ГЛАВА VI. Римская империя, виниры и единственный экземпляр черновика

 В пятницу вечером, в девятнадцать сорок пять, я вваливаюсь в полуподвальный крафтовый бар. Кирпичные стены. Пахнет жжёным солодом. Копчёными свиными ушами. И дубовым деревом — столы здесь, кажется, годами протирают пивной тряпкой, и этот запах уже ничем не вытравить.

 Там уже сидят они. Друзья. Старые.

 Наше школьное братство. Уцелевшее в мясорубке двухтысячных. Мы собирались встретиться с ноября. С НОЯБРЯ. Чат в мессенджере назывался: «Встреча банды! Когда???» Пятьсот шестьдесят сообщений. «Я могу во вторник». «А я во вторник в Тюмени». «Давайте в субботу». «В субботу — юбилей тёщи, семьдесят, меня убьют». «Ну давайте через неделю». И вот — чудо. Четверо из шести — дошли.

 Напротив — Вадик. Вадик «поднялся». Это слово, вы знаете, оно у нас произносится с особым таким придыханием. Там намешано всё: и уважение, и зависть, и классовая ненависть. У Вадика — сеть автомоек. Самообслуживания. И автосервисы. Вадик гладко выбрит. У него виниры. Цвета сантехнического фаянса высшей категории. У него часы — серебряные, толщиной с якорную цепь. Он в приталенном чёрном пиджаке из мягкой шерсти. Он не пьёт крафт. Он заказывает виски. Двенадцатилетний. Без льда.

 Рядом — Лёха. Лёха — «сломался».

 Это, я вам скажу, разные вещи — «устал» и «сломался». Уставший человек — он может отоспаться. За две недели на море. А сломанный — он уже не восстанавливается. У него надлом в самом фундаменте. У Лёхи — ипотека, банкротство, развод, оставил жене квартиру, перенёс микроинсульт на ногах, и теперь работает ночным диспетчером в грузоперевозках. На Лёхе — свитер с катышками на локтях. Ногти обкусаны. И пальцы жёлтые от табака.

 Четвёртый — Серёга. Серёга — учитель истории. В гимназии. Человек святой. Блаженный. Знает всё про древние сражения. Не может объяснить, почему у него протекает левый ботинок.

 — Ну, за встречу.

 Первая пинта — как вода в сухой песок. Заходит. И сразу — отпускает затылок. Тот железный обруч, который давил всю неделю на лоб, — падает. Падает на стол. Плечи опускаются. Второй глоток — и мир вокруг становится мягче.

 Вадик крутит на пальце ключ от нового немецкого кроссовера:

— Короче, парни, тему открываю. Модульные глэмпинги. На Алтае. Землю взял по дешёвке. Сейчас грант подтягиваю. Маржинальность — двести процентов! Главное — правильный маркетинг и премиум-сегмент. Люди готовы платить за тишину любые бабки.

 А я смотрю на Вадика — и вспоминаю. Девяносто шестой год. Мы с ним, вдвоём, за школьной котельной, делим пачку «Примы». Без фильтра. Одну на двоих. И сдираем с подорожника пыль. И прикладываем к разбитой коленке. Мы были из одной пятиэтажки. Из одного теста. В какой момент это случилось? В какую секунду он свернул на автостраду — а я остался на просёлочной дороге между складов логистики?

 Лёха молча опрокидывает стопку. Занюхивает кулаком. Хрипло:

— А мне сегодня коллекторы. Звонят. Опять. Говорят — дачу выставим. А там дача — пятнадцать соток в болоте, сруб гнилой. Пусть забирают. Жрать нечего, а они — про пени…

 Серёга кладёт свою худую ладонь ему на плечо:

— Лёш, брось. Хочешь, у брата перехвачу полтинник? Отдашь когда сможешь. Деньги — пыль. Главное — здоровье. Римская империя тоже рушилась. А люди жили.

— Пошёл ты со своим Римом, — беззлобно говорит Лёха. — В Риме за коммуналку не драли.

 И мы пьём. И разговор наш — он бежит по накатанному руслу. Настоящее — обсуждать больно. И скучно. У одного — кредиты. У другого — налоговая. У третьего — педсоветы. У меня — накладные. И мы — мы убегаем в прошлое. Прошлое — это безопасная гавань. Там все живы. Молоды. И полны сил.

 — А помните, — говорю я, вертя в пальцах картонную подставку под пиво, — как мы в две тысячи пятом на Серёгиной «копейке» рванули в Крым? Денег — копейки на четверых. Радиатор течёт. Глушитель — на проволоке.

— И колесо по дороге отвалилось! — подхватывает Лёха. И его лицо на секунду озаряется. Мальчишеским светом. Тем, старым. — Мы его два часа искали. В поле.

— И спали на пляже. На гальке. Подстелив брезент от палатки! — смеётся Вадик. И на секунду забывает про свой Алтай. И про свои виниры. — И девчонки из Харькова. Оксана и… та, рыжая?

— Наташа, — тихо говорит Серёга. — Её звали Наташа. Она стихи писала.

 И мы замолкаем.

 Над столом — тишина. Плотная. Звенящая. И каждый из нас в эту секунду — я это точно знаю — думает об одном и том же. Об одном.

 Куда всё это ушло?

 Куда делось то глупое, счастливое предчувствие, что жизнь ещё даже не началась? Что всё это вокруг — просто затянувшаяся подготовка, черновик, а настоящее время наступит завтра? Начисто написанное, без помарок. А черновик-то оказался единственным экземпляром.

 А теперь — чистовик написан. Чернила высохли. Страницы сшиты. Суровыми нитками. В архивное дело.

 Мы выходим в полночь. Асфальт мокрый и чёрный. Блестит под натриевыми фонарями. Вадик вызывает такси. Бизнес-класс. Через приложение. Совершенно незаметным движением суёт Лёхе в карман сложенную пятитысячную.

 — Мужики! Мы должны чаще! Через месяц — у меня на даче, баня, шашлыки, я всё беру на себя!

— Конечно, Вадос. Обязательно.

 И мы все четверо — точно знаем. Через месяц никто никуда не поедет. У Вадика будет проверка. У Лёхи — дежурство. У Серёги — олимпиада. У меня — простуда или диван. Следующая встреча — через год. Или через два. Если все доживут.

 Про Наташу — так и не вспомнили, где она сейчас. Никто не знает.