Глава 10

Их называли Истинными сынами Терры. Я слышал это выражение так часто, что перестал замечать. Оно стало фоном, как гул вентиляции или запах пороха. Имперская армия. Смертные. Люди без геносемени, без брони, которая держит ракетный удар, без органов, перестраивающих химию крови в разгар боя. Просто люди с лазганами с упрямством быков и адамантием в глазах.

Без них Венера не была бы взята. Это правда, которую мои братья предпочитали не произносить вслух.

Мы — мечи Императора. Быстрые, безжалостные, нужные ровно в тот миг, когда нужны. Но меч, как ни драгоценна его сталь, не удерживает территорию — он бьёт и уходит, оставляя выщербину в теле мира, зашивать которую приходится другим. Солдаты оставались там, куда мы прорубали дорогу. В пыли и крови зачищенных ярусов, в наспех сколоченных опорных пунктах, в коридорах, что пахли смертью и которые нужно было стеречь, потому что иначе враг возвращается. Они стерегли. Тысяча за тысячей. Полк за полком.

Я вышел из штаба шестьдесят первого пехотного в тот час, когда лагерь охватывает особая суета. Не отдых, отдыха у солдат почти не бывает, а тот странный промежуток, когда всё, что не горело и не взрывалось последние несколько часов, вдруг обнаруживает острую необходимость немедленно быть починенным.

У крайнего ряда бараков двое рядовых возились с генератором: один лежал под корпусом, ноги торчали наружу, как у человека, которого утащило под днище лодки; второй стоял сверху и монотонно, без всякого выражения, зачитывал позиции из списка голосом человека, который делает это уже битый час и давно перестал слышать собственные слова. Повар в сальном фартуке тащил котёл, от которого несло не то чтобы аппетитно, зато убедительно горячо. У полевой кузни механик точил клинок с тем отсутствующим лицом, с каким люди берутся за дело, не требующее мысли. Где-то в глубине лагеря кто-то ругался уже просто устало и привычно, без задора. Полосатые тенты полевого госпиталя слева были подняты с обеих сторон; внутри двигались фигуры в белом, и оттуда время от времени долетали звуки, которые я давно научился пропускать мимо себя.

На плацу между бараками трое армейцев чистили оружие, сидя прямо на земле. Один из них, молодой, с незагоревшим ещё лицом, заметил меня и что-то сказал остальным тихо. Все трое смиренно опустили головы.

Занятно было наблюдать, как менялось их отношение к нам за этот год. Смертными они были, да, но не слабаками. Дети своей мрачной эпохи, взявшие в руки клинок и научившиеся убивать чудовищ пустошей ещё до того, как научились толком ходить. Но теперь, объединённые единой волей Императора, эти вчерашние варвары превратились в оплот порядка. Венеру, я в этом не сомневался, они взяли бы и без нас. Просто это заняло бы у них лет на десять больше. Год совместной кампании выветрил из их взглядов простое почтение и оставил что-то иное: кто-то нас боялся, кто-то уважал, но подлинно самим собой рядом с многометровой машиной для убийства не мог оставаться никто.

Полковник Безроус шёл рядом. И вот он был как раз из тех, чьи яйца были прочнее моей брони. Он шел один, без адъютантов. Это говорило о многом. Крупный, с лицом, которое выражало привычку принимать решения и жить с их последствиями. Не молодой уже, ему было хорошо за пятьдесят, и каждый из этих годов оставил что-то на лице.

Бойцы Кулла, исполняющие роль почетного караула, шли на небольшом удалении. Впереди двое, сзади двое, не мешая, не маяча, но присутствуя. Кулл всегда так выстраивал сопровождение: близко, чтобы быть нужными, и далеко, чтобы не мешать говорить.

— С вашего дозволения, командор Род, — Безроус произнёс это медленно, и по одной этой медлительности я понял, что вопрос будет совсем не тем, каким кажется. — Мне нужно решить с вами ещё один вопрос.

Я кивнул, замедляя шаг.

Он выдохнул. Коротко, почти незаметно, и продолжил:

— Ваши братья... — Пауза. — Мы все понимаем. Поверьте, лишних вопросов я задавать не стану и не собирался. Я принимаю необходимость «небоевых потерь» и принимаю то, как ваши братья действуют в бою. Как бы кто ни думал, я скажу честно: я предпочту идти в бой рядом с вами, чем идти без вас вообще. Вы мечи Императора, неудержимые и несгибаемые. Учитывая, кто правил Террой до Императора, то не удивительно, что Он создал именно таких войнов. — Он помолчал. Голос его стал тверже, — Но "ваши" братья — он выделил это слово — Ползут странные слухи. Чудовищные вещи стали происходить прямо посреди лагеря. Мои солдаты не горят идти в бой. Им страшно возвращаться в собственные казармы. Им просто всегда страшно. Мне приходится принимать серьёзные решения, чтобы не допустить окончательного спада морали.

Последнее предложение он произнёс тихо, и в нём было что-то похожее на то, с каким голосом называют имя мины, которую нашли под ногой.

Он знал, чем рискует. Знал, что большинство моих братьев за такие слова убило бы его на месте, а после, в назидание, вырезало бы целую роту, — и всё равно сказал.

Я шёл и думал о том, что он прав. С новым пополнением были очень большие проблемы. Омофагия давала им опыт и навыки погибших ветеранов. Умение стрелять, умение читать бой, годы чужой тактики, осевшей в мышцах. Но контроль над Жаждой так быстро не осваивается. Это не умение, которое можно перелить из одной головы в другую. Это тяжкий труд. Ежедневная, упорная работа с собственной волей, которой у новобранцев пока не было. Они получили силу, но контроль к ней не прилагался. К тому же, братья не могли долго обходиться без свежей крови. Голод давил многим на мозг так, что несколько недель воздержания и они начинали на стенку лезть.

Сейчас мы утоляли свою жажду во время боев, постоянно ротируя подразделения, держа всех сытыми. Однако, не всем хватало здравомыслия и благоразумия.

Будем честны друг с другом хотя бы здесь, в тишине собственной черепной коробки. Ещё вчера нас считали проклятыми мутантами, о которых вытирают ноги и которым отмерен от силы десяток лет до могилы. Смерть в таком раскладе была избавлением, а не карой. Сегодня мы проснулись сверхлюдьми. Быстрее, сильнее, умнее, живучей любого человека. Взгляни в зеркало и увидишь святого с иллюстрации древнего писания. Ты красив и настолько чудовищно силён, что обычные люди кажутся тебе роем мошкары над лампой. Твоя жизнь измеряется тысячелетиями, если вообще измеряется чем-то, кроме железа и огня. А жизнь простого смертного? Её так легко забрать. Легче, чем притушить свечу.

И какие бы мощные психоиндокринации мы не проводили, как бы неизголялись на тренировках, и не ломали психику своих новых братьев об колено, это помогало не всегда. Я лично ввел самые строгие правила в своем батальоне. Если голод становился настолько не выносим, то ты мог взять кровь из общего хранилища, если жажда уже выкручивала мозги - иди и сражайся на передовой. Но не смей трогать солдат Империума.

Мы достаточно набирали и добровольцев в рекруты и на должность кровавых сосудов среди мутантов подульев, чтобы обеспечивать нужды легиона. На самом деле местные были даже рады помочь своим освободителям, видя в этом свой сакральный смысл, на последнее впрочем нам было плевать.

Но если ты срывался и шёл убивать солдат Имперской армии из-за собственной слабости, то за это я карал особенно жёстко. За измену бывает только один приговор. К моему сожалению, братья командоры и гранд-капитаны, что фактически управляли легионом, этого видения не разделяли.

Именно поэтому услышав слова полковника я мог лишь мысленно взвешивать, как решить эту проблему, не устраивая резню среди астартес из чужих гранд-рот или не начинать бойню в полке верных Императору частей.

И тут, посреди этой самой паузы, как это всегда бывает в историях, где паузы никогда не бывают пустыми, из ближайшего барака вывалился один из моих братьев.

Дверь барака стояла настежь, и в проёме было видно то, что там произошло. Разгром. Перевёрнутые койки. Разбросанные вещи. Тела на полу. Одни ещё шевелились, другие уже нет. Уцелевшие жались к стенам; кто-то уже тянул руку к лазгану, даже зная, что с астартес в броне сделать этим оружием ничего нельзя, и всё равно тянулся.

А хуже всего было то, с какой тишиной это творилось. Прямо посреди лагеря. Ни выстрела, вырвавшегося наружу, ни крика, поднявшего тревогу. До тех пор пока один из этих малолетних идиотов сам не вывалился на улицу, как пьяный из трактира.

Новобранец стоял в дверях и улыбался, как улыбается человек, которому только что стало значительно легче жить.

Я остановился напротив. Он почуял меня и поднял взгляд, и в этом взгляде промелькнуло то самое узнавание, что бывает у человека, который так увлёкся, что не заметил, как в комнату вошли.

— Смирно, — сказал я. — Имя. Звание. Отряд.

Он вздрогнул и вытянулся.

— Рядовой Кнор. Пятое отделение, четвёртая рота, второй батальон, седьмая гранд-рота.

Плохо. Гранд-рота Торбальда, сурового, проверенного огнём ветерана. Я прекрасно знал, что он сделал бы на моём месте, но принимать решение за него значило бы проявить неуважение, за которое он придёт в ярость. С другой стороны, этот мальчишка только что убил солдат, присягавших Императору, а сорок шестой полк был ветеранским, ещё со времён войн объединения, и прикрывал нас на штурмах не первый год. Отпустить их сейчас означало позже собирать потери от дружественного огня.

Да и кого я, спрашивается, обманываю. Что за чертовщина здесь вообще творится? Такое пресекают и карают так, как заведено у нас.

— С кем ты здесь? — Я не повышал голоса. — Что ты творишь?

— С сержантом Бойлом и рядовым Гарреком — Он произнёс это ровно, без малейшего понимания разницы между нормой и тем, что только что делал, как ребёнок объясняет, почему разбил вазу, искренне не видя в этом проступка. — А что такое?

Из барака вышел еще один. Без шлема, лицо в крови. Сержант увидел меня и переменился в лице так резко, будто получил удар под дых и замер на месте. Этот, в отличие от Кнора, явно был ветераном легиона и прекрасно все понял.

— Сержант Бойл, — произнёс я. — Как наказание предусмотрено за убийство солдата Империума?

Он скривился. Через силу, будто вытягивал слово клещами:

— Казнь.

— Так это солдата. — Кнор всё ещё улыбался, и от этой улыбки в горле стоял привкус, знакомый по совсем другим, не боевым кошмарам. — А эти слизни лазган толком держать не умеют. В бою бы своих же перестреляли. Я полковнику услугу оказал.

Гнев поднялся во мне резче, чем Жажда успела за ним угнаться. Это не был зверь, не было красное безумие. Это был гнев праведный, холодный и конкретный, как удар молота по наковальне. Именно от такого гнева думаешь чётко и быстро, будто кто-то разом протёр запотевшее стекло. Сержант это почувствовал. Он напрягся так, что было заметно даже сквозь керамит.

Я сблизился с Кнором одним движением. Он потянулся к ножу. Понял наконец-то, но слишком поздно. Нож даже не вышел из ножен. Моя рука нашла его горло раньше, чем он завершил движение, и вырвала ему кадык вместе с трахеей одним точным движением.

Кровь ударила фонтаном и легла на плац широкой дугой, дымясь на холодном воздухе. Безроус за моей спиной не сдвинулся с места. Бойцы Кулла тоже, только двое чуть сместились, перекрывая углы, привычно и без суеты.

Из тени за стеной барака выскочил третий. Вероятно это Гаррек. Цепной меч уже взвыл, зубья закрутились, он был уже в прыжке, уже что-то кричал. Плазменный заряд из оружия одного из бойцов Кулла встретил его на середине пути. Оплавленный ком металла и того, что было человеком, упал в грязь у моих ног и грязь приняла его с абсолютным безразличием.

Сержант Бойл стоял и молча смотрел на меня.

— Передай Торбальду всё. В подробностях. Ты — астартес. Избранный самого Императора. Соответствуй или твоё геносемя достанется тому, кто его заслуживает больше. Прочь.

Он медленно кивнул, поднял тела своих братьев и быстро скрылся в проулке между казармами.

Я же обернулся к Безроусу. Лицо его, жёсткое, в глубоких складках, привыкшее не выражать ничего лишнего, читалось с трудом. За его спиной на плацу стояли гвардейцы с оружием наготове. Он приготовился к худшему заранее. Разумно. Полковник, надо признать, соответствовал астартес больше, чем кое-кто из моих братьев.

— Полковник, — сказал я. — Ваш полк всегда идёт с нами в бой, прикрывает спины, держит периметр. Сражаться плечом к плечу с вами — честь. От лица легиона официально приношу извинения за скверную подготовку моих братьев. К вам будет приставлен боец из моего батальона. Он займётся подобными... инцидентами, если они вдруг повторятся.

Он чуть расслабился и кивнул.

— Благодарю, командор.

С другой стороны, подумал я, он же и проследит, чтобы полк не поднял оружие на нас самих. А Торбальд, конечно, будет в ярости. И Ишидур этот поступок не одобрит. Жизнь братьев, разумеется, ценнее пары солдат. Так нас учили считать с самого рождения из пробирки. И всё же я был уверен, что поступил верно. Если мы совсем перестанем цепляться за собственную человечность, то ещё лет пятьдесят, сто и легион выродится ровно в тех же монстров, с которыми мы сражаемся. А монстр редко замечает момент, в который перестаёт быть героем.

Штабной транспорт забрал нас прямо с плаца. Территория нашего расположения была огромна. Десятки секторов, у каждого своя логистика, свои линии снабжения, свои неприятности. По земле это часы пути. По воздуху минут восемь, если пилот знает своё дело и летит с максимальными перегрузками. Наш знал.

Под иллюминатором проплывало то, что любая армия рано или поздно делает с пространством: ряды модульных построек, вытянувшихся вдоль транспортных артерий, пятна техники на стоянках, дымки полевых кухонь, силуэты орудийных позиций — аккуратный, безличный узор, будто кто-то вышил его на теле планеты крупными стежками. Вдалеке ползла колонна снабжения. Имперская армия, подумалось мне, это прежде всего логистика и порядок, и лишь затем всё остальное, включая героизм.

Я смотрел вниз и думал о Кноре. Не о том, что с ним сделал, а о том, что он сказал. «Они просто смертные». Я слышал это от братьев не раз, в разных интонациях. Иногда как констатацию факта, иногда как оправдание, иногда как вопрос, на который человек ищет ответ и боится его найти. Кнор произнёс это как аксиому. Так говорят только те, кто вовсе не задумывался. А нужно ли, чтобы мы вообще о чем размышляли? Император сделал нас такими, какие мы есть.

Штаб расположился в верхнем улье, на месте прежнего командования сил планетарной обороны. Когда-то здесь всё было в непонятных символах и засохшей крови; теперь же чисто, прибрано, почти уютно, насколько это слово вообще применимо к помещению, где планируют массовые убийства. Приятно было видеть, как место меняется вместе с нашим приходом.

У штаба уже стояло несколько транспортов с флотскими маркировками, бронетехника Четвёртого легиона, один «Носорог» с нашим знаком на борту. Значит, вызвали не меня одного.

Совещание проходило в главном зале командования. Длинный стол, за которым свободно разместилась бы целая рота, был полон. Флотские командиры в тёмно-синем с золотом сидели слева. Аккуратные и слегка торжественные, как бывают люди, привыкшие, что иерархия держит мир в порядке лучше любого щита. Командиры Имперской армии расположились правее: несколько старших полковников в тяжёлых комбинезонах и два генерала, один из которых, не поднимая глаз, что-то отмечал в планшете, будто происходящее вокруг было менее важным, чем эта самая пометка. Астартес Четвёртого легиона стояли вдоль стены ровными, безупречными рядами, не мешая смертным. Напротив стояли наши, вразнобой, каждый сам по себе. По одной этой разнице в строе можно было прочитать о нас куда больше, чем из любого доклада.

Оссурос стоял во главе стола. Красивый и усталый, как, впрочем, всегда. Он смотрел на проекцию карты перед собой, и в этом взгляде было нечто, чего в зале не было больше ни у кого. Рядом застыла живая глыба металла. Кидомор Форрикс, грубый, монументальный, в обычной жизни неповоротливый и абсолютно неостановимый в бою.

Я встал в строй к своим. Кулл и двое его людей остались у двери.

Первый капитан четвертого легиона заговорил без предисловий, и голос его прокатился по залу, как гул проезжающего под окнами тяжёлого транспорта.

— Император заключил Олимпийский договор с Марсом, — произнёс он. — Техножрецы официально вошли в состав Империума. Первый мир, присоединившийся добровольно. Провозглашено начало Великого Крестового похода. Завоевание системы Сол началось официально. — Пауза, в которой можно было бы услышать, как у кого-то в зале участилось дыхание. — Через три дня Он будет здесь. С флотом, с армией, со свежим пополнением для легионов.

Форрикс сказал это громко и торжественно, объявляя о первой победе Империума, после Луны.

Зал ответил гулом голосов, перебивающих друг друга. Флотские переглянулись. Вице-адмирал с выправкой человека, привыкшего управлять всем в зоне видимости, хлопнул соседа контр-адмирала по плечу.

Рядом стоял лорд-командор пятой гранд-роты Джорус. Он был настолько рад этой новости, что громче всех закричал "Ура".

Я смотрел на Оссуроса. Его взгляд оставался на карте. Он думал о чём-то еще, что шло следом.

— И чему ты радуешься, Джорус? — произнёс я достаточно громко, чтобы меня услышали все.

Шум практически стих. Все посмотрели на меня. Джорус настороженно стёр улыбку с лица, как человек, который по интонации понял: это только начало вопроса, и решил дослушать, прежде чем активировать свой силовой меч. А я продолжил:

— Тому, что Императору пришлось лично прилетать сюда и заканчивать нашу работу?

Тишина упала на зал так, будто кто то резко выключил свет.

— Нам поручили взять Венеру, — продолжил я, глядя уже на всех разом. — Мы так долго возились с первыми ульями, что сюда отправили флот подкрепления. Теперь сам Император летит сюда лично, чтобы наконец завершить эту кампанию. Вы правда думаете, что у Него не нашлось дел важнее?

— Остановись, Род, — спокойно сказал Ишидур. — Мы не выбились из графика. У нас есть ещё месяц до срока по последнему оплоту.

Я шагнул вперёд, и люди рядом инстинктивно подались назад на полшага.

— Месяц. Хорошо. Но скажите мне, братья: помогал ли Император Лунным Волкам покорять Луну? Возглавлял ли Он Некоронованных принцев во время их кампаний? — Пауза была красноречивее любого ответа. — Разве вам не стыдно, что мы не справились без Его помощи? У скольких легионов уже есть имена? Если продолжим в том же темпе, то так и останемся безымянными.

Форикс отозвался:

— Что ты предлагаешь? Штурм? Мы потеряем ресурсы, нужные сейчас для консолидации. Мощь старших ведьм слишком велика, чтобы размазывать защиту по всему фронту, а узкий клин не даст нужного темпа. Они окопались основательно. Разведка докладывает о поголовном вооружении всего населения улья и о литоголемах в количестве, каком мы прежде не встречали. Прямой штурм неэффективен и сопряжен с неоправданно высокими потерями.

— Верно, — ответил я. — Но вся их оборона держится на тех самых Ведьмах. Убьём их и улей падёт сам.

— Мы не знаем, где их конклав, — заметил Лео, командир шестой гранд-роты, невысокий, со скрещенными на груди руками — жест, за которым у него пряталось то ли терпение, то ли скепсис.

— У меня есть план. Широкомасштабное наступление по всему фронту с ударным кулаком из тяжелой техники, Сёстер Безмолвия и Девятым легионом по центру с одной единственной задачей — давить, не останавливаясь, создавая видимость начала главного наступления. Силы четвёртого работают по всему фронту, продавливая оборону. Четвёртая гранд-рота при поддержке флота высаживается по всему улью широкой сетью. Да, у них сильное ПВО. Да, будут потери. Но нам нужна лишь одна вещь: координаты конклава. Капля крови офицеров и омофагия все сделает за нас. Как только узнаем точную башню и уровень — высаживаемся группой ликвидации точно на цель, при поддержке всех имеющихся псайкеров, и убираем ведьм. Без хозяев их оборона рухнет сама.

— Это безумие, — сказал Лео — не с возмущением, а так, как констатируют факт.

— Слишком много неизвестных, — добавил легионер Четвёртого. — Мы не знаем, сколько уйдёт на поиск координат. Не знаем состояния ПВО в точке высадки. А повторный десант, после заброски сил охотников, это гарантированное уничтожение. В месте конклава вероятно будет самая плотная защита во всём улье, к тому же первая волна, вероятно, в конце концов будет уничтожена в полном составе. А если мы ударим с орбиты по башне, то ведьмы поймут, что мы их нашли и сменят укрытие.

— Задача первой волны достать координаты, а затем пусть затаятся, а не ведут бой в окружении с подавляющими силами противника. Насчет укрепленности конклава. — я улыбнулся — предлагаю второй волне высаживаться не на дропподах и шатлах. Рванем на джет-паках прямо с орбиты, под прикрытием пылевой бури. По таким мелким и вертким целям качественно отработать они не смогут.

Пауза.

Несколько секунд молчания, густого, как перед грозой. Потом Джорус, лорд-командор второй гранд-роты, усмехнулся:

— Атмосфера Венеры сметёт тебя раньше, чем успеешь добраться до улья. Плотность, температура, ветра на средних высотах. Как вообще сохранить строй? И какой шанс, что джет-паки вообще выдержат кислотность атмосферы?

— Пронтос. — Я повернулся к псайкеру, стоявшему у стены, как всегда чуть в стороне от прочих, будто между ним и остальным залом пролегала невидимая черта. — Ты сможешь провести спуск, прикрыть нас от ветра и вывести точно на цель?

Он молчал несколько секунд, глядя не на меня, а сквозь. Туда, где он видел что-то недоступное чужому взгляду. Потом нахмурился и всё же кивнул.

— Но псайкер, поддерживающий щит, не сможет направлять себя и вероятно, не сможет вовремя затормозить.

— Ишидур. — Я посмотрел на Оссуроса. Он смотрел на меня своим коронным выражением: непроницаемым снаружи и живым изнутри, как поверхность воды. — План не идеален. Но у нас есть задача, которую мы обязаны выполнить самостоятельно. Так бросим же Венеру к ногам Императора.

Тишина в зале стояла такая плотная, что стал слышен гул охлаждения в вентиляции. Тонкий, ровный звук, который в другой обстановке никто бы и не заметил.

Оссурос посмотрел на карту, затем на Форикса.

Тот кивнул.

— Мы можем модифицировать несколько прыжковых ранцев, чтобы они выдержали нагрузку. Вероятно, это будет прыжок в один конец, но я согласен с логикой твоего брата Ишидур.

Оссурос помолчал, а затем без торжества, без сомнения, ровно, как приговор, который сам себе давно вынес, произнёс:

— Мы — ангелы смерти Императора. Мы зальём этот улей кровью, но выполним задачу. Братья, довольно сдерживаться. Завтра мы атакуем всей мощью, всей яростью и всей волей, что Он вложил в нас. И когда Император прибудет, то увидит мир, склонившийся к Его ногам.