Глава 2

Захваченная крепость ещё дымилась, когда Девятый Легион начал пожинать плоды победы. Воздух над мёртвым камнем дрожал от жара, а нос улавливал такой знакомый из прошлой жизни запах. Запах стаи, которая заняла логово. Я ощущал это всем телом: организм держал меня на грани боевой готовности, а зверь внутри — на грани голода. Мы пока не возвращались в расположение роты, а разбивали лагерь тут, где только что пролилась кровь.

Подземные туннели, которые мы обрушили, сделали своё дело. Крепость стояла, но её нутро было переломано: провалы в полах, осыпавшиеся арки, перекошенные коридоры, где ещё пахло пылью, взрывчаткой и сгоревшим озоном. Внизу гудели сервиторы — тупые, выносливые машины из плоти и железа — разгребали завалы тяжёлыми манипуляторами. Их резаки визжали по арматуре, их шестерни перемалывали обломки, а вокс-узлы на затылках без конца выдавливали сухие отчёты для тех, кто знал бинарный код.

Имперские солдаты, обычные люди в грязных шинелях и с побелевшими от страха лицами, стаскивали всё ценное на плац в центре. Они работали быстро, потому что рядом стояли мы. Чудовища, страшнее тех, что выводили в подземных лабораториях. Наши серые доспехи стали темно красными от крови и внутренностей врагов. И я уверен, каждый из нас вселял в них больше страха, чем любой из встреченных мною гомункулов.

На плацу уже росла куча трофеев: оружие, энергоячейки, коробки с патронами, бруски редких сплавов, части разобранных батарей, свёртки с древними печатями, даже чьи‑то украшенные церемониальные маски. Трофеи не лежали в витринах и на пьедесталах, всё это было ложью прежних хозяев. Теперь всё стало сырьём.

Я вышел из донжона, где раньше был главный зал крепости. Вечером там сидел один из правителей крепости, а теперь от него остались только клочья — плоть, вбитая в треснувший камень, и чёрные мазки на стенах, где цепные мечи прошлись слишком близко. Сервочерепа Девятого сновали среди руин, сканировали, помечали, подсвечивали детали для сборщиков. Ворх стоял у края плаца, на выходе с главного здания, наблюдая, как люди складывают добычу, словно это была его личная корзина с мясом.

— Выбирай, что годится, Род, — сказал он, не оборачиваясь. — И не тяни. Пока не рассвело, надо привести всё в порядок.

Его голос был ровным, но я слышал в нём легкое напряжение. Я еще не понимал, были ли это следы прошедшей резни или томительное ожидание новой. На мгновение я вновь услышал крики мутантов, работу силовых мечей, что своем делили их на куски визжащего мяса. Удивительно, но от этого воспоминания стало чуть спокойнее.

Я подошёл к куче трофеев. Люди расступались, будто моя тень могла их раздавить. Я был выше любого из братьев, и даже в толпе астартес моё тело ощущалось как ошибка природы — триста килограммов генетической наглости. Броня скрипнула на сочленениях, когда я наклонился. Мои пальцы, в перчатках, подобрали силовой меч — не новый, не парадный, а настоящий, боевой, испивший не мало жизней: безумно длинный, тяжёлый, с эфесом, на котором генератор поля работал стабильно, с ровным, низким гудением. Рукоять была обтянута человеческой кожей, уже истёртой множеством ладоней. Это оружие не просило хозяина, а выбирало. Гигантский двуручный меч смог бы не то, что использовать в бою, а просто поднять смог бы не каждый смертный. Он был великоват даже для моих братьев.

Я сделал пробный взмах. Поле оставило после себя бледное послесвечение, будто воздух на мгновение вспомнил, что такое страх. Аллегория конечно, но ощущения этот клинок дарил именно такие.

— Не большеват? — Кулл прошёл мимо, цепной топор лежал у него на плече так, словно это был просто инструмент. — Архитекторы плоти любили все большое. Как считаешь, это комплексы?

Он спросил это буднично, так, будто мы вместе прошли уже сотню боев. От былой дистанции новобранца и ветерана не осталось и следа.

— Сказал воин, что держит двухметровый цепной топор. — попытался я пошутить.

Кулл однако рассмеялся и пошел дальше, выбирать трофеи себе.

Рядом из общей кучи торчала волкитная пушка — красноватый металл, тяжёлый ствол, древняя геометрия, которая кричала о Тёмной Эре Технологий. Рейн вытащил её, проверил энергоячейку. Заряжена. Такие вещи люди хранили веками, как святыни, потому что они могли убить любого за один выстрел. Теперь чья та святыня стала трофеем.

Чуть дальше лежал щит — керамитовый, усиленный по кромке, с выбоинами и оплавленными местами. Его поднял Гаст. Адамантиновые сухожилия приняли нагрузку без жалобы, будто щит был лёгким.

Ворх подошёл ближе. Его взгляд скользнул по моей броне, но не как у командира, а как у ремесленника, который видит вещь и сразу думает, где она сломается.

— С твоими размерами, — сказал он тихо — броню тебе делали не по мерке легиона. На заказ.

— И что? — не понял я.

Ворх почти усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

— А то, что у нас нет запасного комплекта и латать твои дырки в корпусе прийдется самому. Но вообще, как ты не сдох от такого попадания? Везучий ублюдок. — он посмотрел на проплавленный бок. Керамит в том месте был уничтожен как будто был простой бумажкой, а не прочнейшей броней.

Я осмотрел себя. На броне появилось множество сколов и вмятин. Левая рука уже вернула ощущения, после того как мне в плечо вошел клинок, насквозь пробив доспех.

В ответ на слова сержанта, я лишь пожал плечами.

— Ладно, вали к апотекариям — немного смягчился он. — А по броне посмотрим, может что и придумаю. Не сдохни зря. Мертвым ты Императору не поможешь. Понял?

Я не хотел отвечать резко, но Жажда внутри шевельнулась, пытаясь сделать из разговора повод для драки. Приступы агрессии стали частым явлением после возвышение до астартес. И только во время боя, казалось, я мог быть самим собой.

— Понял, сержант.

Он посмотрел на меня ещё секунду и отправился в сторону первого отделения и капитана.

В малом зале — бывшем тронном помещении наземного комплекса, где центральную часть расчистили от камней и оторванных конечностей — нас ждал ритуал. Семеро павших лежали в ряд, накрытые плащами. Апотекарии стояли рядом, белые доспехи в разводах крови. Их лица были красивы, как у всех сынов Девятого, но красота не делала их мягче. Красота у нас была маской, которая обманывала людей и иногда — нас самих.

Новобранцев построили отдельно. Я встал в строй и почувствовал, как на меня смотрят старшие. Стая оценивает новый клык.

Капитан первой роты Иштван Гул вышел вперёд. Его голос через вокс сделал зал ещё теснее.

— Они пали, служа Императору. Их плоть — наша. Их воля — наша. Через нас они продолжат войну. Новобранцы, вперёд.

Апотекарий откинул плащ, обнажая разорванный торс. Волкитные попадания прожгли броню, плоть обуглилась, но внутри ещё оставалось то, что нужно. С точностью хирурга он извлёк прогеноид и убрал его в стазис. Потом вырезал кусок мозговой ткани и протянул мне.

— Рядовой Гаусс, десятое отделение. Прими его память.

Это было странно и не обычно. Мы же войны Императора, а не мутанты из пустошей. Но, эти мысли были сметены волной внутреннего восторга и предвкушения. То, что я так упорно сдерживал вырвалось, перехватывая контроль.

Я снял шлем. Воздух был влажным от дыма и крови. Я взял плоть. Она была тёплой. Кровь стекала по перчаткам, по запястью, оставляя тёмные следы на броне. Я откусил.

Вкус был вторичен — металл, соль, горечь. Главное пришло потом: омофагия раскрыла память, как нож раскрывает грудную клетку. Вспышки. Обрывки.

Терра под серым небом. Снег над столицей. Плац. Давящее присутствие Императора, абсолют. Не любовь двигала Гауссом и не милость, но закон. И жажда. Она была и в нем, но как инструмент, цепь на шее зверя.

Я почувствовал, как этот контроль пытается стать моим, как он ложится поверх моих собственных имплантов, поверх усиленного гениями генной инженерии тела, поверх новой оболочки астартес, внедряясь в самую глубь моей сути — ребенка из улья погибающей Терры, мутанта из рейдеров пустошей, наивного мечтателя. На мгновение мне показалось, что я не чудовище, а оружие. Его орудие. Разница тонкая, но для меня это значило всё.

Я проглотил. Вера павшего брата осталась во мне эхом — холодным, тяжёлым, почти утешающим. Император. Даже когда хочется рвать зубами, сорваться на братьев ли других людей. Есть только Император и его воля. Если Он не отдал приказа, значит я должен держаться.

За мной, следом, повторили и другие новобранцы. Каждый взял кусочек павших братьев. А вместе с ним они получили то, что делает из нас поистине непобедимых врагов. Каждый новобранец в плоти и крови павших обрел не боль утраты, но память и опыт десятка сражений. Семеро братьев пало, чтобы на их место пришли новые, стали лучше. И так будет каждый раз. Тот, кто придет после меня — станет еще лучше.

Когда ритуал закончился, апотекарии унесли останки. Прогеноиды отправятся туда, где из них вырастят новых верных воинов Императора. Плоть вернётся в землю. Девятый Легион не умел скорбеть, но мы помнили.

Дальше началась работа людей. Пленников согнали во внутренний двор — несколько сотен: мужчины, женщины, несколько подростков. Они дрожали под болтерами. Когда мы вышли к ним без шлемов, их страх сменился благоговением. Я видел это и раньше. Красота геносемени IX делала нас похожими на ангелов в глазах тех, кто всю жизнь видел лишь мутантов и техноварваров. Когда то я и сам не поверил собственному отражению в зеркале.

И это было особенно мерзко. Потому что под красотой скрывался вечный голод, скрепленный лишь волей.

Один мужчина с выжженными татуировками упал на колени.

— Заберите меня… — заплакал он. — Я хочу быть таким, как вы.

Апотекарий прошёлся между ними, сканируя. Отбор был жестоким, как вся наша логика: возраст, генетика, возможность пережить возвышение. Большинство отсеяли сразу.

— Этих двадцать три берем — сказал он. — Остальных на работы. Женщин — в колонии восстановления. Детей — в интернаты.

Я не спустился в импровизированный апотекариум, но и не нужно было: я слышал крики сквозь бетон и металл. Конвейер превращения. Конвейер смерти. Из двадцати трёх выживет трое, если повезёт. И это «повезёт» будет означать месяцы боли и перепрошивки мозга, чтобы сделать из мутанта что то большее.

Я подумал о своей детской книжке со счастливыми людьми — о глупой, светлой иллюзии. И о том, сколько крови нужно, чтобы построить хоть что-то, напоминающее мир.

Тренировки. Марши. Бои. Сбор трофеев. Тренировки… в этом суть жизни Астартес. Вечная война во имя мира. Так прошла первая неделя. Затем вторая.

Приказ пришёл на шестой час после разворачивания базы и на третью неделю моего пребывания в Легионе. Мы уже начали драться между собой от скуки — тренировки превращались в побоища. Жажда искала выход. Выходом стал аванпост U‑616.

Капитан развернул карту. Лейтенант Кассий взял командование. И когда он сказал, что я пойду с ним, я почувствовал, как Ворх рядом напрягся. Это было почти незаметно, но я уже научился читать такие вещи. В стае любое смещение веса — объявление войны. Мы постоянно проверяли друг друга на прочность.

Не знаю как в других легионах, но у нас, под всем налётом приказов, званий и геральдики скрывались звери, вечно голодные, вечно злые. Мы были настоящими братьями, но как и в любой большой стае всегда есть сражение за лидерство при абсолютном единении против внешних врагов.

Брифинг прошёл быстро. Я предложил тактику щита и подрывника — не потому что был опытным бойцом, а потому что в голове всплыли чужие обрывки памяти, добытые из Гаусса. Кассий принял идею.

Когда все разошлись готовиться, Ворх подошёл ко мне.

— Ты быстро учишься, — предупредил он —, но помни, что чем больше чужих знаний будет в голове, тем меньше там будет тебя.

Он ушёл, а я остался, чувствуя, как внутри меня шевелится красное, горячее желание доказать. Кассию. Ворху. Всем. И это желание было не моим, или, может, как раз слишком моим. Жажда умеет маскироваться под гордость.

Аванпост встретил нас огнём. Автопушки били по склону, поднимая фонтаны каменной крошки. Я бежал первым. Гигантский башенный щит ловил удары, сплав керамита и чего то еще дрожал, но держался. За моей спиной шёл Гаст с зарядом мельты. Кулл, Рейн, лейтенант — все в линии, как зубья пилы.

Синапсический усилитель разогнал мое восприятие и замедлил окружающий мир. Траектории, углы, вспышки. Я видел всё. И одновременно чувствовал, как организм держит меня в состоянии вечного боя, а Жажда шепчет: «ближе, еще ближе».

Ворота. Силовое поле мерцало. В этот раз просто пройти сквозь него не выходило. Я выставил щит и уперся, сдерживая попадания Гаст закрепил заряд.

— Пять секунд!

Взрыв сорвал створки, поле схлопнулось с хлопком, как раздавленный череп. Мы ворвались внутрь.

Дальше было то, что Девятый умеет лучше всего: работать быстро, грязно и без жалости. Меч в руке пел, разрезая тела. Болтеры работали в упор. Волкитная пушка оставляла на стенах и людях красные ожоги, будто сама реальность помнила старые войны.

В очередной комнате, что оказалось огромным складом мы встретили гигантского аугментированного мутанта. Сложный противник, вероятно был безумен. На стенах я заметил цепи и крюки. Вероятно он только вырвался и кромсал и наших и врагов.

Его мощный удар раздробил передние пластины брони и отбросил Ворха в стену. На секунду в голове промчалась мысль — уже не встанет.

Рейн выцелил голову ублюдка и снес ее своей волкиткой, однако мутант не упал. Он был чуть выше меня и его четыре механических руки создавали мертвое пространство вокруг, нарезая на мелкий фарш всех, кто приближался. Я все же смог найти точку входа и метким ударом отсек твари одну из рук, вернул инерцию меча себе и уронил подсечкой его тушу. Кулл закончил дело, разрубив мутанта пополам своим цепным топором.

И тогда я услышал рёв — не боевой клич, а звериный, бессмысленный. Я обернулся и увидел Ворха в кругу погибших мутантов и братьев. Рейн был среди их числа.

Рад пушка одного из мутантов буквально вскипятила их броню, а тела взорвала кровью. Ворх уже был без шлема, его глаза навыкат, а лицо перекосил оскал. Он с головы до ног был залит кровью своих братьев, с которыми сражался не один год плечом к плечу. Его броня была разорвана в клочья, а тело скорее напоминало хорошо прокрученный фарш, но он все равно стоял.

Он сорвался. Красная Жажда взяла его так, как берёт срывной крюк, резко и без права на дыхание. Он нёсся не к целям, а через них, кроша всё: врагов, опоры, перегородки, даже своих, если те не успевали отступить. Цепной меч визжал, как голодная машина. Вокс передавал нечленораздельные звуки. Ворх уже не был Астартес. Он был самим голодом.

— Ворх! Стоять! — рявкнул Кассий.

Сержант отшвырнул лейтенанта плечом, как мешок.

Я двинулся сам. Не из благородства. Не из дружбы. Потому что если зверь внутри одного из нас сорвётся, он заражает остальных. Жажда — главное проклятие нашей стаи.

Я ударил плашмя по голове силовым мечом. Поле вспыхнуло. Ворх пошатнулся, но развернулся и полоснул цепным мечом в ответ. Я уклонился, ускорение реакций помогло. Вторым ударом я попал в сочленение. Третьим — вложил массу, скорость, ярость и холодный разум. Клинок вошёл в бок, пробил то, сто осталось от брони, разрезал плоть.

Но жажда и безумие не дали Ворху упасть и остановиться. Он бросился на меня и ярость его ударов была страшнее всех, с кем я когда либо бился. Лишь раны Ворха и мои повышенная сила и скорость позволяли мне отбивать его удары. Казалось, этот вихрь стали не остановить, пока из тайника не вылез мутант с волкитным орудием.

Мы заметили это оба, но Ворх уже не принимал решения, он жил инстинктами. Выстрел из волкитки смел бы нас всех, а потому я бросил зажимаемый в руках клинок прямо в мутанта и его орудие. Силовой меч разрубил ствол орудия и раскромсал мутанта. Трон, это был мой лучший бросок.

Однако Ворх не собирался останавливаться и ждать пока я спасу нас всех. Он сделал мне подсечку и когда я завалился на спину запрыгнул сверху. Мечом снеся мне шлем он вгрызся мне в лицо.

Грохот близкого разрыва болта и море крови что залилось мне прямо в глотку.

Ворх рухнул. На этот раз окончательно. Я инстинктивно сделал глоток и услышал рев Ворха в своей голове.

На мгновение Жажда во мне взвыла: добей, сожри, возьми память, возьми силу. Я сжал зубы так, что заболели импланты челюсти.

Нет. Только не так.

Кассий стоял справа от меня и держал в руке тяжелый болт пистолет, которым только что обезглавил сержанта. Сейчас он был не только лейтенантом, но и палачом, отсекающим раковые опухоли подразделения. И его пистолет смотрел прямо мне в голову. Он искал в моих глазах признаки Жажды, но не находил.

— Забрать его, — приказал он апотекарию. — Изъять прогеноиды.

Потом посмотрел на меня.

— Ты контролировал себя. Для Девятого это редкость. Для новичка почти чудо.

Он сказал дальше то, что стало приговором и обязанностью одновременно:

— С этого момента девятое отделение — твоё. По праву сильнейшего и того, кто забрал Ворха в себя. Докажешь — останешься. Не докажешь — он указал на мертвых вокруг.

Я не почувствовал триумфа. Только тяжесть, как будто мне на плечи положили ещё один щит — невидимый, но более тяжёлый, чем керамит. Ворх был братом, а стал предупреждением. И где-то в глубине я знал: если однажды сорвусь — меня остановят так же, без колебаний. Надеялся на это. Не хотел бы стать причиной смерти своих братьев.

Зачистка аванпоста заняла остаток дня и часть ночи. Мы не оставляли сопротивления — мы выжигали, выковыривали, давили, как паразитов. Кто то снял с верхнего яруса расчёты зениток точными выстрелами, и их тела падали вниз с глухим стуком, как мешки с мясом. Кулл прошёлся по казармам, цепной топор оставлял на стенах короткие, влажные полосы. Гаст закладывал заряды и делал проломы в стенах. Зачем штурмовать укрепленные ворота, если можно пройти сквозь незащищенные фланги.

Людей — тех, кто сдавался — отделяли по тем же правилам, что и в крепости. Детей и женщин отправляли в города. Мужчин-воинов — на стол к апотекариям. Это была математика: генетический материал, интеграция, будущие рекруты. Империум строился из крови, но выбирал, чью кровь он возьмет в себя.

Мы прошли по нижним уровням, где держали оружие Тёмной Эры. Я видел волкитные батареи, полуразобранные конверсионные узлы, ящики с деталями, которые люди называли бы чудом. Для нас это были инструменты — опасные, капризные, но нужные. Всё пригодное отправили в общую трофейную ведомость к интенданту Вессариону.

Оказалось, он действительно мог достать и сделать что угодно. А его мерзкий характер проявлялся исключительно из за желания находится на передовой, а не вести строгий учет снаряжения роты, но капитан не доверял эту работу смертным. Слишком опасные вещи хранились в стазис полях интенданта. За небольшие сувениры с поля сражений, он смог полностью восстановить мою броню, вернув изначальные характеристики. Остальное, все, что не забирали мы, шло в армию.

К рассвету U‑616 превратился в пустую оболочку: стены ещё стояли, но внутри не осталось ни связи, ни складов, ни командования. Только дым, крошка бетона и запах горелой плоти, который даже фильтры брони не могли полностью убрать. Кассий прошёл по двору, проверяя сектора, как будто вычёркивал строки в списке.

Я стоял на разрушенной площадке у ворот и смотрел на следы, оставленные на моем щите. На слишком большом по меркам астартес, скорее напоминавшего часть вырванной из танка брони, чем штурмовом щите, были выбоины и трещины. На тонкие, почти незаметные повреждения сочленений, связанные скорее от перенапряжения за счет моих усилий, а не внешних ударов. Я вспомнил слова Ворха о ремонте — и впервые подумал не о том, сколько я выдержу, а о том, на что я способен без брони? Подведет она или снаряжение и не смотря на всю мою силу я бесславно погибну.

Но сейчас жажда внутри была довольна и это практически физически расслабляло. Ментальные оковы собственной ярости были ослаблены, так как ничто не рвалось на ружу. Сыта, но ненадолго. Она уже ворочалась, предвкушая следующую битву. Я заставил себя дышать ровно и вспомнил то эхо веры, которое получил от павшего брата: Император, Его мечта и Его закон. В этом мы были схожи. Гаусс верил в тоже, что и я.

Снаружи люди уже стаскивали трофеи к месту сбора, сервиторы гудели над завалами, а Девятый Легион готовился двигаться дальше, словно не было ни ночи, ни усталости, ни боли. Вечный поход. Вечная война.

И теперь, по праву крови и по праву силы, я вёл десятое отделение — не как рыцарь и не как спаситель, а как то, чем нас создал Он: хищник в броне, который пытается не забывать, кем он был и куда стремится.