ГЛАВА VIII. Две макушки и комета, летящая мимо

 А в комнате сидит сын.

 Ему девять лет. Его зовут Тёма. Он сидит за столом. Поджал под себя одну ногу. Делает вид, что делает уроки. По окружающему миру. Перед ним — тетрадь. И в тетради корявым, пляшущим почерком: «Органы чювств человека». Буква «ю» — зачёркнута несколько раз. Красной ручкой.

 Я подхожу сзади. Кладу ладонь ему на плечо. Плечо тонкое. Хрупкое. Через ткань — острая лопатка. Маленькое такое, птичье, крыло.

 — Ну что, Тёмыч? Застрял?

— Пап. Почему у инфузории-туфельки нет мозгов, а она живёт? А мне, чтобы жить, — надо таблицу умножения учить?

 И я — я теряю дар речи. Педагогической. И вообще. Потому что он прав. Он прав, понимаете? Это фундаментальный вопрос бытия. Ну зачем инфузории туфелька, если у неё нет мозгов? И зачем взрослому мужчине таблица, если у него есть телефон с калькулятором?

 Вчера мне звонила классная. Марина Евгеньевна. Из той редкой породы учителей, которые, кажется, появляются на свет сразу со строгими очками на переносице и папкой с отчетами под мышкой.

 — Ваш сын на перемене подрался с Петровым. Они катались по полу в рекреации. И разбили горшок с бегонией. И, кроме того… ваш мальчик выражался. Нецензурно.

 Я стоял в коридоре. Прижимал трубку. И мямлил:

— Да-да… Я проведу беседу… Он больше не будет…

 А про себя думал — Петров. Петров — это же сын того самого Петрова. Из департамента маркетинга. Который на каждом совещании предлагает «усилить синергию кросс-функциональных потоков». Мой сын подрался с его сыном. И, вы знаете, природа — она на биологическом уровне — исправляет то, что взрослые не могут сделать. Из-за политкорректности.

 А мат. Откуда у девятилетнего пацана этот сочный, ядрёный, с идеальным ударением, русский мат? Откуда? От верблюда. От меня.

 Когда я собирал комод. Без инструкции. И уронил полку — на большой палец ноги. Я тогда выдал такую конструкцию — с упоминанием праматери, гробовой доски, всех святых угодников, — что кот под диваном зажмурился. Кот!

 Дети — они не слышат, когда ты им десять раз говоришь: «Убери куртку. Помой руки». Не слышат. А матерное слово, оброненное шёпотом, в закрытой кухне, глубокой ночью, — они его улавливают. Сквозь две железобетонные стены. Записывают на подкорку. Архивируют. И в самый ответственный момент — в кабинете директора — распаковывают.

 Я сажусь рядом. На табуретку.

 — Тёмыч. В школе — нельзя. Материться.

— А дома?

— И дома нельзя.

— А почему ты материшься, когда машина не заводится?

— Потому что я взрослый. У меня разрушена нервная система. А ты — ребёнок.

— Это несправедливо, — говорит он совершенно спокойно. И ставит в тетрадке жирную кляксу.

 И я смотрю на его короткий затылок. С двумя макушками. Бабушка говорила: с двумя макушками — счастливыми будут. И на веснушки на носу. И на руки — в следах от шариковой ручки. И меня накрывает — знаете, такая волна… Такой пронзительной нежности. Что даже больно. Что даже дышать невозможно.

 И я понимаю — что вся моя логистика, все мои таблицы, все эти отчёты, дурацкие налоги, коммунальные платежи, справки, МФЦ, автобус сорок семь — они существуют вот ради этого. Ради одного. Чтобы этот маленький хулиган с двумя макушками сидел за столом. Рисовал дурацкую инфузорию. И не знал, как страшно и пусто бывает ночью — взрослому мужчине. В большом городе.

 — Ладно, — говорю я. — Закрывай окружающий мир. Пошли читать про муми-троллей.

— Про комету?

— Про комету.

 И я ложусь. Рядом. На его узкую тахту. И я читать начинаю вслух. Меняя голоса. За Снусмумрика — хриплым таким, бродяжьим. За Хемуля — занудным. Тёма слушает. Прижавшись щекой к моему локтю. Веки — тяжелеют. Он борется со сном. Как пьяный матрос со штормом. Моргает. Зевает во весь рот. И — затихает.

 А я лежу. Ещё минут двадцать. В темноте. Тикают часы — в виде совы. За окном проезжает снегоуборочная машина. Бросает на потолок оранжевые сполохи. И в эту секунду — в мире нет зла. Нет смерти. Нет инфляции. Есть только сопящий под мышкой пацан. И старая сказка. Про то, что комета — обязательно пролетит мимо Земли. Не причинив ей никакого вреда.