ГЛАВА III. Стол 42 «Б»: Городской камуфляж и корова на трюфелях

 Офис — это, ну как бы сказать… Это стеклянный такой аквариум. Опенспейс, как это называется. Маркетологи называют это «зона свободной коммуникации», а я про себя называю это — камерой. Без решёток, правда. Но всё равно камерой.

 Пахнет там — ковролином. Синтетическим. Плюс — озоном от принтеров, потому что у нас несколько принтеров, и они постоянно работают. Плюс — несвежим зелёным чаем из чьей-то кружки. И — тихим коллективным сумасшествием. Оно тоже, знаете, пахнет. У него есть запах.

 Я вхожу. Прикладываю пропуск. Турникет щёлкает. Загорается зелёный. Всё. Система зафиксировала мою тушку в девять ноль-два. Опоздание — две минуты. Ничего страшного, казалось бы. Но у них там, в системе, копится. И если таких опозданий за год наберётся двадцать два — меня вызовет девочка из HR. Ей двадцать пять лет. У неё холодные глаза. И она будет мягким, очень тренированным голосом задавать мне вопросы про «лояльность к бренду» и мои мотивационные факторы. И я буду сидеть напротив неё и кивать. И чувствовать себя — знаете, кем? Двоечником, которого вызвали к завучу.

 Перед тем как войти в отдел — надо надеть Лицо. Это, я вам скажу, тоже целое искусство. Это не просто мимика. Это такая сложная мышечная конструкция. Надо за долю секунды собрать: динамичного, уверенного, понимающего стратегические цели компании профессионала. Успеть. Дверь открывается — а он уже там, на лице.

 — Доброе утро, коллеги!

— Привет. Как дела?

— Нормально. У тебя?

— Тоже нормально.

 Вот это слово — «нормально». Это, я думаю, самое важное слово во всем русском офисном языке. Это универсальный такой глушитель. Это акустический экран. Потому что если перевести с офисного на человеческий, то «нормально» означает примерно следующее: «Я не спал полтора месяца. У меня болит печень. Я должен банку миллион семьсот. Жена смотрит на меня как на пустое место. Ребёнок меня боится. Мама звонит, а я не беру трубку. Но если мы с тобой сейчас начнём об этом говорить — по-настоящему, честно, — то мы оба выпрыгнем в окно с восьмого этажа. Поэтому — давай считать, что нормально».

 — Тоже нормально.

 И всё. Разошлись.

 Я сажусь. Стол пятьдесят два «Б». Серый. Ламинированный. ДСП. Кресло — казённое, у него подлокотник протёрт до дырки. Мышка — казённая, правая клавиша залипает. Монитор — казённый, на нём в углу засохший чей-то отпечаток пальца. Причём я не понимаю чей, потому что стол был моим ещё до меня. Ну то есть до меня тут сидел человек — не знаю кто, — он ушёл, а отпечаток остался. Он там навсегда. Меня уже уволят, а он ещё будет там.

 Но это же мой стол. Я его обжил. Под монитором у меня приклеен жёлтый стикер. На нём — пароль. Пароль от корпоративной сети. У нас его требуют менять каждые две недели. И каждый раз добавлять большие буквы, цифры и знаки препинания. И мой пароль сейчас выглядит так: «Pobeda_2024!#». Это, я думаю, крик о помощи. Это уже не пароль, это диагноз.

 Рядом — фикус. В пластмассовом стаканчике из-под йогурта. Земля в нём высохла несколько месяцев назад. Она уже не земля, а такая… пемза. Но фикус жив. Он живёт назло всем. Назло отделу логистики, назло Виктору Николаевичу, назло даже мне.

 Включается компьютер. Начинается литургия.

 Про деньги. Я хочу сказать пару слов про деньги. Знаете, деньги… Деньги перестали быть тем, что мы про них читали в детстве. В детстве, в приключенческих книжках, деньги — это были золотые дублоны. За них можно было купить фрегат. Или сундук рому. Или, там, набор оловянных солдатиков. Это были — вещи. За деньги покупались вещи.

 Теперь деньги — это такая… вязкая, тающая слизь. Она появляется двадцать пятого числа на карте. В виде такой красивой цифры. Ты на эту цифру смотришь у тебя настроение хорошее. А потом — в течение нескольких минут — эта цифра распадается. Тынц. Аренда. Тынц. Кредит за машину — у меня подержанный корейский седан, у него на прошлой неделе застучала шаровая. Тынц. Коммуналка.

 Коммуналка — это, я вам скажу, отдельная бездна. Отдельная метафизика. Я беру эту квитанцию, разворачиваю — и не понимаю. Ну вот честно, не понимаю. «Содержание и ремонт жилья — две тысячи восемьсот сорок рублей». За что? Вот я вас спрашиваю — за что? За ту лампочку на втором этаже, которую я сам ввернул неделю назад? Я! Своей рукой! Она перегорела, я купил лампочку в «Пятёрочке», принёс, встал на подоконник и ввернул. За неё? Или за тётю Гулю, которая раз в месяц размазывает по полу первого этажа грязную воду?

 А «водоотведение». Девятьсот восемьдесят рублей. Слушайте, я плачу тысячу рублей в месяц за то, чтобы… ну, за то, что летит по трубе вниз. По чугунной трубе. Само. По закону всемирного тяготения, открытому Ньютоном, между прочим, совершенно бесплатно! Ньютон денег не брал! А эти — берут.

 А инфляция. Я вчера стоял в супермаркете. Стоял перед стеллажом. Молочная продукция. Масло сливочное. Восемьдесят два и пять десятых процента жирности. Пачка — сто восемьдесят граммов. Хочу заметить: раньше это было двести. Они украли двадцать граммов масла. Тихо. Пока мы спали. И — двести девятнадцать рублей.

 Я стоял и смотрел на этот ценник. И я вам скажу — я почувствовал себя жертвой. Жертвой какого-то заговора. Потому что я же помню — я же помню! — как это масло стоило семьдесят четыре рубля. Потом — девяносто шесть. Потом сто тридцать. И вот — двести девятнадцать.

 Что произошло, я вас спрашиваю? Что случилось с коровой? Корова перешла на трюфели? Её теперь доят под музыку Моцарта? Ей наняли психолога, чтобы она пережила разлуку с телёнком? Нет. Корова — та же. В Рязанской области. Жуёт тот же силос. Хвост у неё всё так же в навозе. Доярка Клава — та же Клава, и матерится теми же словами. А масло — двести девятнадцать.

 И я его беру. Я беру эту пачку, я мну её пальцем, я вздыхаю, я оглядываюсь по сторонам — как будто ищу сочувствия у охранника с лицом боксёра, — и кладу в корзину. Потому что без масла — нельзя. Сухой хлеб — это уже всё, это признание. А масло — это тонкий такой слой жира. Он отделяет тебя от полного экзистенциального ужаса.

 А напротив меня в офисе сидит Равшан. Ему тридцать один год. Он из Самарканда. У него два высших образования — там, в той жизни. А здесь он «младший оператор базы данных».

 Равшан работает по шестнадцать часов в сутки. Он приходит раньше меня. Он уходит, когда уже клининг пылесосит переговорки. Он не пьёт кофе из автомата — восемьдесят рублей ему жалко. Он заваривает пакетик «Принцесса Нури» четыре раза. Пока ниточка не оборвётся от стыда за такой чай.

 У него в Самарканде — двое детей. Больная мать. И дом. Он его строит. Из шлакоблока. Фотография этого дома — у него на заставке телефона. Телефон — «Самсунг», старый, с сеткой мелких царапин через весь экран.

 И мы с ним — мы через матовую перегородку смотрим друг на друга. Я — коренной житель этой страны. У меня выгорание. Я ищу смысл жизни. У меня, знаете, депрессия. А он — он солдат. Он вытесан из горного дуба. У него нет времени на смысл жизни. У него — дом из шлакоблока в Самарканде.

 У нас нет общих тем. Кроме реестра отгрузок за прошлый квартал. Но часа в четыре дня, когда воздух в офисе становится вообще невыносимым, — я молча протягиваю ему половинку шоколадки. Он молча берёт. Кивает своей сухой жилистой шеей. И говорит:

 — Спасибо, брат.

 И вот в этом «брат» — я вам клянусь — в этом «брат» больше человеческого тепла, чем во всех наших корпоративных тимбилдингах с тренерами из Сколково. Больше.