ГЛАВА II. Маршрут № 47: Пингвины в буране и великая тайна курицы

 Подъезд. Ох, подъезд. Подъезд пахнет кошками из подвала, и вечно пахло жареным луком с нижних этажей и жаренной картошкой.

 Лифт стоит на девятом. Я нажимаю кнопку. Кнопка когда-то была круглая, теперь она — ну, знаете, как будто её жгли зажигалкой. Кто-то жёг зажигалкой, я подозреваю подростков из соседнего подъезда, но не могу доказать. Жду. Минуту. Другую. Лифт не едет. Слышно только, как где-то далеко, глубоко, что-то гудит и позвякивает. И я думаю — да ну его. Пойду пешком. Четвёртый этаж, второй, первый… Ступеньки со сбитыми углами, перила — знаете, они выкрашены такой ядовитой зелёной масляной краской, и я думаю, что под этой краской — ещё слоёв двадцать другой краски. Это уже такая археология подъезда. Можно скол сделать и по слоям датировать: вот эпоха Брежнева, вот эпоха Горбачёва, вот девяностые…

 На первом этаже — почтовые ящики. Все они открыты нараспашку. И оттуда торчат газетки — «Пицца со скидкой», «Слуховые аппараты качественно и недорого», «Ваш стоматолог». Никто их не читает. Их кладут — они висят. Их выбрасывают — их снова кладут. Такой круговорот.

 Я толкаю тяжёлую железную дверь — и на меня обрушивается город.

 Я вам должен рассказать про нашу погоду. У нас нет погоды. У нас есть — оттенки серого. Ну то есть — нет времён года как таковых. Есть просто такое… перманентное межсезонье. Небо — оно всегда цвета серого солдатского одеяла. Оно висит очень низко. Настолько низко, что вот эти наши девятиэтажные панельки, они как будто задевают его крышами. Царапают. А ветер — это отдельно. У нас ветер дует одновременно во все стороны. Я не шучу. Это какая-то аномалия. Куда бы ты ни повернул — за угол, за другой угол, — ветер всегда, всегда дует тебе в лицо. Прямо в переносицу. И почему-то всегда слезится именно правый глаз.

 Куртка у меня — демисезонная. Она снизу не греет, сверху не дышит, а молния на ней заедает ровно на уровне солнечного сплетения. Ровно на уровне! Я тяну вверх — она застревает. Тяну вниз — трещит подкладка. И я иду к остановке — вот честно, — придерживая полы куртки рукой. Как раненый комиссар. Из старого чёрно-белого фильма. Только без будёновки.

 Остановка. А на остановке стоят — они. Люди. В чёрных, синих, коричневых пуховиках. И знаете, на кого мы похожи? На пингвинов. Мы — стая пингвинов, которых прибил антарктический буран к скале. И мы стоим, прижавшись, и молчим. Никто ни с кем не разговаривает. И никто друг другу в глаза не смотрит. Это, между прочим, важно. В утреннем общественном транспорте прямой зрительный контакт — это почти объявление войны. Все смотрят или в лужу под ногами — в такую серую кашу из песка, соли и снега, — или в телефон. А в телефоне идёт чужая жизнь. Красивая. Отфильтрованная. Там кто-то ест авокадо на завтрак. Там пальмы. Там мужчины, у которых, судя по всему, нет ипотеки.

 И вот вдали — показывается он. Автобус номер сорок семь.

 Он не едет. Он ползёт. Он валится на правый бок, у него что-то шипит, что-то стонет, окна изнутри запотевшие, и по этим окнам стекают капли. И сквозь эти окна — знаете, там как в аквариуме — прижаты человеческие лица. Плотно так. Можно, если приблизиться, разглядеть, у кого какая пломба на переднем зубе. Я не шучу.

 И он подъезжает. Двери открываются с таким звуком, знаете, как будто автобус умирает. С шипением. И вот эта щель — она узкая. Она уже, чем плечо взрослого мужчины.

 И оттуда вываливается этот неповторимый утренний дух. Смесь сырой шерсти от мокрых пальто, резкого дешёвого одеколона, мятных пастилок, которыми кто-то безуспешно пытается замаскировать вчерашнее тяжелое пиво, и почему-то — бутербродов с копчёной рыбой, которые разворачивают прямо у твоего лица.

 И в этот момент — я много раз ловил себя на этом — в тебе просыпается зверь. Первобытный. Ну то есть логика в тебе, интеллигент такой, кричит: слушай, отойди. Ну куда ты лезешь? Ну придёт следующий, ну шесть минут, ну потерпи. А инстинкт — он громче. Инстинкт кричит: лезь! Следующий не придёт! А если придёт — там будет то же самое! Ты опоздаешь! Тебя уволят! Ты никогда никуда не доедешь!

 И ты — лезешь. Ты ставишь ногу на обледенелую ступеньку. Ты цепляешься рукой за чей-то рукав. Чужой рукав не сопротивляется — он тебя использует как противовес. Женщина в пальто цвета — я не знаю, как его назвать, — цвета усталости, кричит: «Мужчина, куда вы прёте?!» И ты ей честно отвечаешь: «Я не пру! Меня несут!» Потому что сзади уже — студент с рюкзаком размером с холодильник, бабушка с металлической тележкой на колёсиках, эта тележка сейчас проедет тебе по щиколотке, и мужик в спецовке, от которого пахнет ацетоном.

 Двери пытаются закрыться. Они бьют тебя по лопаткам. Отскакивают. Снова бьют. Зажимают полу куртки. А водитель — водитель у нас человек южный, гортанный, мудрый, — он включает громкую связь. И оттуда, сверху, гремит его голос:

 «Эй, на задней площадке! Живот подобрали! Лицом к салону! Середина пустая — проходим в середину!»

 Середина не пустая. В середине — плотность… ну я не знаю. Плотность нейтронной звезды. Но люди — люди подчиняются этому голосу. Он для них — как голос свыше. Они сдвигаются на полсантиметра. И этого хватает, чтобы ты втиснулся. И вот ты стоишь. Правая рука зажата между ребром студента и чьей-то сумкой, левая нога — на цыпочках, а нос у тебя утыкается — прямо утыкается — в чей-то мокрый капюшон. И капюшон пахнет задохнувшимся бельём, которое забыли в стиральной машине на пару дней.

 Автобус трогается. Рывком. И вся эта масса, вся эта сотня людей, — одновременно, синхронно, как одна большая амёба, — кренится назад. И издаёт коллективный стон. А потом — вперёд. И ты не держишься. Ты не держишься ни за что. Потому что держаться не надо. Здесь отменены законы физики. Здесь работает только один закон: сухого трения плотно упакованных тел. Упасть невозможно. Можно, знаете, умереть стоя. И доехать так до конечной.

 А рядом со мной, я это очень хорошо помню, — женщина. Лет сорока пяти. Одной рукой она держится за поручень. А другой — вот вы себе представьте — она держит пирожок с картошкой. И ест. И при этом умудряется не задеть макияж соседки. И одновременно — телефон между ухом и плечом — она разговаривает:

 «Да, Людочка. Еду. Нормально еду, свободно. Не укачивает. Ты курицу-то разморозила?»

 И вот в этот момент — я вам сейчас скажу, это очень важно, — меня накрывает. Меня накрывает волна такого… какой-то абсурдной, дикой, страшной силы. Я думаю: Господи! Мы же — мы летим в космосе. На шаре из раскалённого железа. Со скоростью в десятки километров в секунду. Вокруг нас — вакуум, космическая радиация, всё это может нас в любой момент испепелить. И мы летим — вокруг ядерного взрыва, который называется Солнце. И вот на этом шаре, в этой микроскопической коробочке из жести, которая называется автобус номер сорок семь, — женщина обсуждает, разморозила ли Людочка курицу. И я стою на одной ноге и боюсь опоздать на планёрку по логистике.

 И это, вы знаете, это невероятно. Это ни один астероид не победит. Это сильнее всего. Эта курица. Эта Людочка. Этот автобус. Это — жизнь.