Глава 6. Брошенные дети

Следующий день прошел как в густом, вязком тумане. Мы проснулись вместе, я приготовила завтрак, а он принес мне мой любимый энергетик — маленькая деталь, говорящая о том, что он всё еще помнит мои привычки. Мы валялись на диване, смотря прохождение «Детройта», и на несколько часов показалось, что никакой Варшавы не существует. Есть только мы.

Но время вышло. Я поехала домой.

Дорога, которая раньше дарила спокойствие, теперь обжигала тоской. Я не понимала, что со мной происходит: буквально вчера я искренне ненавидела его, не желала даже видеть, а сегодня внутри выла невыносимая ломка от отсутствия его прикосновений.

Я надела наушники, погружаясь в музыку, и открыла заметки в телефоне. Мысли вернулись к нашему вчерашнему разговору.

— А как мама? — спросил он. — Намного лучше, но…

Это «но» вскрыло старые шрамы. Я вспомнила момент, когда он был далеко, а я в очередной раз оказалась под ударом. Мама пришла домой в пьяном угаре. Орала, выводила на эмоции, методично уничтожая остатки моего спокойствия.

Я привыкла к этому с детства. Манипуляции, попытки суицида, избиения — это был мой привычный ландшафт. Обычно я просто сбегала, но в тот раз идти было не к кому. Я сидела на лавке под проливным ливнем, надеясь, что она скоро уснет. Ко мне прибился маленький серый котенок. Не знаю, кто кого грел в ту ночь, но мы были двумя одиночествами в пустом мире.

Я чувствовала себя абсолютно ненужной.

Писать Анаэлю спустя годы молчания? Глупо. Писать его сестре, которая была в положении и игнорировала меня больше года? Нельзя. Или писать ему… Отцу?

В слезах, глядя на тусклый свет фонарей, я молила Бога просто забрать меня. Не мучить больше. Я продрогла до костей, промокшая насквозь, и только под утро вернулась в тихую квартиру, чтобы забыться сном.

Я опустила телефон. От одной мысли об отце стало тяжело дышать.

Мой отец не был героем. Имея кучу детей в законном браке, он завел роман на стороне — классический сюжет для советского кино, но без хэппи-энда. Когда появилась я, он решил, что ответственность — это не про него. Мы с мамой остались одни.

Я помню, как годами умоляла маму познакомить нас. Это случилось, когда мне было семь. Меня травили в лагере: воровали вещи, избивали, и я молила, чтобы меня забрали. Спустя две недели за мной приехала машина. На переднем сиденье была мама, а за рулем — мужчина. Его лицо расплывалось, но я четко запомнила карие глаза и пухлые губы.

Они расспрашивали о моем самочувствии, а потом раздался этот голос — резкий, как удар стекла об кафель: — Я твой папа.

В ушах зазвенело. Непонимание, shock, тошнота. — Останови машину, — выдохнула я.

Я не знала, радоваться мне или бежать. Но в тот момент я четко осознала: я не вещь. Меня нельзя оставить на семь лет на полке, а потом просто «надеть», когда станет скучно. Это была наша первая встреча. И она задала ритм всей моей жизни: вечный поиск защиты у тех, кто склонен уходить.

«Сценарий моей жизни был написан задолго до нашей встречи с Анаэлем. Мне всё еще семь лет, и я всё еще стою на пороге того лагеря, ожидая, пока меня заберут. Меняются лица, города и перроны, но я просто всю жизнь ищу чью-то ладонь, начисто забыв, что меня научили любить только спины уходящих людей».

Автобус дернулся. Взглянув в окно, я увидела, что подъезжаю к дому. К дому, где меня никто не ждал.

Зайдя в квартиру, я бросила ключи на тумбочку и посмотрела на коробки, которые привезла с собой. И в этот момент я сломалась. Вся та каменная стена, которую я строила годами, превратилась в невесомую пушинку. Мой бронированный жилет, спасавший от внешнего мира, треснул и осыпался к ногам.

Слезы текли ручьем, обжигая щеки. Я не понимала, что со мной: хотелось прямо сейчас схватить телефон, писать ему, молить, унижаться, просить не уезжать, остаться рядом… Но я знала, что Варшава — это его мечта. А я никогда не умела разрушать чужие мечты, даже если они строились на костях моей собственной жизни.

Дрожащими пальцами я вытянула из пачки еще одно письмо. Оно было не таким, как остальные. В нем сквозила странная, почти театральная горечь, за которой пряталась маленькая, брошенная девочка.

Письмо №3 «Наверное, это судьба — по лезвию ходить всегда, усердно забывать тебя. При встрече влюбленными глазами покрывать, а ночами твой голос томный вспоминать. Я б душу отдала, чтобы показать себя другую, настоящую. Но вот печаль — ведь я могу рассказывать это лишь листку бумаги. Для вас вы мне и вовсе не любим, а я всего-то сердцу приказала помолчать. Когда-то я гордо утверждала, что счастлива я буду, если вы счастливы будете. Извольте забрать свои слова обратно. Я слишком много настрадалась. Старалась делать хорошо для всех, но есть один подвох: я вовсе позабыла о себе. И вовсе я забыла всю сущность человека. Вот вечер — ты даму успокаиваешь, поддержкой обливаешь, а потом всего-то через день она любимого твоего охмуряет. И нет, я не ревнива, мне грубо плевать. Я пишу это лишь самой себе. Ведь времени у вас совсем-то мало, чтоб мной интересоваться. С любовью, твой человек.»

Я перечитала последние строки. «Твой человек». Как часто я называла себя так, даже когда он был с другими, даже когда он смотрел сквозь меня.

Сил на ноутбук или работу не осталось. Я оттолкнула технику подальше и рухнула на кровать, проваливаясь в тяжелый, душный сон. Перед глазами всё еще стояли его карие глаза, а кожа до сих пор горела, сохраняя фантомное тепло его прикосновений. Я засыпала, зная, что завтра проснусь в мире, где обратный отсчет до его вылета уже запущен.

«Мы всю жизнь ищем спасителей в тех, кто умеет только оставлять. Потому что брошенные дети всегда возвращаются на тот самый перрон, где их когда-то забыли».

[ Из архива Акасты. Запись в текстовом редакторе. Файл: «Брошенные дети». Сохранено. ]