Глава X. Рогбал

Стоки Приуса, три года назад

Сон — роскошь для тех, у кого есть дом. Для меня дома уже больше не было.

Четвёртые сутки я пролежал на голом креолите своего узла связи, таращась в полумрак. Единственным источником света был тусклый аварийный диод под потолком, заливающий комнату болезненным красным свечением, да призрачное бирюзовое мерцание конденсата от гидропоники, стекающего по стенам. В воздухе висел густой туман испарений — озон и застарелая гарь гидравлического масла. Пона сгорела два дня назад, но запах палёной шерсти всё ещё стоял в глотке: въедливый химический смрад, который вентиляция вытягивала слишком медленно.

Я честно пытался уснуть. Заставлял себя вспоминать таблицу умножения из старых учебников, перечитывал потрёпанные инфо-планшеты до рези в глазах, находя самые скучные рассказы, выполнял физические упражнения, пока мышцы не начинали гореть. Безуспешно. Как только веки смыкались, реальность предавала: то отчаянно хотелось почесать нос, то тянуло перевернуться на другой бок, то прижимал к себе всё, что попадало под руку. Сон отказывался приходить, словно боялся заглядывать внутрь моего черепа.

На пятый день недосыпа мир начал крошиться. Реальность осыпалась песком сквозь пальцы. Всё потеряло устойчивость: фильтры для воды выпадали из рук, едва я пытался их поднять, а плотные пакеты с грибами-сидатилом рвались сами собой, рассыпая ценную синеватую пыль по грязному полу. Механизмы ломались один за другим, простые задачи превращались в пытку. Если останусь здесь ещё на пару суток, сойду с ума окончательно. Хотя… боюсь, свою личность я уже сжёг вместе с Поной. Осталась только рационально мыслящая плоть.

Решение пришло без единой эмоции. Словно всё было предопределено заранее. Просто встал. Собрал последние грибы в рюкзак на продажу, флягу воды и остатки еды. Достал баллоны с горючей смесью, припасённые для крайнего случая, и методично облил ими стены. Полумрак дрогнул, когда чиркнуло огниво. Искра вспыхнула, пожирая термо-плед и коробки с припасами. Огонь мгновенно охватил пропитанные жидкостью поверхности, бросив на креолит пляшущие багровые тени. Запахло жжёной изоляцией и дешёвым полимером.

Жар ударил в спину горячим дыханием печи, когда я шагнул за порог, с силой захлопывая гермодверь. Замок щёлкнул, отрезая прошлое.

Прощай, склеп.

Прощай, Пона.

---

Воздух снаружи магистральных труб пах сточными водами и химическими реагентами — резкий, почти удушающий, но почему-то именно он ассоциировался со свободой. Свободой медленно замерзать или быть растворённым кислотой — извращённой, но всё же свободой. Альтернативой смерти в четырёх стенах склепа. Я удалился от него достаточно далеко. Ощущение замкнутого пространства больше не давило на плечи, и до лифта оставалось недалеко: пара поворотов и бывшая станционная площадка.

За время пути я несколько раз успевал прикорнуть в технических помещениях — короткие передышки. Но будили меня не внешние звуки, а шумы в голове — странные, навязчивые. Для меня это было впервые. Я просыпался от тревоги, будто кто-то шептал, что он рядом. Говорил о неправильной связи. Что срочно нужно удалить этот брак. Одно это говорило — нужно уходить, опасность где-то рядом.

Страх пропал давно — сгорел вместе со склепом, — но теперь на его место пришло что-то другое. Не сознание и не принятие — скорее, холодная ясность. Я не боялся. Я просто знал: умереть — плохо. Значит, не умру. Я шёл, прислушиваясь к каждому шороху, принюхиваясь к потокам воздуха и разглядывая темноту. Она была густой, почти осязаемой, и лишь изредка её разрезали светящиеся полоски неоновых лент, словно путеводные нити в мрачном лабиринте.

Найдя очередной технический лаз, я решил переждать выброс магистрального токсина. По моим часам он должен был настать минут через тридцать. Каждые трое суток с химического завода Нижнего Яра в систему стоков выпускают эту дрянь для дезинфекции. Токсин не смертелен. Я проверял. Однако в центре облака можно потерять сознание. А что сделают те, кто обнаружит меня беспомощным в тёмных глубинах стоков — лучше не думать. Я пережду, пока рассеется.

Закинув рюкзак вперёд, я с трудом протиснулся в лаз — настолько узкий, что пришлось втянуть живот и прижать руки к телу. Внутри было темно и тесно, стены давили, воздух казался тяжелее воды. Но именно это было хорошо — концентрация токсина должна быть ниже. Прикрыв нос и рот защитной маской, я устроил голову на рюкзаке. Усталость брала своё, и, несмотря на обстановку, я постарался задремать.

Меня разбудил шёпот. Сначала я решил, что свистит пар в изношенных клапанах вентиляции. Но звук оформился в слова, которые вползли прямо в затылок, минуя уши, вибрируя ледяной иглой: «МАТЬ… МАТЕРИЯ… ДАР… МАССА ЭТО ДАР… ОНА БУДЕТ ОДНОЙ ИЗ НАС…». Я распахнул глаза, поняв, что это не снаружи, а в моей голове.

— Токсин мне в глаз, это ещё что такое? — выругался я, потряс головой, но шёпот не уходил. Токсин уже осел, и, слыша это повторяющееся бормотание, я аккуратно попробовал выбраться наружу. Сердце колотилось, в горле пересохло.

Протиснувшись и высунув голову в магистраль, я огляделся. Тусклый свет едва пробивался сквозь пыль, но взгляд зацепился за силуэт на перекрёстке. Существо ссутулилось над чем-то и тяжело дышало, словно после долгого труда.

Раздался чавкающий звук и хруст — существо выплюнуло тонкое щупальце в сторону мёртвого тела. Тело дрогнуло, издав сухой хруст позвоночника. Конструкт нашёл свежий труп и заражал его. Мой единственный шанс уйти — пока тварь занята, у меня есть минуты.

Прикинув пути обхода, я вспомнил про систему вентиляции — она тянулась к другим участкам магистралей. Именно туда мне и нужно. Я снова залез внутрь. Шёпот, не покидавший голову, словно подгонял, заставляя двигаться быстрее. Мне не было страшно, но голос пробуждал что-то в сознании — не панику, а обострённую ясность, помогавшую мыслить на несколько шагов вперёд. Чиркнул огнивом — тусклый свет на мгновение озарил темноту. Ещё раз — краткий проблеск. И после очередного усилия я увидел вентиляционную решётку. Ощупал её — ржавые болты, нестандартные, с двумя отверстиями для отвёртки-вилки. Такие встречались и в моём доме. Нащупав в рюкзаке самодельную отвёртку, совмещённую с лезвием ножа, я принялся откручивать.

С короткими скрипами я быстро снял три болта. Остальные, окончательно проржавевшие, отпали сами. Я убрал решётку — и вдруг заметил, что шёпот полностью пропал. Замер. Обернулся в темноту. В стороне раздавался мерзкий звук — что-то желеобразное шевелилось и скребло по стене. Чиркнул огнивом — на две секунды увидел его. Конструкт просачивался сквозь мой лаз, искажённое лицо застыло в ужасной улыбке некогда бывшего человека. Несколько дней назад я бы впал в панику, но сейчас проснулось лишь любопытство. Я одёрнул себя — и со всего маха ударил ногой, вбив конструкта обратно.

— Съешь это, кусок дерьма! — выругался я в темноту и полез в вентиляцию.

«М… МАМА… М-МАМА… ОН ЗДЕСЬ… НЕПРАВИЛЬНЫЙ… СТРАХ… ЗДЕСЬ… НЕ… НЕ СЛЫШУ…»

В затылке вспыхнула острая боль, словно вонзили раскалённый шип. Я скривился, но не остановился. Швырнув рюкзак в шахту, полез следом, втиснувшись в узкую трубу. Полз вперёд, протаскивая поклажу, чувствуя, как скребут по одежде ржавые края. Пыль забивалась в нос и рот, колени царапали металл. Каждый сантиметр давался с трудом, но я не останавливался — хотел быстрее выбраться.

Дополз до другой стороны. Осторожно осмотрелся сквозь решётку — спокойно. Крепления еле держались. Рывок, короткий удар — решётка рухнула вниз. Выбравшись, я оказался в широких тоннелях магистралей. Воздух ревел от давления, отдавая кислыми запахами токсинов. Я перешёл на быстрый шаг, в последний раз оглянувшись на вентиляцию. Мой внутренний сканер молчал — угроз не предвиделось. Но полагаться на это нельзя: в этих тоннелях неожиданности подстерегали на каждом шагу.

Конструкт сбил маршрут — выход оказался восточнее на пару сотен метров. Пришлось корректировать, добавив лишние километры. Впереди не было ни одного технического помещения для срезки пути. Одни магистрали. Длинные, прямые, будто прорубленные линейкой. Они едва освещались — тусклые неоновые нити тянулись вдоль потолка пульсирующими линиями, бросая на мокрый креолит синеватые полосы, которые то гасли, то вспыхивали, словно сердцебиение умирающего.

Вонь стояла плотная, многослойная. Сверху — палёная пластмасса, снизу — стоки, а между ними — кислое, сладковатое, что напоминало гниющие фрукты. Но таким в стоках не пахло никогда, кроме как от моей гидропоники. Это был запах самой магистрали — старой, пропитанной химией и отходами десятилетней давности. Дышать приходилось через маску, но даже она не спасала — воздух был густым, липким, каждый вдох оставлял во рту металлический привкус, будто я облизывал медную проволоку.

Ноги скользили по влажному креолиту. Шаги гулко отдавались эхом, и я невольно начал отсчитывать метры. Мысли текли холодно и размеренно. Впереди — бывшая станционная. Если память не врала, там сохранился рабочий лифт, один из немногих, не выведенных из эксплуатации или не заблокированных надзором Нижнего Яра. Лифт — билет наверх. Наверх — люди, торговля, еда, которая не пахнет бензолом. Наверх — шанс. Хрупкий, тощий, как я сам, но шанс. Грибы в рюкзаке — единственный товар. На них можно купить пару дней жизни, а дальше видно будет. Планы упирались в стену неизвестности, и я не стал строить воздушных замков. Один шаг, один поворот, одна цель. Всё остальное — лишнее.

Между поворотами иногда попадались старые указатели — выцветшие металлические таблички с полуистёршимися символами ярусов и предупреждениями о токсичных выбросах. Некоторые были залиты чёрной краской граффити — метки местных банд. Я не обращал на них внимания — разборки Нижнего Яра меня не касались. Главное правило стоков: ты жив, пока дышишь. А дышат тут все по-разному — кто-то жадно глотает отравленный воздух, кто-то научился обходиться малым. А кто-то и вовсе не дышит, но шевелится.

Магистраль разветвлялась. Я свернул налево, туда, где неоновая нить горела чуть ярче — жилой участок. Ещё поворот, ещё коридор, конец которого терялся во мраке. Я прибавил шагу. Усталость давала о себе знать — ноги гудели, колени саднили, но останавливаться было нельзя. Каждая минута стоила дороже, чем я мог себе позволить.

Едва зарулив за очередной поворот, за которым в трёхстах метрах должна была находиться станционная, я допустил ошибку. Был неаккуратен — шёл слишком быстро, слишком уверенно, слепо доверяя молчанию внутреннего сканера. И лоб в лоб столкнулся с тремя одержимыми.

Они стояли посреди магистрали, как три тёмных валуна, выросших из креолита. Силуэты огромные, непропорционально широкие, неоновый свет ложился на их кожу синими бликами. Потом мозг разобрал детали.

Первый — крупный, с синей, почти фиолетовой кожей, покрытой буграми мутировавшей мускулатуры. Гориллоподобный, скрещенный с бульдозером и вымоченный в отходах химзавода. Руки длинные, толстые, пальцы-клешни. Второй — пониже, но шире, с перекошенной головой и ртом, который не закрывался: нижняя челюсть отвисла, обнажая ряды мелких острых зубов, словно у глубинной рыбы. Третий — самый мелкий, но вдвое крупнее меня, кожа обгоревшая, чёрная, потрескавшаяся.

Синий сначала опешил. Мутные бельмастые глаза сфокусировались на мне с запозданием, словно мозг не сразу обработал картинку. Я стоял в метре, секунду мы смотрели друг на друга — я с холодным интересом, он с тупым недоумением. Потом дошло. Перед ним еда. Халявная, хрупкая, беззащитная, прибежавшая сама. Рот медленно раскрылся — челюсти одержимых всегда раскрываются перед броском, это рефлекс, как у змеи.

Он не церемонился. Резко дёрнул рукой — быстро для своей массы, стараясь схватить за шею. Когтистая лапа рассекла воздух в сантиметрах от лица. Я ушёл вниз и вбок, инстинктивно, без раздумий — тело сработало быстрее сознания. Мозг зафиксировал вектор, угол атаки, дистанцию и выдал решение. Рывок вперёд, подкат под его ногами — плечо к мокрому креолиту — и я позади них. Вскочил. Ноги сделали это автоматически, будто я всю жизнь тренировался уворачиваться от монстров в тёмных коридорах.

Одержимые обернулись не сразу. Секунда, может две, чтобы осознать, что добыча не схвачена, а уже за спиной. Их мозг работал медленно, как перегруженный процессор. Но когда осознал — развернулись разом, с тяжёлым топотом и утробным рыком, и бросились следом.

Я рванул. Что было силы, дыхалки, остатков выносливости после пяти дней без сна. Ноги молотили креолит, рюкзак бил по спине, маска сползла на подбородок — поправлять некогда. Воздух рвался в лёгкие, горящий, кислый, но я дышал им жадно: альтернатива — не дышать вовсе.

Одержимые догоняли. За спиной — тяжёлый, ломающий ритм топот, рычание, хрип, и ещё звук, от которого по коже пробежал холодок: влажный хруст, будто суставы не помещались в сумки и хрустели при каждом шаге. Синий был быстрее. Его длинные ноги закрывали расстояние метровыми шагами. Оглянулся. Пять метров. Четыре. Три.

И тут я увидел его. Небольшой лаз в полу — дренажная система, выломанная решётка. Края рваные, ржавые. Единственное спасение: в неё мог пролезть я, но не они.

Я нырнул почти по инерции — голова, плечи, рюкзак, проталкивая его перед собой. Ржавые края царапали бока, ткань цеплялась за выступы, но я не останавливался. Надо мной — решётка, подо мной — сырой креолит, сзади — приближающееся рычание.

Одержимые не сдались. Синий вцепился в край и начал рвать. Креолит крошился под пальцами, решётка поддавалась — медленно, по сантиметру. Второй схватил ту, что была надо мной, и рванул. Металл заскрипел, болты захрустели, решётка вылетела с куском креолита. Сверху хлынул мусор. Я полз быстрее, подтягиваясь на локтях, отталкиваясь носками ботинок. Их руки — огромные, синие, толщиной в моё запястье — тянулись ко мне сквозь разрушенные решётки, скребли в сантиметрах от ног. Ещё рывок — и синий схватил бы за ботинок. Я дёрнулся вперёд, чувствуя, как когти царапнули подошву.

И вдруг сверху — грохот. Тяжёлый, металлический, будто обрушилась секция перекрытия. Я вжался в пол, ожидая обвала, но вместо камней посыпались искры — яркие, оранжевые, как от сварки. А следом — рёв. Не звериный, не человеческий — механический, усиленный динамиками, с металлическим обертоном, от которого завибрировали стенки трубы.

Я приподнял голову, насколько позволяло пространство, и увидел.

Сверху, из открывшегося люка в потолке, спрыгнул киборг. Огромный, не меньше синего, он рухнул на креолит с гулом и шипением сервоприводов, от которого по полу пошла трещина. Его руки — кибернетические, массивные, пропорционально больше его человеческого тела, с хромированными предплечьями. Вместо вен — светящиеся красные нити, пульсирующие в такт невидимому сердцу, словно по ним тек расплавленный металл. Вместо глаз — импланты, круглые, фасеточные, поблёскивающие холодным красным блеском. Они вращались, фокусируясь на одержимых с точностью оптических прицелов. Маска — сплошная, без прорезей, с клапанами по бокам — выпустила струи горячего пара. Всем своим видом он показывал: перед ним достойные соперники. Не щеголи из банд, не пустоголовые дрыщи — достойные.

Одержимые замерли. Синий отпустил решётку дренажа и медленно повернулся. Второй и третий отступили, бельмастые глаза сфокусировались на новой угрозе. На секунду повисла тишина — та тяжёлая, звенящая, что бывает за мгновение до взрыва. И киборг довольно проурчал усиленным динамиком:

— О, да-а…

Словно размяв плечи от усталости, ударил обоими кулаками по креолиту. Пол треснул. Осколки полетели. И он рванул вперёд, в атаку, с такой скоростью, что свет его красных нитей едва поспевал.

Одержимые бросились навстречу, позабыв обо мне. Настолько удобно, что я на мгновение не поверил удаче. Протиснулся дальше по дренажу, насколько мог, и застыл, наблюдая сквозь щель.

Первый одержимый, что пониже, с отвисшей челюстью, не успел замахнуться. Киборг встретил его апперкотом снизу. Кулак вошёл в челюсть, и та — вместе с зубами — отделилась от черепа, улетев к потолку, прибитая к креолиту, как мокрая тряпка. Одержимый взмыл вверх, оторвавшись от пола на полтора метра, и рухнул бесформенной грудой позади.

Второго, обгоревшего и самого мелкого, киборг просто снёс плечом, даже не замедлившись. Тот отлетел в стену с влажным хрустом и остался лежать, дёргая конечностями, как перевёрнутый жук.

И только синий, вожак, остался на ногах. Не отступил. Глаза сфокусировались на киборге, и он ответил рёвом на рёв — утробным, вибрирующим, от которого заложило уши даже в трубе. Бросился вперёд.

Бой был эпическим. Схватка двух тектонических плит, сошедшихся в подземном коридоре. Синий, судя по всему, знал бой — для одержимого двигался на удивление грамотно: уходил с линии удара, блокировал, контратаковал крюками. Массивные руки работали как поршни, каждый удар, достигавший цели, оставлял на броне вмятины, сыпались искры. Рев стоял на всю станционную, гулко отражаясь от стен, и стенки трубы вибрировали мелкой дрожью.

Обгоревший, шатаясь и скрипя зубами, вскарабкался на четвереньки и попытался атаковать киборга сзади. Тот, даже не обернувшись, тычком локтя отбросил монстра — тот отлетел и больше не поднялся. Другой, с оторванной нижней половиной лица, жутко полз по полу, оставляя слизистый след. Киборг, поглощённый борьбой с вожаком, не заметил его — сенсор, видимо, залило кровью. Он споткнулся, и вожак не замедлил этим воспользоваться: мощный удар пришёлся в плечо. Киборг потерял равновесие и упал на спину. Вожак бросился сверху, обрушив молот, вложив всю ярость. Киборг успел прикрыться приводами, гася удар. Вожак схватил за ногу, раскрутил и швырнул к стене, прыгнув следом, готовый добить. Киборг врезался в кладку — на мгновение показалось, что одержимый вобьёт его глубже, ломая череп. Но киборг оттолкнулся от стены и отпрыгнул, уворачиваясь от удара, который вместо цели врезался в креолит. Не теряя темпа, он схватил ползущего одержимого за руку и швырнул в лидера. Тот, не растерявшись, отбил напарника и с удвоенной яростью продолжил атаку.

И тут игра закончилась. Киборг перестал тестировать — дальше была только работа. Паучьи глаза вращались, фиксируя каждое движение, тело двигалось с грацией, не вязавшей с массой. Он уклонялся едва заметными движениями корпуса, парировал, контратаковал короткими, точными выпадами. Красные нити пульсировали всё быстрее, заливая магистраль багровым сиянием.

Одержимый держался. Долго — дольше, чем я ожидал. Ловил удары на предплечья, уходил перекатами, один раз достал киборга крюком в корпус — хромированная пластина треснула, брызнул маслянистый дым. Но это была отсрочка, а не перелом. Синий тратил последние силы, и киборг это знал.

Перелом наступил мгновенно. Одержимый пропустил удар — кулак киборга врезался в рёбра с хрустом, слышным даже сквозь гул. Синий отшатнулся, и киборг левой рукой поймал его правый кулак. Чуть убрав руку в сторону, другой рукой впечатал ему в локоть.

Локоть выгнулся в другую сторону с влажным треском. Одержимый не сразу понял и спустя пару секунд взвыл — не зарычал, а именно взвыл, высоким, надрывным звуком, не вязавшимся с телом. Кость прорвала кожу изнутри — белая, блестящая, хлынула тёмная кровь. Синий покачнулся, но киборг не отпустил. Держал за кисть сломанной руки, как кукловод марионетку, и паучьи глаза не мигали.

Последний удар. Короткий, хлёсткий, прямой в челюсть. Голова дёрнулась набок, изо рта вылетели зубы — россыпью осколков, зазвеневших по креолиту, как капли дождя по жести. Синий отлетел в сторону, ударился о стену и сполз на пол, оставив мокрый след. Не встал.

Остальные увидели и поняли — если вожак лежит с проломленной челюстью и вывернутым локтем, им точно не справиться. Обгоревший, скуля, отполз и скрылся за поворотом. Челюстной остался лежать — неясно, сбежал или не мог встать. Магистраль опустела, если не считать киборга над телом вожака и меня в дренаже, вжимающегося в пол.

Я не двигался. Лежать в трубе — не лучшая позиция для переговоров, но выбора не было. Киборг стоял над телом, красные нити уже пульсировали ровно, без спешки. Паучьи глаза сканировали пространство, и я чувствовал, как каждый импульс пронизывает насквозь.

Он шагнул. Тихо, для своей массы — почти бесшумно. Сервоприводы не гудели, а шелестели. Подошёл к вожаку, который всё ещё дышал — тяжело, хрипло, с присвистом сломанной челюсти. Одержимый слабо шевельнул рукой, пальцы скребли по креолиту. Киборг наклонился, посмотрел сверху вниз — без злости, без жалости, без ничего. Просто последний раз.

Удар был коротким. Мощный кулак обрушился на череп, как кувалда на гнилой плод. Кости хрустнули — глухо, влажно, будто лопнул перезревший фрукт. По креолиту потекла тёмная тягучая кровь — синеватая, вперемешку с серой массой, больше походившей на гной. Одержимый дёрнулся в последний раз и затих. Окончательно.

Я не дышал. Лежал, распластавшись в дренаже, стараясь не шевелиться ни на миллиметр. Рюкзак прижат к груди, маска стянута на шею. Если этот хромированный решит, что я следующая цель — шансов ноль. Просто математика: я в трубе, он снаружи, его руки ломают черепа одержимым, как я ломаю сухари. Расклад не в мою пользу.

Но киборг уже знал. Конечно, знал — с того момента, как спрыгнул сверху. Паучьи глаза всё это время фиксировали две картинки: одержимых как угрозу и меня как переменную. Теперь угроза лежала с проломленным черепом, и переменная стала единственным, что двигалось в его поле зрения.

Он направился в мою сторону. Неторопливо, тяжело, гудя сервоприводами. Каждый шаг отдавался в стенках дренажа мелкой вибрацией. Я почти не дышал. Чем меньше движений, тем больше времени на оценку. Время — единственный ресурс, который у меня ещё оставался.

Киборг остановился надо мной. Снизу я видел жилистый, телом атлета торс с кулоном на шее, хромированные, огромные руки, свисающие почти до пола, красные нити-вены, пульсирующие ровным, медленным ритмом. Маска смотрела вниз. Пар из клапанов шёл тише — не от ярости, а от любопытства. Паучьи глаза вращались, считывая меня: температура, пульс, состав крови — всё, что могли вытянуть сканеры сквозь трубу и решётку.

Потом он нагнулся. Одной рукой — небрежно, будто вскрывал консервную банку — вырвал решётку из креплений. Ржавые болты хрустнули, металл скрипнул, кусок дренажной стены отлетел в сторону. Я успел вжаться глубже, но киборг уже схватил меня за ногу — выше щиколотки, холодным стальным хватом, от которого по коже пошёл озноб. Поднял.

Мир перевернулся. Я повис вверх ногами, как туша на мясном крюке. Рюкзак едва не выскользнул — вцепился в него обеими руками, прижав к груди. Кровь прилила к голове, лицо загорело, в ушах зашумело. От киборга пахло машинным маслом, смазкой и чем-то горелым — то ли перегретыми контактами, то ли остатками одержимых на его кулаках. Запах густой, индустриальный, почти забивал вонь стоков.

Я болтался в воздухе, как рыба на леске, и раздумывал, стоит ли дерзить существу, которое только что размозжило череп монстру одной рукой. Вопрос решился сам собой — я всегда дерзю, не от храбрости, а от отсутствия тормозов. Здравый смысл шептал: если он хотел тебя убить, ты бы уже лежал рядом с синим.

— Рогбал, ты там в порядке? — голос раздался сверху. Низкий баритон, усиленный имплантом, но не металлический — скорее, прокуренный, с лёгкой вибрацией на басовых нотах, от которой воздух вокруг чуть дрожал. Голос человека, привыкшего говорить так, чтобы все молчали.

— Да. В порядке, — киборг ответил, не отрывая от меня глаз. Его голос звучал иначе — глухо, из-за маски, но спокойно и лениво. — Крысу из слива выловил. По ходу, они за ним охотились.

Крыса. Вот значит как. Я повис вверх ногами перед паучьеглазым киборгом, который держал меня за ногу, как мешок с картошкой, и назвал крысой. Что-то маленькое, тупое и совершенно бесполезное ёкнуло где-то в районе того места, где раньше была гордость.

— Сам ты крыса, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, несмотря на стук крови в висках. — Мне наверх надо. Подкинешь?

Пауза. Киборг моргнул — или его импланты сделали что-то похожее на моргание, быстро сфокусировав и расфокусировав линзы. Паучьи глаза сузились, потом расширились — он сканировал. По мне прошла волна холодного, невидимого излучения — не больно, но ощутимо, будто обдали ледяной водой изнутри. Биосканер. Этот хромированный только что прочёл меня, как открытую книгу.

— Крысу? Не мутанта? — голос сверху снова. На сей раз в нём проскользнул интерес — лёгкий, едва уловимый, как треск разогревающегося динамика.

— Не, не похож, — киборг чуть наклонил голову, разглядывая меня под новым углом. Красные нити мигнули быстрее, обрабатывая данные. — По биосканеру он даже чище меня. Имеется токсин в крови, но это от выброса прошедшего недавно. — Он хмыкнул — звук, который из маски вышел как короткий выдох пара. Потом ухмыльнулся — края маски чуть дрогнули, и я понял, что за ней всё-таки есть лицо. — Ругается и сделки со мной ведёт, прикинь, Гримм?

Я моргнул. Чище его? Я — чище киборга, который только что разобрал троих одержимых голыми руками? Если бы я мог удивляться, то удивился бы. Но я только висел и ждал.

— Тащи его на станционную. — Голос Гримма загудел ниже, и эта вибрация — не в ушах, а где-то под рёбрами — заставила меня на мгновение забыть про неудобство. Было в этом голосе что-то от большого двигателя: не громкого, но такого, от которого резонирует пол. — Будем смотреть. Я спущу лифт.

Рогбал, как его назвал Гримм, посмотрел на меня ещё секунду. Потом, словно брезгливо, вытянул руку в сторону и потащил меня к станционной. Не опустил, не поставил — просто нёс, как несут ведро с грязной водой подальше от чистого пола. Болтая в воздухе, как маятник, я цеплялся за рюкзак и смотрел на проплывающий подо мной креолит — мокрый, треснутый, залитый синеватой кровью одержимых.

Станционная приближалась. Свет сверху становился ярче, теплее — не красный, не синий, а желтоватый, живой. Запах менялся: машинное масло Рогбала смешивалось с дымом, потом, горячим металлом. Запахом людей. Настоящих людей, не обитателей стоков. Внутренний сканер молчал, но в этот раз я был почти уверен, что всё будет нормально. Почти.

Рогбал втащил меня на площадку — грубо, без церемоний, швырнув на креолит, как мешок. Я перекатился на бок, прижав рюкзак, и впервые за много дней увидел настоящий свет. Не тусклый аварийный диод, не призрачное бирюзовое свечение гидропоники — настоящий, яркий, слепящий. И впервые за много дней захотел зажмуриться.

Не от страха. От непривычки.

---

Ядро Нексуса. Настоящее время

Они шли на корабль уже минут десять. Октавиус тянул перед собой набитую аугментацией, имплантами и прочим хламом до краёв гравплатформу. Самаэль ловил себя на том, что почти расслабился. Почти — потому что претор Самаэль Данн не расслаблялся полностью никогда, даже во сне. Но сейчас, в обществе Октавиуса, на полпути к стыковочному шлюзу через пустые служебные коридоры станции Нексуса, он позволил себе чуть сбавить внутренний ритм.

Октавиус рассказывал. Он рассказывал так, как всегда — перескакивая с детали на деталь, сбиваясь, возвращаясь назад, вставляя ненужные частности и упуская главное. Но именно эта хаотичность и делала его истории живыми. Сегодня речь шла о баре в Приусе «Сегмент» — том самом, где киборг-хирург проводил половину свободного времени и где, по его словам, барменша научилась смешивать технический спирт с грибной настойкой так, что получалось нечто, по вкусу напоминающее древний коньяк.

— И она мне говорит: «Октав, ты опять принёс какие-то части тела в бар. Что это? Глаза?». А я ей: «Мара, это импланты, а не глаза. Но если бы ты знала, где они недавно побывали». А она…

Самаэль слушал. Кивал в нужных местах. Коротко, сухо смеялся — привычным, отрепетированным смешком, который Октавиус принимал за искренний. Претор давно понял: за детской непосредственностью маньяка прячется человек, который не умеет быть один. Октавиус заполнял тишину словами так же, как заполнял тела хромом — методично, навсегда, не оставляя пустот. И Самаэлю, который жил в тишине, как рыба в воде, это было неожиданно приятно.

Самаэль шагнул за поворот — и остановился.

Не резко, не суетливо. Просто перестал идти, будто наткнулся на невидимую стену. В связной чип, вшитый в височную кость, пришло сообщение. Беззвучное — чип не подавал внешних сигналов. У левого глаза вспыхнула мини-голограмма: координаты, время. Две строки, сжатые до предела. Голограмма погасла через две секунды, оставив после себя лишь лёгкое покалывание в сетчатке.

Самаэль моргнул. Один раз. Внешне — ничего. Ни вздрагивания, ни изменения в лице, ни единого лишнего микромышечного движения. Он просто стоял и смотрел вперёд, а внутри уже пересобирал расписание: корабль, отчёт, Совет, время в пути, время встречи, запасной маршрут отхода.

Октавиус не заметил паузы — он уже перешёл к истории про то, как Марта однажды перепутала бутылки и налила ему промывочную жидкость вместо коньяка, и он выпил, потому что на вкус разница была минимальной.

— …и я ей говорю: «Мара, ты только что отравила единственного хирурга на три яруса». А она мне: «Ты не умер, значит, не отравила». Представляешь? Логика железная. Мне такие люди нравятся.

Самаэль коротко рассмеялся. Положил руку на плечо Октавиусу — единственный жест, который он позволял себе с подчинёнными. Хромированное плечо было тёплым от работы сервоприводов.

— Иди на корабль. Готовь медблок к вылету. Мне нужно решить ещё один вопрос.

Октавиус посмотрел на него — оптикой с красноватым свечением, сквозь затемнённые очки. Самаэль ничего не спросил. Он понимал субординацию, да ему было и не интересно. Просто пошёл дальше, усмехаясь своей истории.

Самаэль подождал, пока шаги стихнут. Оглядел коридор — пусто. Служебные сектора в это время суток были мертвы: ни охраны, ни техников, ни дронов-уборщиков. Только гул систем жизнеобеспечения и ровный, безличный свет потолочных панелей.

Он пошёл.

---

Встреча была через два поворота, в нише технического ответвления, где голографические карты коридоров показывали тупик. Самаэль знал, что тупик — иллюзия: за панелью обслуживания скрывался старый кабельный канал, который вёл к заброшенному распределительному узлу. Место, которое не существовало на актуальных планах станции. Идеальное место для разговора, который не должен был случиться.

— Я получил ваш архив данных, претор.

Голос возник из тени раньше, чем Самаэль завернул за поворот. Низкий баритон — не усиленный имплантом, живой, слегка прокуренный, но выверенный до последней интонации. Голос человека, привыкшего к тому, что его слушают с первого слова.

Самаэль шагнул за поворот — и почувствовал его раньше, чем увидел. Не зрением. Кожей. Тем самым слоем под затылком, который годами тренировок превратился в отдельный орган чувств. Воздух здесь был плотнее. Не спёртый — занятый. Так бывает, когда в комнату входит человек, который не спрашивает разрешения на присутствие.

Фигура стояла в длинном плаще с глубоким капюшоном, руки сложены за спиной. По комплекции — чуть выше Самаэля, чуть шире в плечах. Осанка выдавала человека, привыкшего к тому, что пространство вокруг него подчиняется не гравитации, а его присутствию. В Нексусе таких фигур можно пересчитать по пальцам одной руки.

Самаэль отметил, что не видит его рук. И тут же поймал себя на мысли, что не хочет их видеть.

— Вы довольны? — Самаэль шагнул в тень от панелей. Свет здесь не доставал — только тусклое свечение индикаторов на стенах, отбрасывающее голубоватые блики на металл.

— Я удивлён, — сказал Верховный.

Самаэль ждал. Он умел ждать — способность стоять в тишине и не заполнять её ни словом, ни жестом, пока собеседник не выложит всё, что собирался. Но здесь было иначе. Он ждал не для того, чтобы получить информацию. Он ждал, потому что не мог уйти. И это его раздражало.

— Годы работ были потрачены впустую для одной цели, — продолжил Верховный, — но внезапно оказались полезны для другой. Я никогда не видел ничего подобного.

— Погибла санатор Елена, Верховный, — Самаэль произнёс это ровно, без нажима, но с лёгким недовольством, которое позволил себе намеренно. — Чем едва не лишился доверия лучшего бойца в команде.

— Лия.

Капюшон шевельнулся — едва заметно, выдавая кивок. И вместе с этим Верховный улыбнулся. Самаэль не видел улыбку — тень скрывала лицо. Но он услышал её. В голосе. В том, как было произнесено имя. Коротко, почти ласково — так произносят имя того, о ком уже принято решение.

Претензию по погибшей Елене Верховный проигнорировал. Для него жертвы людей — вычеркнутые единицы в протоколах, а не утрата бойцов. Статистика. Расход.

— Лия, это погрешность, которая стала катализатором.

Самаэль хмыкнул. Коротко, почти беззвучно. Он давно перестал удивляться способности Верховного смотреть на трупы как на строки отчёта. Но сейчас — впервые — он понял, что не удивляется именно потому, что давно боится этого. Не самого Верховного. А той легкости, с которой тот вычёркивает людей. Потому что где-то в глубине Самаэль знал: однажды он сам может стать такой строкой.

— Вы считаете, что способность Деона возникла из-за неё?

— Возможно. — Тень под капюшоном помедлила. — А возможно, это было воздействие в экзо-пятне. Или в совокупности одно с другим. Это ещё нужно проверить. В отчётах я читал, что его лимбическая система деградирована. Что это значит?

— Воздействие вормшера. Его некровирус…

— Я читал его медицинский доклад, претор. — сухо перебил его Верховный. — Не нужно мне его пересказывать. Мне нужно сейчас знать, что значит по его состоянию. Разве он не должен быть умалишённым?

Претор чуть поправил горло, чтобы не дать хрипоты:

— Нет, Верховный. Его логика безупречна. Его сознание на высоком уровне. Он лишён лишь страха и эмпатии.

— Страха и эмпатии… — процедил Верховный, смакуя и задумавшись.

И тут он шагнул.

Не к Самаэлю. В сторону. На полшага. Но этого хватило, чтобы тень качнулась, и на мгновение — на долю секунды — из-под капюшона блеснули глаза. Тёмные, внимательные, лишённые отражения. Самаэль почувствовал, как по спине прошёл холод. Не от взгляда. От того, что не увидел в нём. Ни злобы. Ни интереса. Ни даже любопытства. Просто взгляд. Как у человека, который смотрит на инструмент.

Голос изменился — чуть быстрее, чуть теплее. Не от эмоции — от интереса. А интерес у Верховного был опаснее любого гнева.

— Тем не менее, у «Нексус-Аберро» теперь есть ясная цель. Годы провалов и пустого финансирования. Мы уже были на грани расформирования. — Он повернул голову, и Самаэль снова уловил отблеск глаз в глубине капюшона. — Но ваши записи битвы Деона с…

Он подобрал слово.

— Да, битвой это даже не назовёшь. Это была игра кошки с маленькой мышкой.

Самаэль молчал. Он видел ту запись — не раз, не два. Деон, истощённый, безоружный, против монстра класса «Титан». Тварь, которая выбила внутреннюю стражу корабля за минуты вместе с санаторами и Лией. И парень, который двигался быстрее, чем позволяла человеческая анатомия, и убил её двумя ударами.

— Я надеюсь, все архивы стёрты? — спросил Верховный.

— Зиксра должна была вам это доложить. — сухо ответил он.

— Ах, да… Зиксра.

Хмыкнул. Звук вышел глухим, утробным, но не враждебным — скорее, с оттенком уважения, которое этот человек испытывал крайне редко.

— Она хороша. Появляется оттуда, откуда не знаешь. Даже обошла мои сканеры. Она идеальный убийца. Вы умеете подбирать команду, претор.

— Вашими методами я могу эту команду потерять.

Верховный отмахнулся — вяло шевельнул рукой, будто отгонял муху. И Самаэль снова поймал себя на том, что смотрит на эту руку. Слишком долго. Она была обычной. Человеческой. И именно это пугало.

— Беатрисс.

Слово повисло в воздухе, как дым.

— Она просто получила, что хотела. Это был наш шанс. И он оказался беспроигрышным. Появление Деона в вашей ячейке стало для меня неожиданностью. Ваш отчёт об объекте встревожил наш узел, и из статуса «Пропал, возможно погиб» он вернулся в статус «Актив». Не воспользоваться этим было бы кощунством в наших рядах. Мы потеряли его из виду полгода назад, считая погибшим. Но он оказался на удивление живучим.

Самаэль выпрямился. Чуть прямее — на миллиметры, которые видели только те, кто знал его годами. Это был его способ сказать: хватит намёков.

— Вы передали коды доступа к клетке «Инферно» Беатрисс. Как мне планировать и работать, если вы выполняете не согласованные поступки за моей спиной? — Самаэль позволил себе дерзость.

И тут же понял, что дерзость была ошибкой.

Не потому что Верховный разозлился. Он не разозлился. Он просто остановился. На секунду. Как будто Самаэль произнёс не слова, а команду, которую нужно обработать. И в этой секунде Самаэль почувствовал, что стоит не перед союзником, а перед системой. Холодной. Безжалостной. И у этой системы есть свои планы на него.

— Я не намерен оправдываться, претор. Не в моих полномочиях. Но ваша проницательность — моя похвала. Могу лишь вас заверить, что это был единичный случай. И крайне необходимый.

Самаэль вздохнул, понимая, что его власть куда шире, чем его недовольство.

— Деон — это проект «Нексус-Аберро»?

Тишина. Гул систем жизнеобеспечения. Тихое потрескивание остывающего металла в стене. Потом — кивок. Едва заметный, как и всё, что делал Верховный.

— Частично, претор. — Он повернул голову в сторону, будто проверяя, что тень вокруг них остаётся плотной. — Учёные из Рейн-Прайма неохотно с нами сотрудничают. Считают Нексус фанатичными догматиками чистой крови. Но это не так, как вы уже понимаете.

Самаэль кивнул. Он понимал.

— Их город — анклав в нашем конклаве, действуют почти автономно. Его мать вернулась в Помпей-Приус, чтобы завершить дела по переезду в Рейн-Прайм. Самолично закрыла счета, выводя их в банки Рейн-Прайма. Завершила статус и передала своё дело другому Дому. Ей оставалось вернуться в Рейн-Прайм и вступить в род Каликса.

Голос перешёл в режим доклада — сухой и точный, без единой лишней запятой.

— Но оставила медицинский реестр, где её статус был в режиме беременности. Она планировала рожать в Поднебесном Помпее — как дань традиции её роду. Но внезапно её муж погиб, не завершив церемонию.

Самаэль знал эту часть. Вектор Каликс — «Клык» — лев-ветеран, семнадцать минут против мутанта класса «Демон», потеря девяноста двух процентов отряда. Легенда Рейн-Прайма.

— Их оплошность по снятию себя с наследия и незавершение церемонии сыграла с ней злую шутку, — продолжил Верховный. — Её просто выбросили на улицу вместе с ребёнком, где статус стал ниже, чем у кислотной пыли. Без рода, поддержки и документов она не имела права находиться даже в пределах всего кротогорода. Мы знали о Деоне, но тайно подобраться к ней не могли из-за постоянной чистки Службы Санации в Нижних Ярах и Стоках. Мы долгое время получали отчёты о его статусе через различных агентов. Один из них спас его ценой своей жизни. — он сделал паузу. — Наш тайный агент, которого создала Ева, следил за ним более десяти лет, пока три года назад мы не потеряли с ним связь. Он был убит вормшером.

Самаэль нахмурился. Не внешне — внутри. Ева создала агента. Ева, которая, по его данным, занималась только медициной и реестрами. Ева, чья кошачья морда и отсутствие амбиций были, видимо, такой же маской, как его собственная бледность.

— Но уже после мы обнаружили его в стоках — убегающего от одержимых. Дальнейшие наши действия я не могу рассказать из-за тайны личности и протоколов секретности активной операции.

Тон не изменился — та же ровная, отрепетированная интонация. Но Самаэль уловил стык: «не могу рассказать» означало «не тебе». И претор это принял. Не потому что согласен — потому что сейчас не время тянуть одеяло.

— Но могу сказать, что он спускался до самого Ока через запечатанное метро за редким минералом. Мы должны были проверить его способности на максимум, но там-то мы и решили, что он погиб. — Верховный повернулся к Самаэлю. — Но ваша картинка дала понять, что в Оке он обрёл нечто большее, чем редкий минерал.

Самаэль кивнул. Переваривая. Не всю — часть он знал, часть догадывался, часть была новой. Мозаика складывалась, и картинка на ней ему не нравилась. Но он был претором, а преторы не показывают, что им не нравится картинка.

— Рубий-7.

Верховный не ответил. Но лёгкий наклон головы, полусекундная задержка дыхания — для него это равнялось письменному подтверждению под печатью.

Самаэль выпрямился и кивнул в знак благодарности. Не за информацию — за доверие. В мире, где каждое слово стоило карьеры или жизни, это было больше, чем жест.

— Спасибо, Верховный. И какие дальнейшие указания? — Он помедлил. — Только не просите меня снова выпускать зверя из клетки. Это была единовременная акция.

Верховный кивнул.

— Потери случаются, претор. Вам ли этого не знать. Особенно когда на кону жизнь человечества на Геонне.

Самаэль кивнул, подтверждая его заключение. Не потому что верил в формулу — потому что формула была единственным, что у них было общего.

— Тем не менее, как я уже сказал в зале, вы возвращаетесь в Помпей-Приус в качестве зачистки. О Деоне никто не должен знать, даже Верховные из Нексуса протокола Альфа, пока мы сами не решим выложить этот козырь в нужное время. Служба Санации — прекрасный выбор для его дисциплины, обучения и обточки навыков.

Голос стал тише. Не мягче — тише. Как у человека, который произносит следующие слова впервые вслух, хотя носил их в себе давно.

— В сенате Поднебесного Помпея я приготовлю для вас одно место. Вы в нужное время займёте его тогда, когда придёт время икс для единого голоса «За» в противовес «Против». Мы слишком долго живём в царстве анархии, претор. Пора единственное место, которое пустует столетиями, кем-то занять. И занять его нашим союзником.

Самаэль стоял с минуту. Не потому что не понял — потому что понял слишком хорошо. Слова входили в голову и не усваивались, как вода в пересохшую губку: впитывались, но не наполняли. Пустой трон. Столетия. Их союзник.

— Деон?

Ответа не последовало. Вместо этого:

— Я выдал документы на официальный статус агента «Нексус» вашей наёмнице Зиксре.

Вопрос проигнорирован. Чисто, хирургически, как отсечение конечности — ни шва, ни кровинки.

— Теперь она в вашем подчинении официально.

Претор понял, что ответа не дождётся. Лишь кивнул. Коротко, ровно, без единого лишнего движения — как и положено претору, который получил приказ, а не ответ.

— Будьте на связи и передавайте каждую неделю отчёты по состоянию и статусу Деона по закрытому каналу лично мне.

Верховный тихо развернулся и пошёл в сторону. Плащ скользнул по воздуху беззвучно, как тень, отделившаяся от стены. Через три шага он растворился во мраке коридора — не ушёл, не скрылся, а именно растворился, будто тень поглотила его целиком.

Самаэль стоял ещё минуту. Не двигаясь. И только потом понял, что всё это время не дышал. Он вдохнул — резко, как после долгого погружения. И в этом вдохе было не облегчение. Было знание. Знание того, что он только что говорил не с союзником. И не с врагом. Он говорил с будущим. Своим. И чужим.

— Всего доброго, — долетело из темноты.

Самаэль не ответил. Он смотрел в ту сторону, где растворился Верховный, и впервые за долгое время не знал, ушёл тот или всё ещё стоит там. В темноте. За спиной.

Претор выдохнул. Ровно, беззвучно, без единого мышечного движения. Оправил себя — внутренне, не внешне. Внутренняя укладка заняла три секунды. На четвёртую он уже вышел из-за угла и зашагал к стыковочному шлюзу.

Коридор. Свет. Гул систем. Шаги — ровные, выверенные, как метроном. Претор Самаэль Данн шёл на корабль, и ничто в его походке не выдавало, что минуту назад ему предложили место консула.

И что он не знает, согласился ли он на это сам — или за него уже согласились.