Глава 1

Я не помню, когда точно родился.

В улье-5 «Меричного Котла» никто не считал годы так, как их считают в местах, где есть календарь и окна. Там, внизу, время измеряли другими единицами: количеством удачных выходов в пустоши, числом крыс в ловушках, тем, сколько дней у тебя не течёт кровь из носа после очередной радиационной бури. Записей о рождении не вели. Смерти происходили слишком часто, чтобы утруждать себя подобной нежностью к жизни.

Зато я помню запах.

Густой, маслянистый, сладковато-гнилой запах перерабатывающих чанов, где тела крыс и тараканов превращались в питательную кашу серого цвета. В нижних ярусах считалось роскошью есть каждый день. Многие кормились раз в три дня, а то и реже. Каша была теплой, вязкой, безвкусной, если не считать постоянного привкуса железа: в улье железо было везде — в воздухе, в воде, в зубах.

Отец был рейдером. Это значило, что он выходил за пределы улья, туда, где радиация за часы съедает кожу, а за сутки — разум, и возвращался с добычей. Иногда это были консервы Древних — ржавые банки с содержимым, которое ещё можно было есть, если у тебя не было выбора. Иногда — запчасти для генераторов, которые он обменивал на воду. А иногда он приносил мясо. Настоящее мясо.

Не кашу из насекомых, не обрезки сухожилий, не жилистые куски мутировавшей крысы, а красную плоть, которую мы жарили на самодельной горелке и ели молча, потому что во время еды в улье лучше молчать. Я не спрашивал, откуда он берет мясо. В улье не задавали таких вопросов, если не хотели, чтобы вопрос однажды задали тебе.

Тогда я просто радовался. Ребенок, который прожил до очередного утра, радовался любому куску еды. Еда была единственной формой любви, которую ульи могли себе позволить.

Я был другим. Я родился уродом. Даже по меркам «Меричного Котла», где мутации были таким же бытовым явлением, как ржавчина и кашель, я был проблемой. Левая рука была длиннее правой почти на треть. Пальцы искривлены, с лишними суставами, гнулись не так, как должны. Кожа на спине покрывалась твердыми наростами, похожими на чешую: она трескалась и кровоточила, когда я двигался резко. Лицо — половина почти нормальная, другая словно расплавленная: обвисшее веко, искаженная скула. Я не любил смотреться в лужи промышленных стоков. Вода там была густой и чёрной, а отражение в ней выглядело как насмешка.

Дети дразнили меня, потому что дети в улье учились жестокости раньше, чем словам. Взрослые отворачивались, потому что уродство пугает тех, кто боится увидеть себя со стороны. Только отец смотрел на меня без отвращения. Он не был добрым — доброта редко выживает в таких местах, — но он был честным в своей жесткости. Он начал учить меня ножу, как только я смог удержать его в руке.

«Мир жесток к слабым», — говорил он, затачивая лезвие о камень. Говорил так, будто сам мир когда-то сказал это ему, а он просто передавал дальше, как семейную реликвию.

«Если ты не можешь быть притягательным — будь опасным. Если не можешь быть любимым — будь страшным. Так ты выживешь».

Я тренировался каждый день. Резал воздух ржавым клинком, пока ладони не превращались в жёсткую кожу. В тёмных переходах улья, где лампы мигали и шипели, я представлял лица тех, кто смеялся, и представлял, как лезвие входит в них, как легко плоть сдаётся металлу. Но больше всего я мечтал о другом — о чём-то, чего никогда не видел, но что жило во мне, как далёкий огонёк.

О чистом свете солнца. О зелени. О синей воде.

Отец рассказывал истории о Старом Мире — не как ученый и не как проповедник, а как человек, который однажды услышал чужие слова и решил, что они слишком прекрасные, чтобы их забывать. Он говорил о времени, когда океаны были голубыми, трава росла на земле, а не только в гидропонных чанах верхних уровней. Когда небо было не грязно-жёлтым от смога, а ясным, и звёзды сияли так ярко, что их было видно даже из города.

«Почему всё изменилось?» — спрашивал я.

«Потому что люди забыли, как быть людьми», — отвечал отец, глядя куда-то мимо наших стен.

Я не понимал тогда, что он имеет в виду, но запомнил эти слова так же, как запоминают боль. И где-то внутри меня, под слоем грязи и страха, зародилась мысль: может быть, уродство можно вылечить. Может быть, я не навсегда монстр. Может быть, существует мир, в котором я могу быть просто человеком.

Мне было восемь, когда пришли кланы пустыни. Они ворвались в улей на рассвете, когда большинство ещё спало. Я проснулся от криков и от звука, который трудно перепутать: звук металла, входящего в плоть, и звук людей, которые понимают, что крик — это все что у них осталось. Отец уже был на ногах, с мечом в руке. Он толкнул меня к задней стене нашей хибары.

«Прячься, — шипел он. — Не издавай ни звука».

Я не послушался. Не потому что был смелым. Просто мне было восемь, и я хотел увидеть, что происходит. Любопытство в улье — почти смертный грех, но оно растёт там, где нет света, как плесень.

Я выглянул через щель и увидел их. Кланы пустыни были страшнее нас. Их кожа была покрыта струпьями от постоянного облучения, у многих были металлические пластины вместо зубов, вживлённые прямо в челюсти. Глаза — жёлтые, светящиеся в темноте неестественным светом, будто в них горело то, что не гаснет даже после смерти. Они резали всех подряд. Мужчин, стариков. Женщин и детей хватали, связывали, волокли к выходу. Кровь текла по металлическим решёткам пола, стекала вниз, на нижние ярусы, где её пили крысы и те, кто стал хуже крыс.

Отец сражался. Я видел, как он убил троих. Он двигался быстро, как человек, который давно принял, что умрёт, и теперь просто выбирает момент. Потом копьё пронзило ему грудь. Он упал, захрипел, и его глаза встретились с моими. В них не было страха. Только ярость — и разочарование. Что я не сбежал. Что не спасся.

Чуть позже меня схватили. Сильные руки впились в мои плечи, подняли в воздух, как мешок. Я кричал и бился, но мутант, державший меня, засмеялся — гортанно, как зверь. Меня бросили в клетку, сплетённую из ржавой проволоки, где уже сидели другие дети. Десять, может двенадцать. Все плакали, но не я. Я смотрел на тело отца в луже крови и чувствовал, как внутри меня что-то ломается и одновременно твердеет.

Нас увезли в пустоши. В мир радиации, песка и смерти. Годы в клане пустыни превратили меня в зверя — так они сами называли тех, кто выживал достаточно долго, чтобы перестать быть человеком. Мы шли караваном через радиевые степи, где по ночам земля светилась слабым зеленоватым светом, как больная кожа. Радиация въедалась в кровь и вызывала новые мутации. Левая рука стала ещё более деформированной; пальцы частично срослись, превратив её в подобие клешни. Наросты на спине затвердели, покрыв половину туловища костяной бронёй. Веко на искаженной стороне лица окончательно опустилось и чтобы не остаться с одним глазом я прибил себе металлическую пластину к этой части лба.

Еды было мало. Мы дрались за каждый кусок. Я научился бить первым. Бить жестоко. Бить так, чтобы противник больше не вставал. Деформированная рука, которая казалась слабостью, оказалась преимуществом: я мог схватить ею горло и сжать так, что хрящи трещали. Я не гордился этим. Гордость — роскошь тех, кто может позволить себе выбор. Я просто делал то, что нужно, чтобы прожить ещё один день.

Но были моменты затишья. Ночью, когда клан разбивал лагерь и жёг костры из сушёных экскрементов — древесины в пустоши не было, — я доставал свою единственную драгоценность. Книжку. Маленькую потрепанную детскую книжку, сохранившуюся из вещей отца. Страницы пожелтели, многие порвались, но картинки оставались различимы. На них были люди. Нормальные. Без уродств, без костяной брони на спине, без металлических зубов. Они улыбались. У детей были матери. У семей были дома с окнами, через которые лился солнечный свет. Они выглядели счастливыми — и я не знал, существовало ли это на самом деле или было выдумкой.

Но я хотел верить. В пустоши вера была не религией, а, инструментом выживания. Если ты веришь, что существует что-то кроме песка и крови, ты живёшь на день дольше.

Я мечтал о мире, где уродство лечат. О мире, где меня не называют чудовищем. О мире, в котором кто-то может обнять меня, не отворачиваясь от моего лица. Я мечтал о том, что однажды найду лекарство. Объединю людей. Изменю Терру. Сделаю ее такой, как на картинках: светлой, чистой, доброй. Это было детским безумием, и в то же время это было единственным, что удерживало меня от того, чтобы стать просто еще одной костью в песке.

Когда пришли гиганты, мне было, наверное, десять. Может, одиннадцать. Я не вёл счёт. Мы стояли лагерем в развалинах древнего города: обломки зданий торчали из песка, как кости из могилы. Я дремал вполглаза, когда услышал гул — низкий, вибрирующий звук, от которого кости начинают резонировать. Я поднял голову и увидел небо. Оно было чёрным от огромных машин, падающих вниз, окутанных пламенем.

Десантные капсулы. Тогда я не знал их названия. Я просто видел, как они врезаются в землю, поднимая фонтаны песка и обломков, будто сама планета откашливается от чужого вторжения.

А потом из них вышли они. Гиганты в серой броне. Ростом больше двух метров, закованные в металл, тускло блестевший в свете зари. Шлемы без лиц — линзы вместо глаз, вокс-решётки вместо ртов. В руках — оружие, которое в моих глазах выглядело как орудие богов: тяжёлое, громоздкое, украшенное орлами и черепами. Я ещё не знал слова «Астартес», но понял суть сразу. Это ведь были не люди. Это было оружие, сверхи которых делают, когда хотят победить любой ценой.

Клан среагировал мгновенно. Вожди боевых групп заревели команды. Воины схватили копья, топоры, примитивные стрелковые орудия. Некоторые побежали к тайникам в развалинах и вытащили настоящие сокровища — реликвии Тёмной Эры Технологий. Плазменные пушки, покрытые ржавчиной, но всё ещё смертоносные. Волкитные излучатели со вспухшими кабелями. Конверсионные бластеры, мерцающие нездоровым светом.

Клан бросился на гигантов с рёвом, который должен был вселить страх. Гиганты даже не дрогнули. Первый залп болтеров был подобен грому. Линия передовых мутантов разлетелась на куски. Я видел, как воин в трёх метрах от меня взорвался изнутри: масс-реактивный снаряд пробил грудь и сдетонировал, превратив сердце в красный туман. Внутренности разлетелись во все стороны, окропив меня кровью и осколками костей. Я упал на землю, вжался в песок, пытаясь стать невидимым — не потому что был трусом, а потому что любой разумный организм в такой момент пытается исчезнуть. Я видел как они действуют - ни единого движения лишнего, синхронно, всегда точно в цель. Это были Боги сошедшие с небес покарать наше племя.

Но затем ударило древнее оружие клана. Плазменный заряд попал в одного из гигантов. Его броня раскалилась, расплавилась. Гигант закричал — нечеловеческий звук, сломанный вокс-решёткой, — и рухнул дымящимся. Волкитный луч прошил другого, как нож масло. Конверсионный разряд превратил третьего в облако распадающейся материи.

Казалось нас было гораздо больше, но оказалось, что их было достаточно. Они перегруппировались с пугающей точностью. Один выкрикнул команду — голос, полный власти, — и серые фигуры разделились на группы. Одни подавляли огонь древних реликтов, не давая прицелиться. Другие рвались вперёд. Болтеры ревели, превращая воинов клана в фонтаны мяса.

Те, кто пытался биться вблизи, умирали ещё быстрее. Один гигант схватил мутанта голыми руками, поднял над головой и разорвал пополам. Позвоночник хрустнул, как сухая ветка. Кровь потекла водопадом. Другой активировал цепной меч — вращающиеся зубья вгрызались в плоть со звуком, который не забывают. Влажный, хрустящий звук разделываемого мяса. Он прошелся по толпе, как фермер по пшенице. Конечности отлетали, головы катились по песку, кишки разматывались, как верёвки.

Резня длилась меньше десяти минут. Когда всё стихло, я лежал в чужой крови и дрожал так, что зубы стучали о дёсны. Вокруг были трупы — сотни трупов мужчин. Женщины и дети, которых не убили в первые секунды, лежали связанными в стороне. Живыми. Гиганты их не тронули. Тогда я не понимал почему. Позже пойму: им нужны были ресурсы для государства, которое строится из тел.

Один из гигантов подошёл ко мне. Его шаги были тяжелыми; сабатоны вминали песок и давили кости. Он остановился, глядя сверху вниз. Я видел свое искаженное отражение в красных линзах. Вокс-решётка щелкнула.

— Этот жив.

Он протянул руку — огромную, закованную в серый керамит, испачканную кровью. Я почему-то не испугался. Смерть казалась избавлением от жизни, которую я вёл. Но вместо смерти он сказал:

— Ты идёшь с нами.

Нас было больше сотни — женщины и дети клана, те, кого гиганты сочли полезными. Мужчин уничтожили до последнего. Их тела даже не сжигали: оставили гнить на солнце, как мусор. Нас погрузили в огромные летающие машины. Внутри пахло маслом, металлом и чем-то кислым. Мы сидели, прижавшись друг к другу, не плакали — слёзы у многих закончились ещё до этого боя.

Машина поднялась в воздух. Я прижался к иллюминатору и смотрел, как земля уходит вниз. Радиевые степи расстилались бесконечным морем мертвого песка. Место, где я провел годы, превращаясь из ребенка в зверя. Я не жалел, что покидаю его. Я жалел только об одном: что отца не было рядом, когда мы вынырнули из черных облаков и я впервые увидел небо.

Полёт длился часы. Может, дни. Я потерял счёт времени. Мы почти не ели, только пили воду из металлических фляг, которые нам дали. Вода была чистой — невероятно чистой. Без привкуса ржавчины, без горечи радиации. Я пил её медленно, боясь, что это сон, и что проснусь снова в песке.

Когда мы прибыли в пункт назначения и рампа опустилась, в меня ударил незнакомый запах — запах чистоты и химии. И я увидел город. Настоящий город, а не заполнившие всю Терру руины. Высокие здания стояли ровными рядами. Улицы были вымощены чем-то гладким. По ним ходили люди — тысячи людей в простой, но чистой одежде. Они разговаривали друг с другом, не оглядываясь на каждую тень, не прижимая нож к бедру. Самое главное — они были здоровы.

Не все. У кого-то были шрамы, протезы, следы ранений — война не уходит из тела сразу. Но большинство выглядели нормально. Как люди на картинках в моей книжке. У меня затряслись колени. Я не мог поверить, что это существует на той же Терре, где я вырос.

Нас отвели в большое здание из белого камня и стали. Там пахло чистотой и лекарствами. Люди в белых халатах осматривали каждого: брали кровь, проверяли уровень облучения, записывали данные на светящихся планшетах. Когда подошла моя очередь, пожилой врач с седыми волосами посмотрела на меня и улыбнулся. Улыбнулся мне. Монстру. Уроду. Мальчику, которого всю жизнь учили, что он заслуживает только страха.

— Не бойся, — сказал он мягко. — Мы попробуем помочь.

Эти слова не были обещанием утопии. Они были просто человеческими — и именно поэтому они прозвучали как чудо.

Лечение заняло месяцы. Мне удаляли часть наростов, выправляли кости, вживляли синтетические элементы, вытягивали из крови то, что могло вытянуться. Лицо восстановить полностью не смогли — чудес не бывает — но провисшее веко подняли, скулу выровняли. Я всё ещё не был красив, и это, возможно, спасло меня от новой формы гордыни. Но я перестал быть чудовищем — по крайней мере, внешне.

В те месяцы я узнал правду.

Об Императоре. О Великом Объединении Терры. О мечте построить государство, где каждый будет защищён, накормлен, излечен. Где дети не будут умирать в подземельях ульев. Где мутации можно лечить. Где свет солнца станет чище.

Я видел, как лечили других. Видел, как они полнели, как становились здоровыми, как впервые в жизни улыбались. И во мне родилась надежда — жгучая, всепоглощающая. Я хотел идти за Императором. Хотел быть частью этой мечты. Хотел, чтобы картинки из детской книжки стали реальностью не только здесь, в столице, но везде — по всей Терре, а если мечта действительно велика, то и дальше.

Иногда я не могу отличить, где заканчиваются мои воспоминания и начинается гипнограмма. Индоктринация смягчила острые углы, заполнила провалы, подкрутила смысл. Возможно, моя вера во многом вложена. Но разве это важно? Вера — это тоже оружие, если её правильно направить.

Мечта во мне была сильна. Я чувствовал её даже тогда, когда жажда пыталась поглотить меня. Ради этой мечты я терпел годы обучения и бесчеловечные эксперименты по внедрению имплантатов. Ради неё я стал тем, кем стал. Ради неё я был готов убить любого, кто встанет на пути.

Я открыл глаза — и прошлое исчезло, как исчезает сон, когда ударяет вибрация.

Надо мной был металлический потолок десантного отсека аэро транспорта. Тусклые лампы отбрасывали жёлтый свет на серые стены. Моё зрение, усиленное имплантами, превращало тени в четкие контуры: я видел каждую заклепку, каждую царапину. Вибрация двигателей отдавалась в костях — не неприятно, скорее успокаивающе. Моё тело было создано для войны. Даже дискомфорт полёта ощущался как естественное состояние.

Я сидел на жёстком кресле, пристегнутый магнитными зажимами. Броня Mark II плотно обхватывала тело, как вторая кожа. Я был крупнее большинства. Почти три метра роста, масса — ближе к трем сотням килограммов, не считая брони. Я знал, что это ненормально даже для Астартес. Я был аномалией, вырезанной из человеческого материала, перекованной чужими руками, а потом отправленной туда, где аномалии востребованы.

Справа сидели мои братья — пятеро новобранцев, таких же свежих, как и я. Шлемы опущены, лица скрыты. Мы почти не говорили. Мы и не должны были говорить много — связь между нами ощущалась не словами. Странная, плотная близость, будто внутри крови было что-то общее, что узнаёт себя в других. Не дружба. Не любовь. Скорее уверенность стаи, что рядом — свои.

Напротив сидели люди. Солдаты Имперской Армии в тёмно-зелёной форме. Двадцать человек, лазганы между коленями, ремни затянуты слишком туго. Они смотрели на нас с тем выражением, которое я видел раньше у пленников, когда кланы пустыни решали, кого убить первым. Только здесь страх был смешан с надеждой. Они надеялись, что мы их защитим. И боялись, что мы можем сделать с ними всё, что угодно.

Один из них — молодой, едва старше двадцати — не мог отвести взгляд от меня. Его руки дрожали. Я видел, как он сглатывает, как пот выступает на лбу, несмотря на прохладный воздух отсека. Я посмотрел на него через линзы шлема — и почувствовал, как внутри меня разгорается пламя.

Жажда.

После моего становления Астартес мир стал хрупким, словно сделанным из стекла. Я видел его иначе — не глазами человека, а глазами хищника. Сейчас я мог бы протянуть руку. Я мог бы схватить этого солдата за горло и сжать. Чуть-чуть. Услышать хруст. Почувствовать, как тонкая человеческая жизнь сдаётся под пальцами. Разорвать. Одним движением. Кровь — тёплая, красная — ударила бы по металлу, как по коже. Жажда была бы утолена хотя бы на мгновение.

Мысль была настолько ясной, что пугала не сама жестокость, а ее простота. И тогда в голове вспыхнула другая мысль, выжженная инструкторами так глубоко в душе, что она иногда звучала как мой собственный голос.

Я — воин Императора.

Я сжал кулаки. Серво-приводы в перчатках тихо взвыли от усилия. Я дышал глубоко, медленно, заставляя тело гасить химический пожар. Этот солдат — не враг. Он служит той же мечте, что и я. Он заслуживает защиты, а не смерти от моих рук.

Кровавый туман отступил, но не исчез. Жажда никогда не уходит. Она просто прячется, как зверь в тени, и ждет, когда ты ослабнешь.

Я отвел взгляд от солдата и посмотрел в иллюминатор. Там, за бронированным стеклом, проплывала Терра: мёртвая земля, где почва была стеклом, а воздух — пеплом. Транспорт летел на юго-восток, туда, где когда-то плескался Тихий океан. Теперь там была Радиевая Пустошь — бесконечные километры кратеров, стеклянного песка и бурь. Именно там Девятый Легион вел войну с тем, что должно было давно умереть, очищая наш дом.

Снижение началось резко. Магнитные зажимы впились в броню. Люди напротив побледнели; кто-то судорожно схватился за ремни. Мы, Астартес, почти не шелохнулись. Удар о землю был жестким. Затем — тишина, только шипение гидравлики и гул остывающих реакторов. Рампа опустилась с металлическим скрежетом. Свет ударил в глаза — даже сквозь линзы. Я вдохнул запах озона, горелой земли и гнили.

Лагерь роты располагался у кратера древнего атомного удара. Края кратера были оплавлены, превращены в стеклянные пики, словно зубы в пасти мертвого зверя. Тут стояли временные укрепления: железобетонные бункеры, палатки, ящики с боеприпасами, сложенные без любви к порядку. Повсюду была кровь. Старая, засохшая на стенах. Свежая — между ящиками. Части тел валялись там, где их бросили. Вороньё кружило над лагерем, каркая так, будто знало расписание следующей бойни.

И среди этого двигались они — Девятый Легион. Они не походили на благородные изображения из залов индоктринации. Их броня Mark I была покрыта вмятинами и ожогами. Керамит местами треснул, обнажая тёмную подложку. Многие носили трофеи: черепа на цепях, шкуры мутантов вместо плащей. На одном я увидел ожерелье из пальцев. Они не маршировали. Они бродили, как стая: сбивались в группы, рычали друг на друга, толкались. Иногда дрались — коротко и яростно. Субординация кажется существовала, но как будто выглядела как тонкая нить, натянутая над пропастью.

К нам подошёл сержант. На левом наплечнике — знак в виде кровавой ладони, грубо нанесённый поверх старых следов. Он остановился в двух метрах, сдвинул шлем назад. Лицо под ним было прекрасным — пугающе прекрасным, будто генетика пыталась вылепить из чудовища статую. Высокие скулы, ровный нос, волевой подбородок. Но глаза были пустыми. Мертвыми. Как у человека, который слишком часто видел, что внутри смертных тел.

— Новобранцы, — сказал он хрипло. — Шесть свежих щенков. Чудесно. — он немного тянул эти слова, скалясь в странной ухмылке — Ворх, сержант десятого отделения.

Его взгляд задержался на мне. Он поднял глаза выше, выше — и едва заметно расширил зрачки.

— И один из вас чертовски большой. Снимите шлемы. Хочу видеть, с кем мне работать.

Мы повиновались. Шлемы поднялись, щёлкнули замки.

— Демоны — выдохнул он, обходя меня по кругу — Что, во имя Императора, они там сделали? В тебе сколько, метра три? Чем тебя там кормили, парень? Комбикормом? Имя! — резко рявкнул Ворх.

— Александр Род, — ответил я. Мой голос без вокса прозвучал не так ровно, как я ожидал. Волнение?

— Род… — он повторил имя, словно пробовал на вкус. — Ладно. Идёте за мной.

Мы пошли за ним вглубь лагеря. Люди из Армии остались у транспорта, разгружать припасы. Я видел, как они с облегчением отвернулись от нас. Ворх вёл нас мимо бункеров, где Астартес сидели в полной броне — они почти не снимали. Некоторые спали, прислонившись к стенам, шлемы откинуты назад, но доспехи оставались застегнутыми. Постоянная готовность.

Другие чистили оружие: болтеры, плазменные установки, волкитные излучатели — древние и капризные, но смертоносные. Я видел трофеи Тёмной Эры: странные излучатели с рунами, старые батареи, которые светились так, будто внутри них горит неправильный огонь.

Один воин сидел отдельно и ел мясо руками. Сырым. Кровь текла по подбородку и капала на керамит. Я присмотрелся — это была рука. Человеческая? Нет, слишком плотная и крупная. Рука Астартес? Он пожирал павшего брата?

Я знал об омофагии из индоктринации: стандартный имплант, память в крови. Но одно дело знать слова, другое — видеть, как они становятся действием. У меня внутри что-то дрогнуло, и дрожь эта была не от отвращения, а от опасного понимания: часть меня могла бы захотеть того же.

— Добро пожаловать в первую роту второй гранд роты девятого легиона, — Ворх махнул рукой вокруг. — Мы те, кого бросают туда, куда другие не суются. Мы не играем в благородство, мы просто делаем свою работу.

Он остановился у большого бункера, над входом в который висел гордый орел Раптор Империалис — символ Империума, но странно изуродованный: будто кто то дорисовал крылья кровью.

— Капитан Иштван Гул внутри. Он захочет на вас посмотреть. Постарайтесь не обосраться.

Внутри было темно. Несколько тусклых ламп отбрасывали длинные тени. Но для меня тьма была почти как сумерки: импланты вычерчивали детали. В дальнем конце стоял стол — грубо сколоченный из металлолома, — на нём карты, проекторы, отметки на стенах. За столом стоял капитан нашей роты.

Даже без шлема он был огромен. Больше большинства Астартес, но меньше меня. Его волосы были цвета засохшей крови. Лицо — совершенство, которое могло бы принадлежать статуе, если бы статуи умели убивать. Глаза — янтарные, будто внутри тлеют угли. Он посмотрел на нас — и я почувствовал, как в груди отзывается жажда хищника. Захотелось наброситься на него и доказать, кто здесь настоящий Альфа.

Капитан молчал пару секунд изучая нас. Потом сказал:

— Новобранцы. Вы пришли в Первую роту — он выделил это слово — в удобное время, если вам нравится умирать. Мы работаем по нескольким очагам, и один из них, — он слегка скривил губы, как человек, которому надоело повторять очевидное, — особенно неприятен.

Он шагнул ближе, и каждый его шаг отдавался эхом в стенах. Остановился напротив меня, поднял взгляд.

— Здоровенный. Будешь нашим пулеуловителем.

— Служу Императору, капитан, — ответил я. Слова вылетели автоматически. Однако внутри все горело. Он насмехается надо мной?

Он чуть заметно усмехнулся — не насмешкой, но скорее усталостью.

— Императору служат все, кто ещё жив. Вопрос, на сколько тебя хватит. У нас нет танков, а у тебя масса и сила. Возьмёшь тяжёлое вооружение и будешь нашим щитом. Привыкай, с таким ростом тебя всегда будут пытаться убить первым.

Он отступил, вернулся к столу, и голос его стал сухим, рабочим.

— Большинство потерь в бою - новобранцы. Это статистика. Кто выживает — тот учится у павших. Кто не учится — тот становится кормом. Те, кто выдержит, станут братьями. Те, кто не выдержит, будут съедены.

Ворх фыркнул, будто капитан сказал что-то забавное. Но в комнате никто не смеялся.

— Ворх, — продолжил капитан, — они твои, подготовь их. Через три часа, на закате, выдвигаемся. — Он отошел к карте, на которой была пометка “объект «Утар»”. — Техно-варварский узел в горной впадине. Правый фланг будет твоим. Этого здоровяка шли первым и выдай ему что нибудь потяжелее.

— Слушаюсь, капитан, — ответил Ворх.

Мы вышли наружу. Солнце постепенно клонилось к закату, окрашивая небо в цвета крови. Лагерь оживал: воины поднимались, проверяли оружие, затягивали ремни, замыкали застёжки. Готовились к резне, как к ремеслу.

Ворх привёл нас к группе, сидевшей у костра. Они жарили мясо на вертеле. Запах был слишком знакомым. Слишком человеческим. Один поднял голову. Его лицо было изуродовано шрамом от виска до подбородка. Он облизнул губы.

— Новички, — сказал он с усмешкой. — Свеженькие. Интересно, кто из них доживёт до рассвета?

Он посмотрел на меня, и его улыбка стала шире.

— О, Император. Вот это гигант. Все вылезают из женщин, а ты из слона?

Другой, чистивший цепной меч, рассмеялся.

— Ставлю на переростка. Его свиную тушку поджарят как только высадимся.

Они говорили обо мне так, будто я не стоял рядом. Ярость наконец нашла выход. Быстрый шаг вперед и удар ногой прямо в лицо шрамированного. Несмотря на мою скорость, он сумел уклониться, уйдя перекатом прямо из той позы, в которой сидел.

Однако встать в стойку он не успел и мой кулак нашел его. Бил я его не из удобного положения, потому не смог вложить всю мощь мышц и серво приводов, однако даже этого хватило, чтобы мой “брат” согнулся от боли.

В этот момент мне в колено влетел отличный удар второго Астартес. Я выдержал, однако замешкался, вынужденный отступить назад. Избегания окружения не позволило атаковать. Второй удивительно умело и быстро сблизился, а затем взяв в захват бросил меня вниз.

Мы упали вместе и здесь я реализовал свою скорость и силу по полной, взяв в захват его руку. Дернул, он не поддался. Ударил ногой. Его локоть впечатался мне в лицо. Второй рывок и вот он уже подо мной. Нужно лишь надавать вбок и вверх и я его убью. В этот самый момент мне в лицо влетел керамитовый сапог первого урода. Меня отбросило назад и мы оказались в изначальных позициях - все на ногах и в стойках.

Они говорили обо мне так, будто меня здесь не было.

Ярость нашла выход быстрее, чем успела созреть мысль. Шаг вперёд, разворот бедра, вес — полностью на переднюю ногу. Сервоприводы бедра взвыли, отдавая накопленный импульс в голень: удар прямым в лицо шрамированного пришёл оттуда, откуда его не ждали — снизу, с уровня сидящего человека, а не поднявшегося бойца.

Он не должен был успеть. Обычный человек не успел бы. Но шрамированный ушёл перекатом прямо из позы, в которой сидел: плечо, лопатка, бедро — единая линия, тело свернулось и тут же развернулось уже в полутора метрах в стороне, раньше, чем мой сапог рассёк пустой воздух. Однако полностью встать в стойку он всё же не успел. Мой кулак нашёл его первым. Бил я из неудобного положения — корпус ещё продолжал разворот после промаха, вес шёл не через бедро, а через плечо, и доспех едва успевал компенсировать несогласованность рывка. Полной мощи не вышло. Но и того, что вышло — армированного костяка, разогнанной мышечной массы, — хватило, чтобы «брат» согнулся пополам с сухим хрипом выбитого из лёгких воздуха.

В голове провернулась короткая, злая радость. Хватило её на долю секунды.

Второе сердце сбилось с ритма и снова поймало такт — чаще, злее. В кровь толчком ушла печёночная взвесь: горячая, металлическая на вкус где-то в глубине горла. Периферийное зрение вспыхнуло — подсознание считало движение сбоку раньше, чем я успел развернуть голову.

Опоздал.

Удар второго пришёлся в колено. Точный, без замаха, короткий хлёст голенью. Кость ответила гулкой вибрацией, прошедшей вверх до самого таза. Я устоял, ногу не потерял, но замешкался на четверть удара. Этой четверти хватило. Второй сблизился так, что я не успел выстроить дистанцию, поймал меня в захват: рука через плечо, бедро клином под мой центр тяжести и швырнул вниз.

Пол ударил в спину. Пыль. Керамит заскрежетал о керамит.

Здесь я не медлил.

Рука его — в захват. Рывок на излом. Не поддался: уперся на голой воле, так как я явно был сильнее. Тогда — удар ногой из положения лежа, в рёбра, коротко, без замаха, сбить дыхание. Его локоть в ответ впечатался мне в скулу — белая вспышка в глазах. Неважно. Второй рывок — и вот он уже подо мной, рука вывернута, плечо на грани выхода из сустава.

Ещё немного. Довернуть и рука уйдёт из сустава.

Керамитовый сапог шрамированного впечатался мне в лицо сбоку. Я не видел его, не слышал шагов, но почувствовал, когда стало уже слишком поздно.

Меня отбросило. Мир качнулся и снова собрался в фокус. Мы стояли все трое там же, откуда начали.

Тишина между нами была короткой, но плотной, как перед грозой. Дыхание шрамированного было рваным, на полтакта короче, чем должно быть. Второй стоял ровно, но левая нога чуть выдвинута вперёд, вес на пятке, та же стойка, из которой он бросал меня минуту назад.

Время текло гуще, чем должно было. Адреналин и боевые гормоны, которые выбрасывала в кровь растревоженная печень, растягивали каждую долю секунды — лишний удар мысли на каждый удар противника.

Я знал уже две вещи и этого хватало.

Качнулся на правую ногу по которой уже прилетело. Позволил себе на четверть мгновения дольше держать вес не там, где нужно, приглашая к атаке.

Второй пошёл на бросок. То же движение. Та же рука через плечо, то же бедро, идущее под мой центр тяжести. На этот раз я не ждал захвата, а шагнул навстречу вместо того, чтобы отступить, и развернул бёдра против часовой стрелки, вложив в разворот не только собственную силу, но и его инерцию, помноженную на массу керамита и мышц. Сервоприводы взвыли на пределе, отдавая крутящий момент в бросок через бедро — его бросок, возвращённый ему же.

Пол снова принял удар, но в этот раз сверху был я.

Шрамированный уже двигался. Рывком, коротким и злым, кулак метил мне в висок сбоку, туда, где только хрящ уха и кость черепа. Развернуться корпусом я не успевал. Что делать я не знал, но сработали инстинкты. Не отпуская захваченную руку второго, я использовал его тело как опору: качнулся назад на пятке зажатого локтя, точно на вертлюге, и вынес корпус из траектории удара — на расстояние чуть больше ладони. Кулак прошёл мимо виска. Я почувствовал сорванный им поток воздуха, горячий, пахнущий озоном перегретой мышечной ткани.

Инерция шрамированного, не найдя цели, пронесла его дальше, чем он рассчитывал. Этого хватило.

Свободной рукой я поймал его запястье в тот момент, когда оно ещё продолжало движение, довернул против сустава и потянул вниз и на себя. Ноги шрамированного потеряли пол. Он рухнул рядом со вторым — почти синхронно, будто отрепетировано, хотя ни один из нас этого не планировал.

На долю секунды вокруг как то стало на удивление тихо. Только вой техники вдали, да наше рваное дыхание.

Я стоял над ними. Колено — на лопатке второго. Рука шрамированного — всё ещё в моей..

Ворх, увидев достаточно, рявкнул:

— Смирно, блять! Подняли свои жопы и выстроились! Заткнулись и слушайте, десятое, мать его, отделение. Новобранцы! Вы теперь часть его. Учитесь быстро или умрёте. Всё просто.

Он указал на каждого.

— Кулл. Ближний бой. На ближней дистанции он очень хорош.

Кулл кивнул и мрачно улыбнулся. Он стоял чуть в стороне, а на поясе его висел внушительного размера цепной топор.

— Рейн. Стрелок. Если он смотрит в прицел, кто-то уже мёртв, просто не в кусре.

Рейн не поднял головы. Он возился с волкитным оружием так нежно, как будто чистил семейную реликвию.

— Гаст. Подрывник. Если надо сделать дыру в мире — это к нему.

Гаст хмыкнул и утер кровь с лица. Это был тот, которого я атаковал первым.

— Гаусс. Поддержка. — Он указал на второго моего противника.

Затем Ворх повернулся ко мне.

— Род. Будешь со мной в паре. Гаус, отведешь его к Виссариону, капитан приказал взять из резерва роты что нибудь потяжелее. Остальные…

Гаусс скривился от слов сержанта, но все же махнул мне головой, указав следовать за ним.

Я кивнул, и в этот момент понял, что все это не в целях унизить меня, а простая попытка понять, что я из себя представляю, и как меня лучше использовать в бою. Вероятно остальных новобранцев ждет тоже самое.

Чёрное дно бывшего Тихого океана хрустело под гусеницами тягачей — солью и окаменевшим илом, будто кто-то ломал разом сотни тонких панцирей. Инженерные роты уже выровняли солёную корку, проложили магистрали из прессованного шлака, натянули над штабными модулями силовые купола — и там, под ними, воздух был на пару градусов теплее и отдавал озоном пополам с машинным маслом. Лагерь вырос за неделю, будто вырезанный из стали городок: ряды палаток из теплоотражающей ткани, стоянки бронетехники, тонкие иглы ретрансляторных антенн, торчащие из чёрной земли. Ни знамён, ни геральдики. Только цифры — выжженные на бортах машин, набитые чёрной краской по трафарету на наплечных пластинах.

Гаусс шёл впереди. Его Mark I поскрипывал на каждом шагу — старый доспех, привыкший ворчать при ходьбе, как старик с больными коленями. Рядом, пригибаясь, чтобы не зацепить провода подсветки, шёл я. Около трех метров роста в свежей, но сильно переделанной брони Mark II, ещё пахнущей смазкой цеха, а не потом и порохом. Серый свет куполов скользил по пластинам почти зеркально.

Мы прошли мимо легионеров, чистивших гидравлику своих доспехов прямо на солёной земле — детали разложены на промасленной ветоши, запах металла и смазки густой, как в кузне. Ветераны подняли головы. Взгляды задержались на Роде — на росте, на гладких и сверкающих ещё пластинах.

Складские модули стояли в отдельном секторе, под усиленным охлаждением — воздух там резал ноздри морозом, будто вдохнул чистый кислород из баллона. За бронированными створками лежали реликвии Тёмной Эпохи Технологий: оружейные блоки под пломбами, стволы странных не типичных калибров, генераторы силовых щитов из сплавов с забытой формулой. Витрины из бронестекла подёрнулись инеем от стазис-полей, и на каждом ящике — бирка с кодом, будто на кладбищенской плите. Всё разложено с хирургической аккуратностью: стопки, стеллажи, ни пылинки.

У входа, за терминалом, торчал Виссарион. Его доспех не был похож на стандартный Mark I. Вероятно был собран из лучших трофейных деталей и сильно модифицирован, перекрашен в матовый графит, с накладками на плечах и переплетением кабелей, тянущихся неизвестно куда. Пластины утолщены, суставы — на нестандартной гидравлике, а на спине тихо светился голубым компактный реактор, будто там поселился маленький, вечно недовольный светлячок. Вместо левой руки — клешневидная аугментация: четыре сегментированных пальца тёмного металла, умеющих то сжиматься в кулак, то раскрываться широким захватом.

За спиной интенданта, у стеллажей, дежурили трое ветеранов — их доспехи также были не совсем стандартными: перекрашены, с набойками, а на бёдрах у каждого — плазмопистолет. Редкие плазмовые пистолеты, рядовым легионерам не полагающееся, с характерными баллонами-накопителями и мерцающими катодами, будто внутри каждого билось маленькое злое сердце.

— Легионер Гаусс, — Виссарион даже не обернулся, продолжив, что то делать над панелью. — Запрос на тяжёлое вооружение я, конечно, получил, но тут прошел слух о том, что к нам прибыло пополнение из столицы. Свежее мясо упаковали в такие же свежие Mark II — произнёс он так, будто лично был этим оскорблен.

Он повернулся. Оптика на жгуте, заменившая ему правый глаз, скользнула по пластрону Рода сверху вниз, будто сканер по штрихкоду.

— И вот стоит такой экземпляр передо мной, и слухи, выходит, не врали. Гидравлика нового образца. Защита на уровне танковой брони. Ну надо же какой здоровый. Ты не из громовых ли, случаем? Там все такие?

— Рядовой Род, брат девятого легиона — покачал головой Александр.

— Приказ капитана Иштвана Гула, — Гаус шагнул вперёд, перебив меня — Выдать тяжёлое оружие новобранцу. Так что давай не как всегда.

Виссарион усмехнулся, и клешня со стуком легла на край пульта.

— Приказы я уважаю, легионер. Но я интендант, а не курьер с посылками. Хочет Ворх вооружить своего гиганта чем-то стоящим — пусть платит. Два комплекта Mark II. А я взамен дам этому телёнку игрушку, от которой ворота комплекса Урарту разлетятся с одного выстрела.

— Приказы не обсуждаются, — вырвалось у Рода раньше, чем он успел подобрать слова повежливее. Голос вышел ниже, чем он привык слышать от себя, — гулкий, будто со дна бочки.

Виссарион замер на полуслове. Оптика сузилась в узкую щель. А потом лицо его расплылось в кривой, как треснувшее стекло, ухмылке.

— Слышали? — обернулся он к ветеранам. — Щенок тявкает.

Трое заржали — с той особой презрительностью, с какой смеются люди, давно забывшие, что когда-то сами были зелёными. Один, приземистый и широкий, с глазами видевшие слишком многое, отделился от стеллажа.

— «Приказы не обсуждаются», — передразнил он писклявым голосом. — Может, ещё и лапу подашь?

Что-то во мне — то ли гордость, то ли что то еще — вспыхнуло быстрее, чем я успел это обдумать. Ударил первым, не дав ветеранам времени даже додумать шутку до конца.

Кулак впечатался ветерану в лицо сбоку, в височную пластину. Он выдержал, но отлетел метра на два, рухнув на спину, и тут же начал подниматься — упрямо, как и положено астартес. Род уже развернулся ко второму.

Тот оказался проворнее — опыт ближнего бля читался в каждом движении, — и зашёл сбоку, пытаясь свалить гиганта подсечкой. Я развернулся быстрее, чем позволяла гидравлика противника, и с удивлением понял: тело слушается его так, будто всю жизнь был этим телом, а не влез в него лишь недавно. Чёрный панцирь под кожей отозвался знакомым уже покалыванием, когда сервоприводы плеча подхватили удар. Плечо врезалось в плечо. Ветеран отшатнулся, взметнув соляную пыль сапогами. Перехватил его предплечье и сжал, почувствовав, как под пальцами хрустит металл, а не кость. Легионер вскрикнул.

Третий ударил сзади — тяжелый сабатон врезался между лопаток, туда, где сходятся сегменты брони. Боль пришла глухая и я потерял равновесие, заваливаясь вперед. Шаг вперед и удар с ноги в лицо почти поднявшемуся первому ветерану все же отправил его в нокаут.

Третий снова пошёл в атаку, но я сумел перехватить его за корпус навешанного сверху доспеха энергоблока, поднял — двести килограммов брони и человека внутри неё, — и швырнул, как мешок с зерном. Ветеран пролетел метра четыре, впечатался в борт складского модуля так, что тот загудел.

Второй пробил мощным лоу киком под коленную чашечку, все же повалив меня на колено, а затем направил мне в лицо свой плазмопистолет. Наши взгляды встретились. Я видел дуло мгновенной смерти направленное в него, но ветеран не увидел в моих ни страха, ни сомнений. Лишь пламя борьбы.

Два сердца гиганта колотились вразнобой, будто ещё не решили, кому из них сейчас быть главным. На пластроне красовалась свежая вмятина — первый шрам новой брони, и, помимо страха и липкой, неприятной вины, где-то на самом дне шевельнулось нелепое, детское: гордость. Первая отметина.

У ветеранов дела шли хуже: трещины на панцирях, один баюкал предплечье, другой лежал без сознания.

— Довольно этой возни! — голос Виссариона рассек воздух, как клинок.

В глазах второго Род на секунду увидел одобрение, а затем тот опустил пистолет и отступил на шаг.

Интендант до этой секунды не двигался с места — стоял и смотрел, будто на учениях. Теперь шагнул вперёд, и клешня качнулась в сторону дерущихся, от Рода к ветеранам и обратно.

— Разойтись по местам. Живо! — рявкнул он.

Гаус, всё это время простоявший в стороне, отряхнул с наплечника несуществующую пыль. Он не вмешался ни разу — но кулаки у него были сжаты.

Виссарион подошёл к одному из стеллажей и вбил код на замке. Створки зашипели, однако стазис поля здесь не было. Он вытащил многоствольный болтер, с вращающимися по оси пятью стволами.

— Хотел оружие, щенок? — интендант швырнул болтер Роду. — Получи. Гидравлический привод, воздушное охлаждение и электрический поворотный затвор. Стреляет масс-реактивными болтерными снарядами с бронебойным диамантиевым сердечником, зарядом взрывчатки и блоком твёрдого топлива.

Род удивленно принял оружие. Осмотрел массивный станок с двойной лентой и гидравлическим демпфером отдачи, который сам по себе весил больше, чем стандартный болт-пистолет целиком. Ствол — длиной с руку астартес. Корпус был потерт, в сколах и выщерблинах. Это орудие войны явно применялось по назначению не одно десятилетие. Род никогда не видел ничего более прекрасного.

Даже при всей его силе и новой гидравлике силового доспеха болтер тянул вниз, и левая рука сама легла под ствол, не давая ему клюнуть носом в землю. Приклад упёрся в бедро тяжело, неудобно, будто кто-то решил проверить, насколько крепко приварена его новая рука.

— Тяжеловато, щенок? — усмехнулся Виссарион. — Ничего, приказ выполнен. Иди, новобранец, учись стрелять. Только руку себе с первого выстрела не оторви — жалко будет, такая свежая.

— Боеприпасы? — уточнил Гаусс.

Интендант лишь тихо рассмеялся

— Такого приказа не получал. Хотите по уставу, будет так.

Род не ответил, повернулся и пошёл прочь, таща оружие на плече, как бревно с лесопилки. Гаусс двинулся следом молча, но чуть ближе, чем требовалось, и от этого стало почему-то спокойнее.

На полпути, там, где два купола сходились неплотно, в шве между ними на секунду мелькнуло настоящее небо — не серый свет силового поля, а чёрное, живое, в частых холодных точках звёзд.

Виссарион смотрел им вслед, пока фигуры не растворились в сером свете лагеря между палатками. Потом сплюнул на соль под ногами.

— Потенциал есть, — сказал тот ветеран, что чуть не пристрелил Рода.

— Желание сражаться у нас в генах. Сможет научиться контролировать себя, там и посмотрим — заключил Виссарион.

Закат пришёл быстро. Мы забрались в транспорт. Вокс потрескивал. Капитан Гул говорил спокойно, как человек, который давно перестал считать кровь чем-то личным.

— Первая волна через три минуты.

— Двигаемся под прикрытием техники и артиллерии армии. Мы на правый фланг. Задача — сделать пролом, затем развиваем штурм и двигаемся до их командного состава. Род — впереди. Я с ним. Рейн, замыкающий, работаешь по точкам, что начнут по нам бить. Кулл, идешь за мной. Гаусс - распределяешь секторы стрельбы для новобранцев. Гаст - заряд. Вопросы?

Вопросов не было. Я снова глядел в небо, под которым уже ждала смерть.

Довольно быстро мы добрались до объекта атаки. Это был новый, сделанный из обломков, камней и бетона бастион, зачем то старательно выкрашенный в черный цвет. В нем заправляли выходцы из Урарту, уже павшей империи. Наша задача была проста - добить варваров, отринувших истину Императора.

Земля дрожала от работы артиллерии, в небе авиации пыталась зайти для сброса бомб, однако мощное ПВО противника сумело отразить первую атаку. Я увидел как сразу несколько наших перехватчиков были уничтожены и их осколки начали падение на наступающую армию Императора.

Несмотря на мощь наших орудий, враги огрызались крепко, а силовой барьер мы все еще никак не могли продавить. Им были укутаны верхние части укреплений, позволяя безнаказанно вывести технику на стен и поливать нас градом свинца.

В один момент в нас все же прилетела болванка снаряда и транспортник несколько раз перевернулся. Будь с нами простые солдаты, вероятно уже были бы размазаны о пласталь бронемашины. Но внутри были закованные в силовые доспехи легионеры астартес. И мы принесли с собой ярость Императора на тех, кто отказался склониться.

— Вперед, вперед. Род, на подавление! — заорал Ворх.

Выскочив из транспортника я начал поливать ближайшие стены снарядами, однако это было бесполезно. Мы были далеко и их защищало силовое поле, об которое растекались даже удары крупных калибров орудий армии.

Сержант быстро это понял, и пока враг не сосредоточил по нам огонь скомандовал идти на прорыв. Впереди я увидел ров заполненный не водой, а биомассой. Живая, пульсирующая, заполнившая траншею шириной в пятьдесят метров и глубиной, судя по тепловым всплескам, не меньше двадцати. Вероятно это были неудачные эксперименты: гомункулы, которых не довели до кондиции. Тела, сросшиеся в единый организм, лишённый разума, но сохранивший инстинкт голода. Поверхность шевелилась волнами; щупальца слепых личинок тянулись к небу, чуя вибрацию двигателей.

— Красиво, правда? — прохрипел Ворх в вокс-канале. — Урартцы любят искусство. Особенно из плоти.

Я не ответил. Слова здесь были лишними. Мы сделали рывок вперед, под дымами Гаусса. Ни один смертный не смог бы так быстро преодолеть открытое пространство, сбивая прицел противнику. Несколько секунд и вот я уже влетаю в биомассу рва.

За рвом высилась крепость: стена из чёрного базальта, сплавленного до стеклянной гладкости. Сорок метров. На парапетах — силуэты, не люди, а что-то чудовищное: боевые гомункулы, сшитые из десятков тел, вооружённые реликтами Тёмной Эры. Небо над стеной светилось от трассеров и плазменных разрядов. ПВО было плотным.

Чуть больше полутонны массы ударили по поверхности биомассы. Я провалился по колено, потом по бедро. Живая плоть сомкнулась вокруг ног. Щупальца обвили лодыжки, попытались потянуть вниз. Запах разложения был настолько густым, что даже фильтры шлема не делали его слабым — только более чистым. Биомасса была тёплой, влажной, и в ней чувствовалась кислота.

Я выстрелил вниз.

Болты детонировали внутри живого месива, разрывая его на куски. Чёрная кровь ударила вверх, окропила броню. Щупальца ослабли. Я сделал шаг. Потом ещё. Каждый шаг был борьбой, но я шёл, утопая по пояс, и стрелял. Болтер ревел, превращая ров в кипящий котёл плоти и смерти.

Позади приземлились остальные. Кулл активировал цепной топор. Влажный хруст зубьев не заглушил чавканье. Он рубил биомассу, оставляя дорожку из рваной ткани.

— Не застревайте! — рявкнул Ворх. — Двигаемся

Я вышел на противоположный берег первым. Твёрдая земля под сабатоннами была почти облегчением. Я обернулся. Братья карабкались следом, покрытые слизью и кровью. Один из новобранцев не успел. Биомасса затянула его полностью. Его крик оборвался. Никто не остановился. В Девятом медлительных не оплакивали. Их просто вычеркнули.

Я поднял взгляд на стену. Там уже перевели оружие с неба вниз. Первый плазменный удар взорвал землю передо мной, расплавив камень. Я перекатился в сторону, поднял болтер и открыл огонь. Тяжёлые болты ударяли в амбразуры, взрывая их изнутри. Один гомункул — огромное сшитое существо с четырьмя руками — сорвался со стены и рухнул вниз, дымясь. Мы проникли под щит и теперь могли ответить своим огнем.

— Род, прикрывай! — Гаст бежал к основанию стены, волоча заряд.

Я дал полную очередь вверх, заставляя врага прятаться. Лента опустела. Я сбросил короб, перезаряжая на новую, продолжая работать как машина. Однако этой заминки врагу хватило и мощное излучение буквально испепелило Гаусса.

Гаст прилепил заряд к основанию и побежал назад.

— Всем отойти!

Взрыв прожёг базальт. Появилась дыра, края которой светились красным от жара. За стеной оказался не двор, а тоннель в пещеру. Крепость уходила вглубь, как чертова болезнь.

— Вперёд! — Ворх первым ринулся в пролом.

Я пригнулся и вошел следом. Внутри было темно, но для меня это была не тьма, а серые контуры. Тоннель уходил вглубь. Через несколько десятков метров тоннель расширился и мы попали в пещеру. Навстречу шло движение — много движения. Не хаотичная толпа, а строй.

Первая волна врагов ударила, как цунами. Они были дисциплинированы. В сборной броне, но с оружием: лазганы, автоматы, гранатомёты. Элитные силы техно-варваров. Они действовали как идеальные солдаты.

Я увидел командира. Высокий мутант в доспехе, украшенном эмблемами старых терранских полков. В руке — энергетический меч с голубым мерцанием поля. Он указал на меня, выкрикнул команду. Десять бойцов бросились одновременно, слаженно.

Я выстрелил. Болтер взревел. Первая шеренга взорвалась кровью. Остальные продолжали бежать ко мне. Один прыгнул, целясь мне в шлем энергокопьем. Я ударил его болтером как дубиной — череп лопнул. Другой выстрелил из мельта-пистолета в упор. Луч прожёг керамит у бока. Боль была яркой, ослепляющей.

И вместе с болью внутри что-то откликнулось.

Жар. Пульсация. Рана начала затягиваться. Плоть регенерировала под расплавленным керамитом. Я чувствовал это — неприятно, но почти утешающе. Как подтверждение, что я действительно сделан для этого.

Я схватил старшего мутанта за голову и сжал. Череп лопнул, как плод. Мозг брызнул на перчатки.

И тогда инстинкт сделал то, чему меня учили в теории.

Я поднес руку к решетке шлема, сдвинул её. Рот открылся. Я откусил кусок серого вещества и проглотил. Не ради вкуса — хотя вкус мгновенно ударил в жажду, как искра. Ради информации. Омофагия должна была дать знание.

И дала. Карта развернулась внутри моего сознания: тоннели, ярусы, тайные ходы, вентиляционные шахты, арсеналы, командный центр в сердце горы. Я знал дорогу. Знал слабые места. Знал, что держит эту крепость — и где она треснет.

— Налево, в туннель с красными лампами.

Ворх обернулся на секунду, продолжая стрелять.

— Что?

— Я знаю дорогу. В центр. Слабое место в фундаменте. Северо-восток, пару уровней ниже. Если подорвать — половина крепости рухнет.

Ворх взглянул на меня оценивающе, как будто что то решая.

— Омофагия?

— Да.

Он кивнул, и в его голосе не было ни удивления, ни осуждения. Только практичность.

— Веди.

Мы двинулись глубже. Коридоры становились уже, темнее, влажнее. Враги атаковали волнами. Мы прорубались сквозь них, оставляя ковёр тел. Мой болтер опустел. Я сбросил его и выхватил цепной меч. Затем вырвал из лап падшего врага второй. В моих руках они казались почти лёгкими, но зубья вгрызались в плоть с тем же хрустом, что и прежде.

На втором ярусе стены были покрыты живой тканью — чем-то средним между плесенью и биомассой. Она пульсировала, будто дышала. Из неё торчали лица — фрагменты, глаза, рты. Иногда — руки. Живая стена из неудачных экспериментов, вплавленных в структуру крепости.

Один рот открылся, когда я проходил мимо.

— Помоги… убей… освободи…

Я не остановился. Внутри меня шевельнулась жалость — коротко, почти как судорога. Здесь ей не место.

На третьем ярусе нас встретил еще один гомункул, но такого мы еще не встречали. Пять метров высоты. Шесть рук. В каждой — оружие: волкитный излучатель, плазменный пистолет, энергетический меч, гравитационное устройство, которое пахло древним знанием.

Гравитационное поле ударило первым. Мир исказился. Время будто замедлилось для всех, кто стоял позади меня. Ворх двигался как в патоке. Кулл застыл на полушаге, зубья цепного меча зависли в воздухе.

Гомункул улыбнулся — насколько могла улыбаться морда с тремя ртами.

— Глупцы. Мясо!

Он ударил энергетическим мечом. Я парировал цепным. Клинки встретились с визгом. Поле разрывало зубья, но сердечник держался. Я толкнул его назад, ударил вторым мечом. Зубья вошли в плоть, но неглубоко — под кожей были металлические пластины.

Плазменный шар ударил мне в грудь. Боль вспыхнула так, будто мир стал белым. Броня оплавилась, но сдержала основной удар плазмы. Однако, от боли мой разум дрогнул.

И тогда что-то во мне сломалось.

Не кость. Не орган. Не броня.

Контроль.

Жажда вырвалась наружу, как зверь, которому открыли клетку.

Мир стал красным. Я больше не видел деталей — только тепло живого, яркие пятна жизни на фоне холодной смерти. Мой разум сузился до одной цели: убить. Разорвать. Уничтожить всё, что дышит.

Я бросился на гомункула. Цепные мечи превратились в вихрь. Я рубил, не целясь, не думая. Руки гомункула отлетали одна за другой. Его крики стали музыкой. Он явно был удивлен, как я выжил. Схватив одну из голов я вырвал её, вытягивая позвоночник, как корень. Кровь фонтаном ударила в потолок.

Мне было мало.

Я опустился на колени и начал есть. Не потому что хотел информации. Потому что хотел ЕЕ. Вкус крови был сладким. Плоть — мягкой, податливой. Жажда пела.

«Зверь. Ты зверь», — шептал голос в голове.

Гравитационное поле исчезло. Время вернулось. Я почувствовал, как кто-то смотрит на меня. Поднял голову — Ворх стоял, глядя, и в его взгляде смешались настороженность и понимание. Он видел это раньше. Возможно, видел много раз. Возможно, сам был таким же.

— Род, — сказал он серьезно. — В порядке?

Я поднялся. Вытер кровь с решётки шлема тыльной стороной перчатки и вернул шлем на место.

— Да. Идём.

Мы спускались ниже. Четвёртый ярус. Пятый. Шестой. Враги становились отчаяннее. Коридоры превратились в скотобойни. Кровь текла ручьями, смешивалась с маслом и расплавленным металлом. Я не помню, сколько убил. В какой-то момент счёт перестаёт быть числом и становится ощущением — тяжестью в руках и тёплой липкостью на броне.

Иногда голос мертвого мутанта уже не обвинял. Он подсказывал. Показывал слабые места во вражеских доспехах. Направлял удары. Он стал частью меня — как будто омофагия не просто даёт память, а оставляет тень того, чью плоть ты присвоил.

«Ещё глубже, — шептал он. — Фундамент. Ты почти там».

Мы вышли в огромный зал. Тронный. Потолок терялся в темноте. Стены были покрыты эмблемами древних терранских держав — Урша, Нортафрик, Джермания. Посреди стоял трон из сплавленного металла и костей.

На троне сидел властелин крепости — техноварвар-архитектор, Гелиос, как подсказала мне память крови. Его тело было киборгизированно почти полностью; органической оставалась только голова. Остальное — металл, сервоприводы, реакторы, шрамы сварки. В руках — огромный стальной меч. Не цепной, не энергетический, просто металл, но длиной почти в мой рост и толщиной с руку. Простой инструмент, сделанный монстром.

Он поднялся.

— Серые псы Тирана, — сказал он. Голос резонировал, будто выходил из пустого колокола. — Вы пришли умереть?

Я шагнул вперёд. Цепные мечи в руках были затуплены, покрыты кровью, но работали.

— Нет, — сказал я. — Мы пришли убить.

Он засмеялся. Смех эхом пошёл по залу.

— Попробуйте. — и из других тоннелей на нас хлынули его мутанты.

Он был быстрым — слишком быстрым для своей массы. Меч резал воздух, оставляя искры. Я уворачивался, парировал, атаковал. Удары отдавались в костях. Почти незаметным ударом он располовинил Шато. Затем пал один из новичков, чье имя я так и не узнал. Гелиос ударил мне в плечо. Керамит треснул. Сервоприводы заклинило. Левая рука повисла. Боль была такой, что на секунду мир снова попытался стать красным.

Кул отвлек его и я смог точно ударить с правой. Цепной меч вошёл в его бедро, перерубив гидравлику. Он пошатнулся. Я ударил ещё раз. Зубья завизжали, заклинили, меч развалился от перегрузки. Но мы с Кулом продолжали — кулаками, локтями, головой. Мы упали, катались по полу, сцепившись. Он пытался задавить нас массой и металлом. Мы давили яростью и плотью, которую сделали слишком крепкой.

Я оказался сверху. Схватил его голову обеими руками и начал бить о пол. Раз. Два. Три. Череп треснул. Я продолжал, пока от головы не осталась каша.

Тишина пришла не сразу. Сначала был только мой тяжёлый вдох и стук крови в ушах. Потом я услышал шаги. Мои братья стояли вокруг, закончив с нападавшими мутантами. Они смотрели молча. В их молчании была оценка: выжил ли я как свой, или стал угрозой, полностью утонув в Жажде.

Я поднялся. Руки дрожали — не от усталости, а от того, что жажда всё ещё горела внутри. Она хотела продолжения. Но продолжать было не с кем.

— Род, — Ворх сделал шаг вперёд. — Слабое место. Где?

Я посмотрел на трон. По левую стену от него был лифт вниз. Рядом была решётка. Я сорвал её, заглянул. Шахта уходила вниз, в сердце фундамента.

— Здесь. Вентиляций из лабораторий.

— Гаст, делай.

— Пять минут, — сказал он.

— Отход — приказал Ворх — капитан, заряды заложены, время.

Из динамика сержант раздался сухой голос Гула:

— Принято. Отступайте.

Мы бежали обратно по коридорам, заваленным телами, мимо живых стен, которые шептали проклятия, мимо обломков гомункулов. Выбрались на поверхность за минуту до взрыва.

Крепость рухнула не сразу. Сначала земля задрожала. Затем из недр вырвался огненный столб. Базальтовая стена треснула и пошла вниз. Башни покосились, обрушились внутрь. За полминуты одна из твердынь Урарта стала грудой обломков.

Я стоял на краю рва и смотрел на руины. Жажда всё ещё была во мне. Я держал её, сжимая зубы, как держат ремень, который режет кожу, но не даёт упасть.

Ворх подошёл и положил руку мне на плечо.

— Добро. Ты был не плох.

Я посмотрел на него и сказал то, что болело сильнее любой раны.

— Я поддался зверю внутри, потерял контроль.

Ворх усмехнулся без веселья.

— Добро пожаловать в Девятый Легион, брат. Здесь все мы звери. Вопрос только в том, кого мы пожираем.

Он ушёл. Я остался смотреть на закат. Солнце садилось за руины, окрашивая небо в кровавый цвет, и мне показалось, что сама Терра смеётся над нашими словами о надежде.

Может, он был прав. Может, я действительно чудовище.

Но я был чудовищем Императора. И пока во мне жила мечта — настоящая или вложенная — этого было достаточно.