуках без единого элемента брони. Их одежды поглощали свет, делая фигуры почти плоскими.

Самаэль остановился ровно в пяти шагах. Граница тени и света прошла точно посередине его груди.

— Альфа-Семь-Девять-Кси. Приоритет Претория Помпея-Приуса.

Старший встречающий кивнул. Его глаза на секунду расфокусировались, считывая данные с импланта. Зрачки вспыхнули красным.

— Зал Совершенства ожидает вас, претор.

Самаэль оставил груз снаружи. Он вошёл первым, ступая по чёрному мрамору. Следом просочились остальные. Внутри амфитеатра за круглым столом из цельного обсидиана сидели три фигуры. Их лиц не было видно за плотной стеной мерцающих проекций данных, но сама поза этих людей давила на плечи многотонной плитой власти.

Самаэль занял свободное кресло. Свита осталась стоять во тьме позади него. Тишина длилась тридцать секунд, нарушаемая лишь треском неисправной люминесцентной лампы где-то под потолком. Затем один из силуэтов заговорил:

— Мы ожидали вас раньше, претор. Служба безопасности уже взяла ваш корабль под маркер «Осторожно», выявив внутри отсека активные действия.

— Возникли непредвиденные осложнения, — голос Самаэля оставался ровным, лишённым эмоций.

— Груз доставлен?

— Частично. Нам пришлось его уничтожить.

Тишина. Проекции над столом дрогнули, прокатив по их поверхности волну статических помех, словно кто-то из собеседников сжал челюсть.

— Объяснитесь.

— Произошёл саботаж на борту корабля. Виновная была казнена в соответствии с протоколом после того, как подтвердила факт диверсии. Она открыла клетку с монстром. Полагаю, именно это вы и зафиксировали при сканировании. Прошу простить за доставленные неудобства.

По столу прошла рябь помех. Одна из фигур наклонилась вперёд, выходя из-под защиты голопроекции.

— И вы допустили в своих рядах такое?

— Предательство никогда себя не изживёт, — сухо заключил он. — Но всё обошлось малыми потерями. Лия среагировала вовремя. Контрольный удар нанёс не она. Бродяга по имени Деон Каликс, которого мы подобрали в стоках. — Он произнёс это так, будто решил потянуть за нужную ниточку в руках кукловода.

Впервые за встречу температура в зале упала на пару градусов. Проекция над столом мигнула, залив помещение тревожным багровым светом. Силуэты переглянулись. Минута молчания затянулась, густея, как смола. Наконец главный силуэт поднял руку. Раздался тихий шелест механизмов. Стены зала потеряли прозрачность, превратившись в глухой обсидиан. Мерцание погасло. Иллюзии спадали, обнажая бетонную правду бункера.

Перед Самаэлем сидела элита Нексуса. Люди вне реестров. Мужчина слева — альбинос с абсолютно белыми глазами без зрачков, которые тускло отражали единственный работающий диод. Женщина в центре имела кожу с лёгким металлическим оттенком, похожую на старый цинк. Человек справа утопал в глубокой тени кресла, черты его лица напоминали идеальную, но неживую скульптуру.

Центральный откинулся назад. Теперь его голос звучал без фильтров — сухой, властный, царапающий слух.

— Несмотря на провальное задание, вы продолжаете удивлять, претор. Уничтожена машина для убийства. И кем? Бродягой из стоков. Объясните, что делает эта нечисть в вашем круге?

Самаэль не моргнул.

— Объект считался статистической погрешностью. Побочный материал для изучения.

— Побочный материал, — повторил альбинос слева. Его белые глаза сузились, словно два разреза на странице чистой бумаги. — Вы подобрали нечто в стоках, не зная, что это, и втащили на борт корабля Нексуса. Это не статистика, претор. Это нарушение базового протокола изоляции. Ради чего?

— Ради вопроса, на который у меня до сих пор нет ответа, — Самаэль позволил себе чуть наклонить голову. — Объект уничтожил тварь класса «Титан» в условиях, где подготовленный отряд «Белла» не справился. Я счёл целесообразным сохранить его для анализа, а не утилизировать на месте.

— Целесообразность — ваше слово, — женщина с металлической кожей произнесла это так, будто пробовала его на вкус и находила кислым. — Нам хорошо известно, что «целесообразность» в ваших устах часто маскирует решения, которые вы принимаете раньше, чем совет успевает их оценить. Кто санкционировал подъём объекта на борт?

— Я.

— Единолично?

— Единолично.

Тишина. Альбинос медленно постучал пальцем по краю стола — ровно три удара, словно отсчитывая что-то для себя.

— Удалось выяснить о нём хоть что-то? — голос женщины прозвучал тише остальных, но именно он заставлял воздух в зале немного загустеть.

— Разве то, что он числится в реестре медицинского сообщества Поднебесного Помпея.

— Это невозможно, — отрезала она. Её пальцы сложились в замок так, что фаланги побелели. — Реестр медицинского сообщества закрыт внешним контуром безопасности. Гражданская база не пересекается с ним ни по одному полю. Доступ имеют только сертифицированные пациенты Поднебесного Приуса.

— Я думал так же, пока Ева не передала мне данные. — Урдианка активировала дрона. В спёртом воздухе повисла голограмма, залитая статикой медицинской карты.

[КАЛИКС ДЕОН. RE0987545/Ф122. МЕДИЦИНСКАЯ КАРТА АКТИВНА. СТАТУС: ЖИВ. ПРИНАДЛЕЖНОСТЬ: ПОДНЕБЕСНЫЙ ПОМПЕЙ.]

— Кто-то пытался тщательно скрыть его происхождение, но забыл обрезать хвосты в гражданской базе, — резюмировал Самаэль. — Вся информация о ранних годах, родственных связях и медицинских вмешательствах затёрта. Но сам номер реестра — живой. Его не удалось вычистить.

— Из какого он дома? — альбинос чуть подался вперёд, и впервые в его голосе проступил интерес — не человеческое любопытство, а холодный расчёт оценщика, обнаружившего незнакомый лот на торгах.

— Его Дом…

— Нас не интересуют личности бродяг! — грубо перебил голос, который пожелал остаться в тени. В тот же миг повисла абсолютная тишина. Голос имел огромный вес, заставив замолчать даже Верховных. Давление в зале сдвинулось, словно кто-то повернул невидимый вентиль, стравливая воздух. — Давайте по делу, претор. Нам нужен объект. А вы привезли нам пепел. Труд учёных уничтожен. Экспериментальный образец теперь — куча ненужной органики.

— Господин, вы предлагаете мне лишиться корабля в экзо-пятне и всей команды? — Самаэль позволил себе едва заметную жёсткость. — У нас не было выбора.

— Экзо-пятно?

— Верно, — подтвердил претор. — Его освободили, когда мы находились в зоне пространственной нестабильности.

Голос изумлённо хмыкнул. Тишина, последовавшая за этим, была иной — не вежливой, а вычислительной. Альбинос медленно повернул голову к центру. Женщина с цинковой кожей не шевельнулась, но её зрачки сузились до точек.

— Вы вошли в экзо-пятно с активным образцом на борту, — голос из тени звучал уже не раздражённо, а с тяжёлой, тягучей неторопливостью человека, выкладывающего факты на стол один за другим. — В зоне, где физические законы работают с переменным успехом. С образцом, заражённым вирусом, природу которого мы до конца не определили. И единственным, что остановило катастрофу, стал… бродяга. Из стоков. Который, вдобавок, числится в закрытом медицинском реестре. Вы понимаете, как это выглядит с нашей стороны, претор?

— Я понимаю, как это выглядит, — Самаэль впервые за встречу позволил себе выдержать паузу. — Вы меня уже судите, Верховные? Это мой суд?

— Нет, претор Самаэль, это не суд, — выдохнул неизвестный. — Однако мне лично необходимы записи из архивов вашего корабля для отчёта, — сухо ответил он. — Мы изучим останки и, надеюсь, извлечём из этого пользу.

— Ваша воля, господин, — Самаэль чуть склонил голову. — Архив скоро будет в вашем распоряжении.

— Верховные, вам есть что добавить?

Женщина с металлической кожей первой нарушила молчание. Её голос прозвучал так, будто каждое слово предварительно взвешивалось на ювелирных весах:

— Претор, рекомендую вам впредь разделять понятия «инициатива» и «самодеятельность». Первое нам полезно. Второе — нет. За этим последует результат, который вы уже имели возможность наблюдать.

Альбинос сложил ладони домиком, словно готовясь что-то сказать, но передумал. Вместо этого он произнёс лишь:

— Годы пошли насмарку. Досадно.

Элита демонстративно сложила свои планшеты — глухой пластиковый щелчок прозвучал как приговор.

— Собрание закончено, претор, — произнёс неизвестный, и Самаэль послушно встал. — Вы у меня сейчас на особом контроле. Ещё одна такая оплошность, и я лично добьюсь лишения вашего статуса в Нексусе. Проверяйте своих людей тщательнее. Начните это прямо сейчас. Мы не позволяем постоянные срывы миссий.

— Я приму к сведению, господин. Спасибо за вашу милость.

Самаэль поклонился и первым устремился к выходу, растворяясь в темноте коридора.

Закрыв за собой тяжёлые двери, претор двинулся было к лифтам ангара, но ноги сами замедлили шаг. Он погрузился в размышления, машинально проводя пальцем по щетине. Сумрак здесь был ещё гуще, разбавляемый лишь миганием красной лампы тревоги на повороте.

— Претор, вы не виноваты в том, что случилось, — вдруг сказала Лия, возникая из-за его плеча. Её голос прозвучал слишком громко в этой ватной тишине.

Самаэль вздрогнул, возвращаясь из лабиринтов своего ума.

— Что? А… Да. Но я думаю совершенно о другом.

— Поделитесь?

— Пожалуй, нет. — Самаэль криво улыбнулся одними губами, глаза остались неподвижными. — Следуйте на корабль. А мне с Октавиусом нужно отправиться на склад Нексуса. Пополним запасы аугментации и нейропаралитиков для корабля.

---

Лифт ухнул вниз, уходя за пределы обитаемых палуб. Гравитация сбилась на долю секунды — желудок подкатил к горлу, а затем вдавил в пол тяжёлым кулаком перегрузки. Самаэль не пошевелился, лишь пальцы чуть крепче сжали край пластикового поручня. Октавиус рядом едва слышно скрипнул шейным имплантом. Его позвоночник — половина живого, половина хрома — сжался, компенсируя перегрузку. Он поморщился. Не от боли — от звука. Свой скрип он ненавидел больше, чем чужой. Потому что это был звук его собственного распада. Каждый раз, когда сервоприводы щёлкали, он слышал, как умирает то, что осталось от человека.

Створки разошлись со вздохом стравливаемого пара.

Складской уровень встретил их холодом криогенных труб и запахом озона. Но не тем плавным, фоновым озоном обитаемых палуб — резким, почти едким, как после разряда конденсатора. Здесь царила стерильная смерть.

Перед ними разворачивалось пространство, вырубленное в толще породы — огромный подземный собор, чей неф тянулся на сотни метров вглубь. Сводчатый потолок, покрытый паутиной конденсатных линий, терялся в темноте на высоте, куда не доставал даже мертвенно-белый свет панелей. Те были вмонтированы в балки через каждые двадцать метров и заливали стеллажи ровным светом без теней — идеальный фон для работы патологоанатома вселенной. Где-то далеко, за последними рядами, гудели генераторы климат-контроля, нагнетая воздух, в котором не должно было жить ничего, кроме бактерий, выведенных для переработки биологических отходов.

Стеллажи из армированного креолита уходили бесконечными рядами — аллеями высокого собора, выстроенного не для молитв, а для хранения того, что некогда было людьми. Каждый ряд маркирован буквенно-цифровым кодом, каждый контейнер опечатан лентой биологической опасности — жёлто-чёрной, выцветшей до бледно-лимонного под лампами. Часть контейнеров была снабжена криогенными модулями, сочащимися инеем по стыкам. Другие — герметичные, без единого шва, с гравировкой предупреждающих символов, которые Октавиус считывал одним взглядом, называя вслух:

— [Секция НХ-4. Нейрохимия. Синтетический миелин, нейропаралитики класса «Асфиксия», стабилизаторы синаптической проводимости,] — его хромированные фаланги загибались, отсчитывая ряды. — [Секция АГ-1. Аугментация. Биоинертные сплавы для эндопротезирования. Сервоприводы серии «Вольфрам». Сенсорные пластины. Оптические импланты. Ионные аккуму…] — на последнем слове его голос дрогнул и оборвался.

Они шли вдоль секции нейрохимии. Ряды ампул с синтетическим миелином поблёскивали за прозрачными перегородками, как хрупкие кости прозрачного чудовища — тысячи одинаковых цилиндров, заполненных жидкостью цвета слабого чая. Рядом, в опечатанных боксах, хранились нейропаралитики — содержимое настолько агрессивное, что даже гравитационная полка была снабжена автономным контуром охлаждения. Октавиус задержался у одного из боксов. Поднял руку — и на секунду замер. Пальцы, все пять, хромированные, покрытые тонкой сеткой царапин, дрожали. Не от холода. От предвкушения. Он любил этот запах. Стерильный. Резкий. Запах нейропаралитиков, который не спутаешь ни с чем.

Линза на указательном пальце выдвинулась с тихим щелчком. Он провёл ею по маркировке. Результат высветился в зрачке: серия «Асфиксия-7», блокировка нервно-мышечной проводимости, срок годности — восемнадцать стандартных месяцев.

— Годится, — сказал он вслух. И улыбнулся. Улыбка вышла кривой — половина лица живая, половина — металл. Но искренняя.

Дальше стеллажи становились выше, уходя на три яруса вверх, и между ними скользили лестничные платформы на магнитных рельсах — тонкие, бесшумные, как линейки хирургического экзоскелета. Кое-где в створах контейнеров виднелись амбалы с биоматериалом — тёмные, запечатанные капсулы, каждая размером с человеческое бедро. Их назначение Октавиус не стал озвучивать. И так было ясно: хранилище аугметического материала, аккуратно каталогизированное и готовое к пересадке. Или к утилизации, в зависимости от приказа.

В одном из ответвлений виднелся отдельный изолированный блок — за перегородкой из армированного стекла, с собственной системой климат-контроля. Внутри, на подвесных полках, выстроились в ряд протезы: от аугметических кистей с микроартикулированными фалангами до цельнолитых нижних конечностей с интегрированными сервоприводами. Каждый протез покоился в индивидуальном гнезде с буфером стерильного геля. Системы питания мерцали индикаторами готовности — зелёными, едва заметными точками в полумраке, как светлячки в стеклянной банке.

Самаэль остановился у неприметной панели доступа, приложив свой перстень. Замок щёлкнул, открывая проход в личный сектор претора — обособленный блок в самом конце секции, огороженный переборкой из титанового листа. Внутри хранились запасы, предназначенные исключительно для корабля Самаэля и его экипажа: индивидуально подобранные аугментации, резервные оптические импланты, хирургические дроны серии «Скальпель», запас нейропаралитиков и стабилизаторов, рассчитанных на полный цикл кампании.

— Ты узнал, кто предоставил коды доступа Беатрисс? — голос Самаэля прозвучал глухо, отражаясь от металлических стен. Он не смотрел на Октавиуса, изучая ровные ряды ампул с синтетическим миелином.

Октавиус подошёл к терминалу глубокой очистки, встроенному в боковую панель стеллажа. Его хромированные фаланги замерли над консолью.

— [Шифр был заперт наглухо. Я пробовал все известные протоколы взлома Нексуса, включая те, что мы изъяли у радикалов Доминанта. Архив её личного кода пуст. Кто-то применил квантовое затирание или ключ высшего приоритета. Я не смог пробиться внутрь охранного кода. Он был чист.]

Самаэль медленно повернул голову. В его глазах не было гнева, только тяжёлый аналитический интерес хищника, упустившего след.

— Что ты хочешь этим сказать?

Октавиус пожал плечами так, как только позволяла конструкция его ключиц — движение вышло угловатым, будто шестерёнки внутри едва успели провернуться. Самаэль даже и не заметил, как Октавиус ранее тихо взял аккумулятор без спросу: его мысли висели где-то выше, в переплетениях коридоров власти, а не в мелочах мастерской. Кибернетический глаз Октавиуса чуть блеснул от восторга — крошечный, но безошибочно узнаваемый отсвет удовольствия, какой бывает у мастера, нашедшего редкий инструмент.

— [Что кто-то влиятельный и сильный обошёл нашу внутреннюю архитектуру безопасности, претор. И скрыл за собой следы так чисто, что я фиксирую лишь эхо чужого присутствия — как отзвук шагов в пустом тоннеле, когда сам человек уже давно свернул в другую сторону. Мы зря не допросили Беатрисс сразу после её захвата. Пока она была дезориентирована, её синапсы были открыты для глубокого сканирования памяти. Сейчас же… осталась лишь горсть пепла после санации. И все ответы сгорели вместе с ней.]

Он сделал паузу, будто прислушиваясь к собственным датчикам, проверяя, не упустил ли ещё какой-то микроскопический след. Потом снова склонился над аккумулятором, изучая его линзой на указательном пальце. Тонкие лучи сканера пробежали по корпусу, высвечивая в его внутреннем интерфейсе десятки параметров — ёмкость, износ, стабильность контактов. Пытаясь выдавить из себя добродушную улыбку, он издал звук, больше похожий на роботизированный вздох — короткий, механический, будто сервоприводы не до конца поняли команду «улыбнуться».

— [Претор, я могу это взять для своих рук?] — он показал статус батареи, которая близилось к нулю. — [Старый элемент почти на нуле. Я чувствую, как пальцы…]

Самаэль отмахнулся, перебив его в знак одобрения, не отрывая взгляда от ровных рядов химикатов на полке — от прозрачных цилиндров с синтетическим миелином, в которых мерцали слабые отсветы ламп. Для него этот аккумулятор был просто расходником. Для Октавиуса — шансом снова чувствовать себя целым.

Октавиус с щенячьей радостью тут же раскрутил блок у плеча. Пальцы работали быстро, привычно — он делал это сотни раз. Но каждый раз — как в первый.

Старый элемент питания он отбросил с почти религиозным трепетом. Тот звякнул о металлический пол и покатился куда-то в тень, к ряду пустых контейнеров. Октавиус даже не посмотрел ему вслед. Он смотрел на новый. На то, как тот ложится в гнездо. Как контакты касаются контактов. Как по хромированным венам пробегает первый разряд.

Он зафиксировал его с бережной точностью, словно вставлял в себя не деталь, а недостающий кусочек души. Суставы пальцев счастливо щёлкнули — тихо, почти интимно, в гулкой тишине склада.

Он поднял руку. Сжал. Разжал. Снова сжал.

— [Святые поршни, как это приятно,] — выдохнул он. И в этом выдохе было больше жизни, чем в иных криках.

— Да, пожалуй, ты прав, — Самаэль взял с полки холодный цилиндр аугметической кисти. Повертел его в пальцах, проверяя балансировку суставов. — Но живыми допросами мы бы потеряли доверие Лии. Она фанатично предана букве протокола. А согласно регламентам Службы Санации, за доказанное предательство следует немедленная санация тела вместе с воспоминаниями. Если бы я отдал ей Беатрисс на потрошение прямо на мостике, ячейка раскололась бы окончательно. Мне нужно было показать ей гниль системы чужими руками.

— [Вы полагаете, что на корабле ещё один предатель?] — вопрос прозвучал скорее для галочки. Октавиус попал в святыню для своих работ. Его сенсорный глаз буквально сканировал всё, что попадало в поле зрения. Не удержавшись, он быстро просветил рентгеном лучевую кость в руке Самаэля. Линза на пальце вспыхнула, и на секунду в зрачке Октавиуса отразилась металлическая кость левой руки, обвитая серебристыми нитями имплантов.

Он моргнул. Самаэль быстро одёрнул руку и с недовольством глянул на него. Октавиус увидел то, что претор скрывал от любопытных глаз.

— [Я и не догадывался, что у вас...]

Претор уставился на него. Молча. Всем видом.

Этого хватило.

Октавиус кашлянул — звук вышел механическим, будто сервоприводы не до конца поняли команду «кашлянуть». Активировал манипулятор, который начал подавать ему лотки с хирургическими дронами. Пальцы двигались быстро, но в одном из них — в безымянном — что-то дёрнулось. Сбой. Микросекундный. Но он его почувствовал.

Претор выдохнул. Уводя разговор от своей руки, он криво усмехнулся и вернул деталь на полку:

— А может, его и вовсе там не было. У тебя есть догадки по экипажу?

— [Исходя из моих отчётов, просканировав экипаж, вся охрана, включая санаторов, не имеет таких доступов. Включая саму Лию и Кита. Да им и не нужно. Эти двое скорее возьмут гаечный ключ и разнесут сервера к ядру-матери, чем будут в нём рыться,] — с механической усмешкой произнёс Октавиус. — [Остаются только я, Ева и… Вы.] — последнее слово он произнёс с осторожностью хирурга, вводящего иглу в нервный узел, воровато оглядывая полки с химией и аугметикой.

Он понизил голос до шёпота, хотя слышать их здесь могли разве что жучки самого Октавиуса:

— [Подумайте, претор. Чтобы обойти класс защиты «Инферно», знать частоту пульса твари для активации, находясь в пятне, и иметь ключи высшего приоритета для передачи их Беатрисс… Это требует уровня допуска выше моего собственного. Только одни структуры во всём конклаве обладают такими мощностями и могут быть заинтересованы в дестабилизации нашей миссии. Они получили доступ к нашему кораблю задолго до того, как мы покинули верфь.]

Самаэль чуть замер. Он словно ждал этих слов и лишь одними губами произнёс:

— Нексус…

— [Или сами Верховные,] — с задумчивостью произнёс Октавиус. Он уже вертел в пальцах очередную безделушку — миниатюрный модуль синхронизации, похожий на крошечную стальную бабочку. Крылья были тонкими, почти прозрачными, и когда он поворачивал её на свет, они отбрасывали радужные блики на его хромированные пальцы.

Он замер. На секунду. На две.

Бабочка. Стальная. Но крылья — как живые. Он смотрел на неё дольше, чем следовало. Потом моргнул. Небрежно бросил в корзину гравиплатформы. Не знал, зачем она ему. Но рука сама потянулась — привычка киборга тащить в мастерскую всё, что хоть отдалённо похоже на деталь.

— [Я не знаю. Не в моих полномочиях обвинять высшую власть, и не мне констатировать факты. Моя работа — лишь хирургическая и исследовательская.] — Он снова пожал плечами, и сервоприводы в его плечах тихо щёлкнули, подстраиваясь под движение. — [Если Нексусу и его Верховным это было нужно, значит, им было это нужно. Странно одно… Когда вы докладывали об уничтожении образца там, в зале, пульс Верховных был ровным, как луч хирургического лазера. А вот когда вы произнесли имя «Деон» — у одного из них ритм сбился.]

Самаэль не ответил. Он стоял неподвижно, глядя на ряды ампул, в которых отражалось его бледное лицо — дробное, искажённое изогнутым стеклом, множащееся в десятках цилиндров. Десятки Самаэлей смотрели на него из глубины миелиновых капсул. Ни один не моргнул.

Октавиус стоял рядом. Он не смотрел на ампулы. Он смотрел на свою руку. Сжимал. Разжимал. Снова сжимал. Новый аккумулятор работал. Пальцы слушались. Но где-то глубоко, в самом основании позвоночника, там, где металл соединялся с живой костью, что-то ныло. Тихо. Постоянно. Как зуб, который никогда не перестанет болеть.

Он опустил руку. И пошёл за Самаэлем. К выходу. К кораблю. К новой работе.

Претор и Октавиус вышли со склада. Бронированная дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал в холодной тишине оглушительно громко — единственный живой звук в мёртвом соборе криогенных труб и стерильных стеллажей. Октавиус вёз впереди гравиплатформу, держа подмышкой то, что не уместилось в корзине.

— Нам придётся играть вслепую, Октавиус. Улыбаться Верховным, пока они держат нож у самой спины.

Гравиплатформа мягко засветилась индикатором дистанционного запуска. Октавиус кивнул, не оборачиваясь. Его обновлённые пальцы мелодично щёлкнули, отсчитывая шаги. За ними закрывалась последняя переборка складского уровня, отрезая их от стерильного собора, где на бесконечных полках покоились запасы, предназначенные для того, чтобы чинить то, что Верховные ломали.