ГЛАВА IX. Проект «Счастье»: Шашлык со вкусом розжига

 Но апофеоз. Апофеоз семейного бытия — это Выезд На Природу.

 Идея — обычно рождается вечером. Я говорю жене:

 — Всё. Хватит тухнуть в квартире. В субботу берём мангал. Мясо. Малого. И едем в сосновый бор. На свежий воздух. Жарить шашлык. Как люди.

 Вот это словосочетание — «как люди». Оно обладает магической силой. Оно подразумевает, что сейчас мы живём как полудохлые опоссумы. А в субботу — на четыре часа — превратимся в счастливую семью. Из рекламы сока «Моя семья».

 Суббота. Семь утра. Будильник.

 Я вскакиваю. Полный решимости. Быть счастливым.

 Жена стонет из-под двух одеял:

— Зачем так рано…

— Вставай! Надо выехать до пробок! В восемь тридцать — старт!

 В восемь тридцать никто не выезжает.

 В девять ноль-ноль выясняется. Мясо. Купленное вчера на рынке. Лежит в раковине. Не замаринованное. Я забыл его замариновать. Потому что в пятницу пил крафт с Вадиком и Лёхой.

 Я начинаю лихорадочно строгать лук. Тупым ножом. Слёзы — градом. Луковый сок попадает в свежий порез на пальце. Заливаю свинину майонезом. Уксусом. Минералкой. И остатками пива. Адская смесь. Ей можно растворить гусеницу от танка.

 В десять пятнадцать — поиски кроссовок. Жены.

 — Где мои серые кроссовки?! — кричит она из гардеробной.

— Откуда я знаю! Они стояли в коридоре!

— В коридоре стоят твои грязные ботинки! Ты их спрятал!

 Я ползаю по балкону. Перерываю ящики. С прошлогодними банками. Лыжными палками. Сломанным вентилятором. Кроссовки находятся под детской кроватью.

 В одиннадцать сорок. Потеряв половину нервных клеток. Взмокшие. Ненавидящие природу, шашлык, лес и друг друга. Мы загружаемся в машину.

 Багажник забит. Кривой шатающийся мангал — ножки выпадают. Мешок берёзового угля. Бутылка вонючей жидкости. С изображением адского пламени. Раскладной столик. Плед. Кастрюля с мясом. Пять пачек влажных салфеток. Термос. Детская лопатка. И бадминтон. Без воланчика.

 Выезд на шоссе. Пробка. Разумеется, пробка. Потому что ещё два миллиона жителей мегаполиса синхронно решили быть счастливыми на природе. Именно в эту субботу.

 Шоссе — это металлическая гусеница. Ползёт со скоростью четыре километра в час. Слева — джип. Справа — «Газель» с досками на крыше.

 В машине жарко. Ребёнок сзади:

— Пап, а долго ещё? Пап, я писить хочу. Пап, а мы приехали? Пап, включи планшет.

 Жена молчит. С тем ледяным царственным выражением. Которое безошибочно сигнализирует: ты испортил мне лучшие годы жизни. Включая этот конкретный субботний полдень.

 Через два часа — лес.

 И лес встречает — запахом. Прелой хвои. Влажного мха. И чужих кострищ. Воздух здесь такой густой и чистый, что после городского смога — у меня, с непривычки, кружится голова. Я делаю глубокий вдох. И мои бронхи, привыкшие к выхлопам, — на секунду впадают в ступор. От неожиданности.

 Поляна. Поляна прекрасна. Если не считать, что до нас на ней отдохнула целая рота стройбата. Под кустом — россыпь водочных пробок. На берёзе —полиэтиленовый пакет. Как флаг поражения экологии. В кострище торчат обугленные консервные банки.

 Я полчаса собираю чужой мусор. В большой чёрный мешок. Потому что я — интеллигентный человек. Я очищаю родину.

 Битва с мангалом.

 Ставлю жестяное корыто. На кривые ножки. Правая задняя короче остальных. На четыре сантиметра. Подкладываю сосновый сук. Мангал шатается. Держится.

 Уголь. Поливаю розовой химозной жидкостью. Для розжига.

 — Все — отойдите! — командую я. Голосом маршала артиллерии.

 Чирк! Пых!

 Столб пламени. Два метра. Опаляет мне брови. И чёлку. Запах горящего керосина накрывает сосновый бор. Пламя весело горит. Несколько секунд. И — гаснет.

 Угли остаются чёрными. Холодными. Мокрыми. Они не горят. Они шипят. И выделяют густой белый дым.

 Я беру картонку от обувной коробки. Начинаю махать.

 Дым. Дым — он обладает интеллектом высшего порядка. Он выбирает меня. Своей единственной жертвой. Я отхожу направо — ветер разворачивается. Дует дымом мне в лицо. Я перехожу налево. Дым — змеёй — летит налево. Я приседаю. Дым стелется по земле. Лезет мне под веки. Слёзы. Кашель. Как у чахоточного матроса. Но я продолжаю. Махать. Яростно.

 Через полтора часа. Ада. Мясо — на шампурах.

 Свинина горит снаружи. Остаётся сырой внутри. Я тушу вспыхивающий огонь. Минералкой. Из бутылки. Зажимаю горлышко пальцем. Пшик-пшик. Пепел летит на мясо. Покрывает его серой глазурью.

 И — финал.

 Мы сидим. На пледе. Клетчатом. Поверх сосновых иголок. Шашлык — жёсткий, как подмётка сапога. С отчётливым привкусом «Красной цены». И с речным песком на зубах.

 Но Тёма — держит обугленный кусок. На деревянной палочке. Перемазан кетчупом до ушей. И кричит:

 — Папа! Это самое вкусное мясо в мире!

 Жена — наливает чай. С чабрецом. В пластиковый стаканчик. Протягивает мне. Смотрит на моё закопчённое, безбровое лицо. И вдруг — начинает смеяться. Тихо. Звонко. Как пятнадцать лет назад. На той университетской набережной.

 И я смеюсь тоже.

 Я сижу на земле. Спиной — к шершавой вековой сосне. Пью обжигающий чай. Смотрю, как сквозь верхушки — пробивается косой луч. Предзакатного солнца. И — понимаю.

 Господи. Вот оно.

 Не на Мальдивах. Не в списке «Форбс». Не в президиуме. А — здесь. В этом дыму. В этом песке на зубах. В этой смеющейся женщине с термосом. В этом перемазанном пацане. Который нашёл в луже палку. И воображает себя рыцарем круглого стола.

 Ради этого соснового покоя — стоило терпеть автобус сорок семь. И поликлинику. И таблицы. И кривую ножку. Стоило.