Глава 8. 3:40

Глаза жгли слезы, которые я отчаянно пыталась сдерживать. Я пробовала что-то расскавать, шутить, но в голове по кругу, как заезженная пластинка, крутилась только одна фраза: «Я устала».

Депрессия, всё это время стучавшаяся в мои окна, боль от его скорого ухода, посттравматический синдром — я слишком долго была сильной. И теперь, когда он расколол мою броню своим внезапным теплом, я совершенно не понимала, что делать с этими осколками.

Перепрыгивая через лужи, мы шли по пустому городу. Анаэль закурил, выдохнул дым в сырой воздух и тихо предложил: — Пошли к тебе в подъезд, постоим?

Мы повернули назад. В подъезде он встал у окна, вглядываясь в темноту, а я облокотилась на холодные перила. — Опять идет дождь, — нарушил он тишину. — Он у меня тоже ассоциируется с нами, — ответила я, глядя на капли на стекле.

Сдерживаться стало невыносимо. Когда он подошел и обнял меня, я просто сорвалась. Я плакала навзрыд, вжимаясь в его плечо, стараясь вжаться в него до самых костей, стать с ним одним целым.

— Я прошу тебя, прости за то, что не писал, — его голос дрожал совсем рядом с моим ухом. — За все старые обиды... Спустя время я понял, что люблю тебя. Я был глуп.

Дышать стало физически тяжело. Мир вокруг перевернулся.

— Я приеду, устроюсь и заберу тебя с собой, — продолжал он, и в его голосе была пугающая решимость. — Оплачу билеты, сделаю всё, чтобы ты была рядом. Рядом со мной.

Это траурное, надрывное прощание прервал звонок матери. — Да? — Акаста, ты где? — Я в подъезде с Анаэлем. — Зайдите домой, там ливень начался стеной.

Мы зашли в мою комнату. Он медленно рассматривал мой мир: ноутбук на столике, фигурки персонажей, старые фотографии. Вся комната была буквально усыпана книгами — моими единственными верными друзьями за эти годы.

Он лег на большую кровать, я принесла ему горячий чай. Мы обнимались бесконечно долго, целовались так жадно, будто пытались надышаться друг другом перед погружением в безвоздушное пространство. Я не верила, что это происходит наяву. Казалось, если я разожму пальцы, он просто растворится, и я проснусь в своей пустой реальности.

Но время было беспощадно. Оно не просто шло — оно утекало сквозь пальцы. Три. Две. Одна.

— Мне пора... — выдохнул он. — Я обещал маме, что не приду слишком поздно.

На часах застыли цифры — 3:40.

В ту минуту я ненавидела время. Ненавидела погоду, ненавидела Варшаву, ненавидела всё, что препятствовало нам побыть вместе еще хотя бы пару часов. Мы вышли в коридор. Тишина квартиры казалась оглушительной.

Он притянул меня к себе и поцеловал. В последний раз.

[ Из архива Акасты. Запись в текстовом редакторе. Файл: «3:40». Сохранено. ] 

«На часах застыло три часа и сорок минут утра. Момент, когда иллюзия счастья была настолько осязаемой, что её можно было коснуться губами. Он обещал приехать, забрать меня, купить билеты... Тогда, в промокшей Варшаве, я верила каждому слову. Если бы я только знала, что спустя годы, угасая в пустой комнате, я буду перечитывать свои же архивы и писать в пустоту:

“Я пишу тебе день за днем, разбиваясь в целях приехать. А если… это бессмысленно? А если в этом ты не нуждаешься вовсе? Второй год и десятый год ждать просто чего-то... Больно, да. Сначала ты мне не доверяешь, потом ревнуешь, потом думаешь, что ты мне не нужен, а после забываешься в других. А я стою на месте!”»