ГЛАВА V. Пожарная лестница и обогащённый уран вины

 В шестнадцать пятнадцать я прячусь на пожарной лестнице. Между седьмым и восьмым этажами. Там пахнет сухим цементом. И окурками, спрятанными за батарею.

 Я достаю телефон. И в списке контактов — имя. «Мама».

 Я вам скажу — я на это имя смотрю каждый день. Каждый. И оно мне жжёт глаза. Это, знаете, такой персональный мой генератор чувства вины. Он работает на обогащённом уране сыновней неблагодарности. И его нельзя выключить.

 Я должен был позвонить в субботу. В субботу я не позвонил. Потому что спал до полудня. Потом чинил сливной бачок. Потом пил пиво. Смотрел в стену. В воскресенье собирался — но ребёнок разбил чашку, жена затеяла стирку, — вечер утёк как вода. В понедельник был аврал. Во вторник — забыл. Просто забыл. Как животное.

 Нажимаю. Гудки. Один. Второй. Третий. На четвертом — сердце сжимается в холодный мерзкий комок. Не берёт. Почему не берёт? Давление? Упала? Скорая? И я в эту секунду готов поклясться всем святым — если она сейчас ответит, я буду звонить дважды в день. Каждый день. Я брошу курить. Куплю ей путёвку в Кисловодск. Стану идеальным сыном.

 — Алло!

 Родной. Немножко глуховатый. Голос.

 — Мам. Привет.

— Сыночек! Ты жив? А я уже отцу говорю — несколько дней не звонит, что-то случилось, у него же язва, он таблетки не пьёт…

 Я прислоняюсь затылком к бетону. Закрываю глаза.

 — Всё нормально, мам. Работы много было. Проект сдавали.

— Ты кушал сегодня? Суп ел?

— Ел, мам. Борщ. В столовой. Горячий.

 Вру. Мой обед был — глазированный сырок с заменителем молочного жира. И три глотка холодного кофе из автомата. Но сказать правду — это значит обречь пожилого человека на восемь часов гипертонического криза. Нельзя.

— А шапку надел? У вас там передавали — циклон, минус два, гололёд!

— Мам, мне сорок два года. Я в шапке.

— Ну и что, что сорок два? Для меня ты хоть в шестьдесят будешь ребёнком. Отец в твоём возрасте тоже форсил без шарфа — теперь горло хроническое. Ноги не промочил?

— Нет, мам.

— Масло сливочное купил? В газете писали — фальсификат, ты бери только проверенное…

— Купил, мам. Всё купил.

 Пауза. Долгая. И в этой паузе — вся моя жизнь. Все эти годы. Мои разбитые в начальной школе коленки. Мой выпускной костюм — с чужого плеча, потому что своего не было. Моя первая несчастная любовь — девочка с параллельного, звали её… как её звали?.. Оля. Оля её звали. Мои редкие приезды на майские. Когда я сижу у них на кухне, в этой хрущёвке, смотрю на её постаревшие узловатые пальцы — и не знаю, о чём говорить. Дольше десяти минут — не знаю. Потому что моя жизнь для неё — это тёмный лес. Из непонятных слов. «Дедлайн», «эйчар», «брендбук». А её жизнь для меня — это каталог болезней соседок и цены на семенной картофель.

 И вот она молчит. Долго. Слышно, как у неё на кухне капает вода из крана. У них тоже, значит, капает. И у меня. У всех капает.

 — Ты приедешь на выходные? — тихо спрашивает.

 В голосе — нет упрека. Совсем нет. Только надежда. Смиренная такая. Как у собаки, которая много раз ждала и не дождалась.

 — Мам… В эти — никак. В эти — проект. Давай через одни? Я точно. Точно приеду. Торт привезу. Тот, песочный. Который ты любишь.

— Хорошо, сынок. Работай. Не болей. Мы с отцом за тебя молимся. Каждый день. Шапку не снимай.

 И вешает трубку.

 А я стою на этой лестнице. Смотрю в засиженное мухами окно. На серые коробки чужих домов. И чувствую себя — ну, честно — последней тварью. Достаю сигарету. Щёлкаю зажигалкой. Затягиваюсь. Обжигаю пальцы. И думаю — точно. В следующие выходные. Обязательно. Хоть камни с неба. Поеду.

 А внутри — трезвый холодный голос:

Не поедешь. Опять найдёшь причину.