Глава 11

Через двадцать часов мы были готовы. Пятьсот астартес заполненных стимуляторами и злостью. Готовность на войне, как я не раз убеждался, вещь условная. С другой стороны техники четвёртого легиона уверяли, что броня и ранцы должны выдержать 35000 километров падения вниз.

Выдержим ли мы такие перегрузки и сможем ли попасть по нужным координатам, вот это хороший вопрос. В моменте мы будем падать со скоростью 10 километров в секунду. Учитывая сумасшедший ветер и боковое притяжение, то прыгнуть формацией и попасть точно на нужный сектор конкретной башни звучит столь же фантастически, как протиснуться наш флагман в отсек громовой птицы.

С другой стороны, мы астартес и невозможное — это то, ради чего мы были созданы.

Первый акт начался на рассвете, если это слово вообще применимо к Венере, где небо не светлеет, а просто меняет один оттенок ржавчины на другой, как меняет цвет гноящаяся рана. Четвёртый легион пошёл по всему фронту методично и тяжело, как работает хорошая мельница: медленно, беспрерывно, без единого срыва в ритме. Их орудия заговорили сперва редко, будто прочищая горло, потом чаще, затем слитно. Они нащупывали слабину, вгрызались в укрепления, делали то, что умели лучше всего на свете. Третья гранд-рота нашего легиона имитировала главный удар с запада так убедительно, что первые перехваченные сводки противника указывали именно туда.

Следом четвёртая гранд-рота начала высадку. Боевые шаттлы шли по всему периметру улья. Тридцать машин, потом ещё двадцать, потом ещё, будто кто-то методично высыпал их из мешка. ПВО работало исправно, и большая часть шаттлов разваливалась в воздухе. Вспышка, чёрный росчерк дыма, и то, что мгновение назад было машиной с людьми, становилось падающим мусором. Но те, что сели, давали данные: координаты укреплений, позиции тяжёлого оружия, тепловые карты. В третьей волне сводок, когда братья уже прогрызались через плотный поток обороняющихся, всплыла точка. Зал в самом сердце шпиля. Тепло от него было такое, что датчики поначалу приняли его за технический узел.

Это был конклав.

— Пронтос, — сказал я в вокс. — Начинаем.

Мы прыгнули с геостационарной орбиты, чтобы нас не смогли заметить до самого конца, когда будет уже поздно. Скорректировав прыжок, рассчитанный когитаторами флагмана мы упали в пустоту.

Не буду врать, что это было красиво. Звёзды за плечом, планета под ногами, ощущение полёта, свобода. Херня все это. На деле атмосфера Венеры на подлёте это чертова стиральная машина, которая вдруг решила, что ты и есть бельё. Первые секунды меня крутило и швыряло так, что гироскопы брони едва успевали подсказывать вестибулярному аппарату где верх. Кислотные облака хлестали по керамиту с шипением, будто кто-то поливал раскалённую сковороду. Температура снаружи скакала так, что охлаждающие контуры взвыли на пределе, и я слышал этот вой сквозь собственные кости. Рядом, в разрывах между кувырками, мелькали братья: пятьсот силуэтов, ревущих пламенем джет-паков, размазанных турбулентностью, но державшихся строя с несгибаемым упрямством.

Пронтос решил вести нас лично, не доверив самую сложную часть плана никому из своих учеников.

Не знаю, как это выглядело с его стороны, но результат сказал сам за себя. Ветер, которому полагалось раскидать нас по всей атмосфере ошмётками, гнулся и обтекал нашу формацию, как вода обтекает камень в русле реки. Мы летели. Быстро, неровно, с потерями. Пятеро сорвались на средней высоте, паки заглохли разом, и я видел, как они ушли в серо-жёлтую мглу без крика, без всплеска, просто исчезли, как исчезает камень в омуте, но мы все же летели. Шпиль вырастал снизу из мглы — огромный, тёмный, ощетинившийся антеннами и орудийными позициями по периметру, с прорезями окон на верхних ярусах, которые сейчас злобно выплёвывали огонь по наступающим на город армии Империи.

Флот пробил защитный купол, обрекая на смерть от кислотных дождей незащищенных жителей нижнего улья, но открывая нам доступ в город.

Когда настал момент, мы затормозили. Перегрузка ударила по голове сильнее, чем прямое попадание болтера в голову. Девять не справились с управлением и влетели в шпили улья, разбившись в кровавое месиво.

Пронтос в конце дернулся, готовясь сорваться мимо цели, но я успел поймать его в последний момент, напрягая мышц до предельного усилия, но все же тормозя его вместе с собой.

Далее, быстро добравшись до точки входа мы зашли через крышу, проломив ее мельта зарядами. Еще тридцать астартес не долетели до входа, сгорев от выстрелов лазерных турелей. Остальные вошли внутрь.

Мы добрались. Что же, осталось самое простое — прорваться сквозь элитную защиту правителей города, встретиться с самыми могущественным псайкерами планеты и всех их убить. Голод пел в унисон с азартом и желанием совершить невозможное. Братья вторили мне криком ярости и воодушевления. Я вел за собой стаю и стая жаждала крови.

Первый зал встретил нас плотным строем охраны. Настоящие бойцы шпиля, обученные, снаряжённые и готовые умирать за своих ведьм с тем фанатизмом, который мне всегда казался родственным нашему собственному, только повёрнутым в другую сторону. Болтерный залп смёл первую шеренгу за долю секунды. Тела разлетелись, будто кто-то смахнул со стола фигурки. Плазма и волкитные лучи оставляли целые просеки в плотном строю противника. Однако тот не отступал и активно огрызался не менее смертоносным огнем.

А потом появились Литоголемы. Они шли медленно, вминая пол при каждом шаге, и одним своим присутствием в пространстве оставляли меньше места и для манёвра, и для ошибки одновременно. Комната будто сжималась вокруг них, хотя стены оставались на месте. В их камне было вплавлено не три-четыре лица, как в прежних, а десятки. Целые ярусы лиц по всему корпусу, открытые рты, сомкнутые веки, и все они шевелились, еле заметно, будто пытались что-то произнести и не могли, будто их придушили на середине слова тысячу лет назад и с тех пор так и не отпустили.

Первый Литоголем удивительно быстро для своего размера ударил кулаком по мне. На одних инстинктах я смог уйти в сторону и его рука ушла в стену. Переборка лопнула, как лопается яичная скорлупа под каблуком: с сухим, обидным треском, разбрасывая обломки метра на три. Брат Ольмунд не успел отскочить и его отбросило вместе с обломками. Он не поднялся сразу, а лежал, ловя ртом воздух через треснувший шлем.

Псайкеры работали в авангарде, били по Литоголемам раньше, чем мы успевали сблизиться. Каждый удар в эмпирее совсем не то же самое, что выстрел из болтера. Это часть тебя, которую ты тратишь, как тратят кровь — без возврата.

Второй Литоголем накрыл своей тенью двух братьев из третьего отделения и в следующее мгновение их смело необузданной силой титана. Силовые доспехи отбросило, словно мешки с картошкой и переломанные астартес вмяло в стену.

Пока я корректировал строй и давал целеуказания Кулл вскочил на плечо третьего Литоголема, вогнал мельта-заряд прямо в один из вплавленных ртов на его груди и спрыгнул за секунду до вспышки. Взрыв пришёл изнутри камня: сначала глухой удар, потом трещина, побежавшая по фигуре снизу вверх, как молния, снятая покадрово и Литоголем осел, медленно, величественно, как оседает разрушаемое здание.

Мы шли дальше, пробиваясь через заградительные отряды, блокпосты и выдвигаемые в нашу стороны резервы. Зал за залом, коридоры, переходы, ярусы, каждый следующий хуже предыдущего. Братья умирали по дороге, продавая свою жизнь по цене ауромита.

Маркос потерял руку под ударом клинка одного из телохранителей конклава. Где-то позади нас, в отсечённом крыле, горели братья из четвёртого отделения второй роты, попавшие под фланговый удар вражеских спецподразделений. Ублюдки сблизились, используя экзоскелеты и подорвали себя зажигательными бомбами, что смогли проплавить даже нашу броню. Если бы мы штурмовали менее агрессивно, закреплялись на каждой развилке и проводили бы скаутами разведку, то потерь было бы гораздо меньше. Однако сейчас времени на все это не было. Наши братья и сотни тысяч смертных бились лбом о несокрушимую оборону Мехр-Яшт там, внизу. Так что путь у нас был только один, вперёд.

Жажда работала как двигатель. Использовать её как топливо было опасно, это было ровно то, о чём предупреждал Ра. Но кустодий учил меня контролировать её, а не убивать в себе, и контроль, помимо прочего, означает умение вовремя разрешить ей помочь. Я чувствовал, как тело двигается быстрее, чем должно, как реакция обгоняет мысль на полшага, как усталость перестаёт копиться так, как копится у прочих. Это было как будто я держал в руках нечто раскалённое, зная, что положить его нельзя, а обжечься можно в любую секунду.

Как и всегда, я сражался на острие атаки, одновременно корректируя первоочередные цели и отдавая короткие приказы. Полюбившееся волкитное оружие прекрасно показывало себя, испаряя врагов десятками, а силовой меч отлично решал проблемы на ближней дистанции.

Мои братья спешили за мной, увлекаемые жаждой и чувством долга. Каждый из сводной группы лучших войной легиона знал цену победы и поражения в этой битве.

Зал конклава открылся за последними воротами, которые мы вынесли направленным зарядом, и то, что мы увидели за ними, заставило даже привычную к ужасу часть меня замереть на долю мгновения.

Пятнадцать главных ведьм стояли кругом в центре огромного зала, потолок которого уходил на такую высоту, что даже усиленное зрение шлема с трудом различало его край, будто он терялся не в темноте, а в какой то темно синей пелене. Стены покрывали символы, выбитые и выжженные, светящиеся изнутри тем зелёным светом, который я уже видел в малых залах ниже. Только здесь этот свет был так насыщен, что бросал на пол собственные, живые тени будто факелы в подземелье. Сотни освежеванных, но еще живых людей висели на цепях по всему пространству зала. Их крики и стоны создавали настоящую какофонию хаоса.

— Не знаю, что это за хтонь, на существовать такое не должно — заявил Нейд, лучший боец в легионе после меня и Кулла, обычно выполняющий обязанности по сопровождению Ишидура в бою. Но сегодня его отправили с нами, как и других прекрасных бойцов.

Три Литоголема стояли по периметру круга. Они были не похожи на остальных. Их рост был удивительно не большим, всего около шести метров, но алебастрово черная кожа, скорее напоминающая металл, чем камень, говорила, что эти твари гораздо опаснее предыдущих.

Наши псайкеры ударили первыми. Все разом, всем, что у них ещё оставалось, отдав в этот удар остаток себя. Воздух в зале изменился так резко, что я ощутил это сквозь броню. Давление, от которого хотелось присесть, будто потолок вдруг стал всего в метре от меня. Несколько ведьм пошатнулись. Одна упала на колено. Эта заминка подарила нам не больше пары секунд, но на войне пара секунд стоит целой жизни, и мы этой жизнью воспользовались.

Авангард врезался в силовой круг, отделяющий нас от ведьм, а остальные братья открыли шквальный огонь по големам. Те в свою очередь рванули с невероятной скоростью к нам и, войдя в наши ряды подобно ледоколам, начали косить моих братьев подобно колосьям на поле.

Я прорывался прямо к старшей из ведьм, что стояла в центре круга, на возвышении, к которому, судя по позе, привыкла давно. Мой клинок, достаточно длинный, смог оборвать жизнь одной из ведьм, дотянувшись сквозь барьер и он поддался. Я сделал еще один шаг вперед, с трудом преодолевая сопротивление. Братья работали вокруг меня, и это была уже не сцена из учебника, а настоящая мясорубка: ракетный огонь бил по Литоголемам, высекая из камня искры и куски лиц с их корпусов, волкитные лучи прошивали солдат врага, что пытались прорваться к нам, оставляя после себя запах палёной плоти пополам с озоном, от чего Жажда взвыла внутри меня еще сильнее.

Старшая ведьма, высокая, удивительно красивая лицом и покрытая отвратительными рубцами-символами телом не стала ждать, когда я оборву ее жизнь. Она метнула в меня разряд эмпирейной силы, но Пронтос, бившийся с правой стороны от меня принял ее на себя.

Барьер постепенно поддавался и в какой то момент старшая ведьма осталась одна, однако и наших братьев полегло не меньше, погибших мучительной смертью. Кто то из них сгорел до тла, кто то сварился прямо в доспехах, кто то обратился в глыбу льда. Но ни один не отступил.

Она была быстра. Быстрее, чем я ожидал от человека. На первый мой удар она просто отошла с возвышения вбок, второй парировала посохом, окованным чем-то, что скрежетнуло по силовому полю меча так, будто клинок был живым и ему стало больно. Третий удар я нанести не успел, так как она наконец ответила. Короткий удар простым кулаком пришел в бок моего доспеха. Она невероятно плавно, будто рыба в воде, поднырнула под мою руку и впечатала кулак в лист керамита.

От простого удара рукой меня снесло на пару метров назад, пластины лопнули и вмялись, а рубра, кажется, треснули. Вероятно, удар в голову был бы смертельным.

Я использовал инерцию движения и развернулся, преодолевая боль, ввинтил свой клинок в то место, где она только что была.

Она столь же плавно ушла в сторону, будто я не двигался на сверхчеловеческой скорости.

В этот момент яростно крича ее атаковал Нейд. Его клинок замер в пространстве, а она легким касанием лицевой пластины взорвала ему голову.

Ярость затопила мой разум и я сбросив все ограничения рванул вместе со своей жаждой вперед. Ведьма уже была готова встретить меня, однако ее отвлек удар молнией, пришедший от Пронтоса. Всего миг, чтобы поглотить его вспышку и мой силовой клинок достигает ее шеи, обезглавливая самого могучего врага их всех, с кем мне доводилось биться.

На несколько секунд в зале воцарилась тишина. Литоголемы и так почти добитые, застыли, словно статуи, а смертные, штурмующие нас с тыла стали падать замертво. Затем бесчисленные тела, что висели на крючьях над нами взорвались кровью и стали заливать пол, образуя странный узор вокруг постамента, на котором находились ведьмы.

Понимание пришло столь же быстро, сколь и поздно.

— Все назад! — закричал я во всю глотку.

Мир вокруг вдруг похолодел на десятки градусов разом и башню что то тряхнуло.

— Капитан! — крикнул Пронтос и налетел на меня сбоку, с силой, которой я в нём никогда не подозревал, и мы оба скатились с возвышения вниз, по каменному полу, обдирая о камень последнюю оставшуюся краску. Я успел подняться на колено, когда увидел, что творится там, где я только что стоял.

Из тела старшей ведьмы что-то росло.

Не вырывалось наружу единым рывком, а с нечеловеческой неторопливостью произрастало прямо из шеи. Сперва изменился цвет. Кожа мертвой ведьмы стала вдруг глубоким синим, а затем начала меняться форма: тело вытягивалось со звуком рвущейся ткани и ломающейся кости одновременно, суставы уходили не туда, куда должны, кости шевелились под кожей подобно ленточным червям. В конце концов из спины проросли странные птичьи крылья.

Мы смотрели и не могли оторваться. Будто разум отказал и забыл, что тело умеет что то еще. Братья, что застыли в центре круга буквально врастали в начавшееся расширяться и увеличиваться тело монстра.

При ближайшем рассмотрении стало понятно, что перьями это не было, а лишь притворялось ими: с острыми, как бритва, краями, с металлическим отблеском, с геометрией, в которой было нечто неправильное, раздражающее не глаз, а сам инстинкт, что-то, отчего зубы сводило ещё до того, как разум успевал понять причину. И на каждом пере — глаза. Тысячи. Разного размера, разного цвета, расставленные без какой бы то ни было закономерности, которую можно было бы назвать словами, — и все они смотрели в разные стороны одновременно.

Оно поднялось во весь рост. Монстр был таков, что даже мне, давно отвыкшему смотреть на кого-либо снизу вверх, пришлось задрать голову. Клюв вместо рта. Голова, посаженная на шею неправильно, под углом, который живое существо выдержать просто не могло. Руки с числом пальцев, которое я не смог сосчитать.

В какой то момент наваждение спало и братья наконец открыли огонь. Болты летели в цель, послушные баллистике и законам физики, но не долетая. Сгустки плазмы и разгоряченные лазерно-волкитные лучи просто зависли в нескольких метрах от существа.

Замерло и остальное. Я видел это боковым зрением: братья вокруг меня стояли неподвижно, каждый в той позе, в которой его застало мгновение. Один с поднятым болтером, второй в шаге, недоделанном до конца, третий с открытым в крик ртом, из которого крик так и не успел выйти.

Раздался смех. Птичий, трескучий, высокий. Такой, что продирает не через уши, а через что-то, что глубже зубов, глубже кости. С

Тысячеглазое существо смеялось и смотрело на нас. Судя по всему ему было искренне, безоблачно хорошо. Так хорошо, как бывает существу, которое давно уже никого не боится.

Мне оставалось лишь наблюдать. Тело зависло в рывке вперёд, больше не слушаясь меня.

В этот миг Пронтос шевельнулся рядом со мной. Он стал единственным, кто двигался во всём застывшем зале. Шлема не было и я четко видел его лицо. Оно было сплошного серого цвета, из которого как будто ушла вся жизнь и сама душа. Он поднял руку. Псайкеры, те немногие, кто ещё оставался жив и в сознании, откликнулись на этот жест так, как откликаются на последний приказ.

Я почувствовал как будто давление пошло в обратную сторону. Будто саму эту тварь толкнули изнутри пространства, из-за спины реальности. Она дёрнулась. Смех прервался на середине звука. Застывшие болты рухнули на пол разом, и время вернулось — рывком, как возвращается кровь в затёкшую руку. Было адски больно, но я знал совершенно точно, у меня лишь несколько секунд.

Я активировал последний заряд на прыжковом ранце и прыгнул вверх, прямо к голове существа, силовое поле меча горело белым на пределе мощности.

И я почти долетел. Снова стоп. Братья псайкеры стали гореть чудовищно сильным, голубым пламенем. Пронтос сгорел быстрее всех. Не медленно, не постепенно. Он просто вспыхнул изнутри, свет вырвался через глаза, через рот, через сеть трещин, мгновенно пошедших по коже. Его не стало. Быстро. Без крика. Верёвка с узелками, которую он всегда держал в кулаке перед боем, упала на камень — единственное, что осталось целым.

Остальных убивало по-другому, и в этой изобретательности было что-то умышленное, будто существо решило показать всё, на что способно, прежде чем захлопнуть представление.

Гаста рвало изнутри медленно, с тем звуком, который я потом ещё долго слышал в тишине между боями. Он держался дольше, чем, казалось, вообще возможно продержаться в таком состоянии, и смотрел на меня всё то время, что мог смотреть, и в этом взгляде не было мольбы, было что-то более простое и более страшное: ярость от бессилия. Рядовой Тенн из третьего взвода уменьшался не метафорически, сжимаясь слой за слоем, пока не стал чем-то, что уже нельзя было назвать человеком даже приблизительно. Терек и Эктор просто перестали существовать не взорвались, не упали замертво, исчезли, как исчезает слово, забытое посреди фразы, оставив после себя лишь звенящую пустоту и неправильность там, где мгновение назад стояли люди.

Кулл стоял рядом, я увидел его в тот застывший миг живым, с мечами в руках, с выражением на лице, которого я у него прежде не видел никогда. Не страх, он не умел бояться, это было прописано в нём глубже, чем гены. Что-то другое. Столь глубокая и абсолютная ярость, способная прожигать даже адамантий, но воля этого чудовища была сильнее.

Внезапно пришел голос. Не то псайкерское давление, каким били ведьмы, не та птичья трескотня, которую я слышал секундами раньше. Иное. Говорившее с иным весом, будто у слов была собственная гравитация. Но в то же время слова не содержали букв, а лишь мыслеобразы.

Эта тварь предлагала силу. Предлагала знание о том, как построить мир без войны, без боли, без кровавых чудовищ в силовых доспехах. Он рассказал, что Император использует меня лишь как инструмент, совершенно не считая мою жизнь чем то хоть сколько то ценным. Что желаемое достигается иначе, мягче, умнее. Что мир возможен. Весь, целиком. Он покажет дорогу, нужно лишь согласиться, нужно лишь...

Я слышал его. Я понимал всё и в то же время перед моими глазами стоял Пронтос.

Он был странным. Завязывал узелки перед каждым боем и не смотрел людям в глаза. Держался от Сестёр подальше и знал что-то, о чём никогда не говорил вслух. Самый непростой человек в роте и, вероятно, самый одинокий. Но он верил. Не в Императора как в повелителя, не в легион как в структуру. Он верил в то, чего Император хотел для всего человечества, и я видел эту веру в нём несколько раз, мельком, в те редкие мгновения, когда человек забывает следить за собственным лицом. И если Пронтос сгорел в схватке именно с этой тварью значит, тварь была точным, определённым врагом Императора, врагом без всяких оговорок. А враги Императора заслуживали ровно одного.

Слёзы текли по щекам. Я не заметил, как они появились, в какой-то момент они уже были там.

Жажда взревела. Безумие накрыло меня, как накрывает вода упавшего в реку человека мгновенно и со всех сторон разом, без предупреждения, без права на вдох. Я не сопротивлялся ей. Не потому что сдался. Она была нужна мне прямо сейчас, вся, без остатка, до последней капли.

— За Императора! — крикнул я — как я вообще смог, не знаю, и в этот момент мой рот сросся единым куском мяса.

Однако мой голос уже вышел и не словами, а самой войной, оформленной в звук. Тело сдвинулось. На нанометр, меньше миллиметра. С усилием, от которого затрещали сервоприводы брони и сухожилия под ними, будто их рвали на дыбе. Но мне этого хватило и в командный канал на мостик корабля ушли точные координаты с призывом немедленного орбитального удара.

Вокс зашипел, но я ничего не слышал. Тварь закричала своим вороньим карканьем и металл доспеха стал прорастать сквозь мое тело. Боль была столь велика, что сознание забилось в панике, не находя выхода из этой клетки. Но я не закрыл глаза и не отвел, продолжая стремится вперед, не понимая, двигаюсь я или нет.

Внезапно пришло тепло. Первая мысль — Гелиос обрушил всю мощь своих лазерных батарей на башню и я вот вот превращусь в несколько сгустков пыли. Но затем я понял, что это тепло было не от орбитального удара. Нечто иное, мягкое, обволакивающее, как тепло костра, если стоять достаточно далеко, чтобы он согревал, но не жёг. Я ощутил, как что-то огромное и тяжёлое опустилось рядом со мной. Так чувствуют, когда в комнату входит тот, о чьём присутствии ты знал всегда, хотя никогда прежде не видел.

Зал окрасился в золотым светом. Он шёл откуда-то из-за меня. Не из прожектора, не из оружия, из чего-то, для чего в известных мне языках не нашлось названия. Существо с крыльями и тысячью глаз смотрело в этот свет, и во всех его глазах разом стоял страх. Нет. Слово «страх» было слишком мелким для того, что там было. Это была та степень ужаса, что бывает только у существ, точно знающих, что их вечность подошла к концу.

— Довольно.

Голос не был громким. Он просто был. Сразу везде, без источника, без направления, без единой точки, из которой можно было бы сказать, что он звучит. И от одного этого не осталось места ни для чего другого, включая, кажется, и саму возможность спорить.

Тысячеглазый монстр замер, не способный пошевелиться и загорелся изнутри, точно так же как совсем недавно погиб Пронтос. Он горел медленно, с криком, почти визгом, что доносился казалось из другого измерения. Долгим, отчаянным, последним. Потом его не стало.

Время вернулось. Я упал вниз, рухнув как кукла, у которой обрезали веревки. Тело отказалось держать меня. У меня не было возможности подняться. И в ту же секунду всю боль смыло, будто теплым молоком, а организм стал исцеляться. Доспех больше не был частью моих мышц и костей, рот вновь вернул прежнее состояние, появились силы вновь идти в бой, как будто этого штурма и не было. Я обернулся.

Он стоял в центре зала, а золотой свет будто шел изнутри Его тела и брони. Высокий. Гораздо выше меня, а я уже давным-давно отвык смотреть на кого-то снизу вверх. Лицо, которое невозможно было описать словами в том простом смысле, что любые слова, едва произнесённые, тут же оказывались мельче того, что видел глаз. Он посмотрел на меня и улыбнулся.

— Командор — кивнул Он мне — закончите начатое. А затем он просто исчез во вспышке телепортации. Вероятно, вернулся на свой флагман «Буцефал».

Я встал. Поднялись и мои братья, что еще не успели погибнуть. Они так же восстановились и непонимающе смотрели туда, где только что стоял Он.

За стенами улья, в атмосфере, в облаках Венеры, что-то изменилось. Я почувствовал это так странно, как будто наконец закончился долгий, изматывающий дождь. Где-то наверху флот перестал готовиться к орбитальному удару. В воксе офицеры кричали что-то о капитуляции, взахлёб, перебивая друг друга. Сводки шли одна за другой.

Кулл встал рядом. Молчал целую секунду, что для него значило целую вечность.

— Трон, — произнёс он наконец, тихо. Не как ругательство. Как человек, произносящий единственное слово, которое хоть немного подходит к тому, что он только что видел собственными глазами.

Я посмотрел на место, где стоял Пронтос. Верёвка лежала на камне и на ней больше не было ни одного узла. Я поднял её и убрал за броню.

— Братья, отчитаться о состоянии, — сказал я в вокс. Голос вышел ровным. Сам не знаю, каким чудом. — Это не конец. Впереди еще зачистка оставшегося улья. Всем подразделениям доклад о потерях.

В к тому момент, когда Буцефал занял позицию на орбите, а аппарели гигантского золотого челнока опустились на поверхность Венеры, планета уже находилась под полным контролем сил Империума.