ГЛАВА VII. Жёлтые ценники экзистенциального ужаса

 В субботу я иду в гипермаркет. За хлебом.

 Задача — простая. Купить: буханку белого нарезного и полбородинского. Всё. Две позиции. Я вхожу в торговый зал. Люминесцентный свет. Он безжалостный, этот свет. Он делает всех похожими на трупы. Беру пластиковую тележку. У неё переднее колесо кривое. И при движении она издаёт мерзкий такой звук: вж-вж-вж-чик. Вж-вж-вж-чик.

 Маркетологи в этих магазинах — они выпускники специальных факультетов. По управлению человеческим поведением. Они всё это расставили с дьявольской изощрённостью. Хлебный отдел — где? В самом дальнем углу. В самом! Пять тысяч квадратных метров надо пройти. И чтобы дойти до хлеба — надо пройти через Чистилище Жёлтых Ценников.

 О! Сковорода для вока! Со скидкой шестьдесят процентов! Мне нужна сковорода для вока? Мне? Я в жизни не готовил лапшу вок. Я даже не знаю, чем кунжутное масло отличается от подсолнечного. Но — скидка шестьдесят процентов! Беру.

 Дальше — набор силиконовых форм. Для кексов. В виде сердечек. Я не пеку кексы. Моя жена не печёт кексы. Последний кекс в этом доме пекла моя бабушка. В восемьдесят девятом году. Беру.

 Мандарины. В сетке. Пару килограммов. По акции. На вид зелёные, как забор. Но пахнут — Новым годом. Беру.

 Электрическая штучка. Для удаления катышков. Контейнеры для круп. Из экопластика. Соус сальса. С халапеньо. У соуса срок годности истекает через сорок восемь часов, но я об этом узнаю только дома.

 Касса. Кассирша. Гульнара. По бейджику. Пик. Пик. Пик.

 — Пакет нужен?

— Нет, спасибо. У меня свой.

 И я гордо достаю из кармана мятый пакет. С логотипом конкурирующей сети. Сэкономить восемь рублей на пакете — это, вы знаете, это последний рубеж. Последний бастион моей финансовой автономии.

 — С вас — четыре тысячи триста восемьдесят рублей.

 Я прикладываю карту. Пик.

 Выхожу на парковку. Волоку эти пакеты. Ручки врезаются в ладони. До синевы. Дома вываливаю всё на кухонный стол: сковорода, формы, зелёные мандарины, сальса, машинка от катышков, жидкость для мытья стёкол с ароматом «Морской бриз»…

 Хлеба нет. Я забыл хлеб.

 Приготовление ужина. Каждый вечер. Перед миллионами семейных людей. Встаёт этот вопрос. Проклятый русский вопрос. «Что приготовить?» Я думаю, этот вопрос разрушил больше браков, чем измены и алкоголизм вместе взятые.

 Открываю холодильник. Внутри — мёртвенный белый свет светодиода. И — минимализм. Экзистенциальный такой. Банка ядрёной горчицы, покрытая тёмной корочкой. Полусухой лимон — похож на мумию древнеегипетского жреца. Кусок «Российского» сыра — окаменел по краям. И банка солёных огурцов — тёща закручивала. В эпоху позднего застоя.

 Я лезу в кулинарные блоги. «Возьмите филе дикого лосося, свежий розмарин, каперсы, кокосовое молоко и сок лайма». Спасибо. Спасибо, Гордон Рамзи. У меня есть пачка рожков категории «Б». И остатки докторской.

 Я варю макароны. Макароны — это, вы знаете, это базис цивилизации. Это пища богов и рабов. Их невозможно испортить. Ну, разве что забыть на плите. Тогда получится клейстер. Для обоев. Откидываю на дуршлаг. Шмякаю на сковороду. С куском того самого масла за двести девятнадцать. Крошу колбасу. Заливаю остатками кетчупа. Из мягкой пачки. Которую надо скручивать, как тюбик зубной пасты.

 Сажусь есть. Прямо из сковороды. Мыть тарелку — это лишний расход энергии Вселенной. Включаю телевизор.

 Телевизор вечером — это наркоз. Я беру пульт. Это, знаете, это скипетр. Скипетр домашнего самодерца. И начинаю: новости — там всё рушится. Сериал про честных ментов — там все врут. Ток-шоу — шесть человек в дорогих костюмах орут друг на друга. Из-за судьбы человечества. Программа про дачные переделки. Канал «Охота и рыбалка».

 И на канале «Охота и рыбалка» — седой мужик. Бородатый. В камуфляже. Он минут двадцать молча вытаскивает щуку. Из мутной сибирской реки. Он не говорит про инфляцию. Он не знает, что такое ключевая ставка. У него есть щука. Река. И тишина.

 И я смотрю на эту щуку. Жую макароны с колбасой. И чувствую, как мой мозг — тот самый, перегретый за неделю процессор — медленно, медленно остывает. Уходит в спящий режим.