Глава 8

Венус-Секундус. Верхний ярус.

Настил ударил в колени раньше, чем разум успел понять, что тело снова принадлежит этому миру, а не тому, беззвучному и бесконечному, сквозь который его протащило долю секунды назад. Тонна брони приняла удар с гулом, что прошёл сквозь суставы вверх, до самой челюсти, а ветер, ударил в грудь плотной стеной раньше, чем визор успел проморгаться от псевдоцветов имматериума. Кислота шла косыми струями, и каждая струя преломляла редкие вспышки молний так, что платформа казалась разрезанной на тонкие серые ломти.

Девять. Десятый не появился там, где должен был появиться. Рядовой Дормунд из отряда материализовался на полметра ближе к краю платформы, чем должен был да еще и без одной ноги. Следующий штормовой порыв снял его с настила так буднично, будто счищал пыль с полки. Ни крика, ни вспышки вокса. Только гул ветра и кислотный дождь на месте некогда грозного война. Может быть даже выживет. Броня держит падение лучше, чем кажется со стороны. Думать об этом было некогда, и мысль ушла в ту же темноту, куда уходит всё, что нельзя решить прямо сейчас.

Впереди платформы был крупный узел ПВО — три автотурели вращались по периметру, выплевывая скорострельный огонь в сторону чего-то за облаками, а между турелями метались фигуры в чёрных балахонах, фанатики, вооруженные чем попало, с той бездумной готовностью умереть, что делает противника опаснее любого профессионала. Дальше, у центральной опоры, стоял литоголем. Три метра живого камня, из которого росли пластины наросшей брони, а в груди, там, где у обычного существа полагалось быть сердцу, был вплавлен человеческий торс с покорным, ничего не выражающим лицом.

Кулл уже был в бою. Цепной топор ревел ровно, на той частоте, что отличает голод металла от голода плоти, и первый фанатик разлетелся на куски раньше, чем успел дотянуться до спускового крючка. Ракетная установка в другой руке рявкнула коротко и подлетающий флаер с подкреплением превратился в красивейший бутон пламени.

Клинок пошёл вперёд без раздумий, рассекая сразу двух фанатиков от плеча до пояса, и горячая, слишком горячая для человеческой крови жидкость забрызгала визор. Во рту, там, глубоко под языком, стало мокро в ответ на этот запах: сера, ржавое железо, сладковатая гниль, будто фрукт, что провисел на ветке слишком долго. Литоголем двинулся навстречу тяжелой поступью, каждый шаг отдавался в настиле вибрацией, что шла вверх по коленям, и волкитная кулеврина в левой руке уже грелась, копила заряд, наливаясь тем красным, что было темнее крови и ярче огня.

Вокс щелкнул, прорезав рёв ветра голосом Абнета — сухим, коротким, с тем оттенком азарта, что появляется у людей только на грани настоящей резни:

— Род, доклад!

— Добралось девять, идем на штурм комплекса. Прием. — и связь щёлкнула, оборвавшись на своей стороне.

Я дождался пока Литоголем ударит первым. Его рука, больше похожая на обломок скалы, прошла в сантиметре от плеча, и клинок ответил снизу вверх, разрубая наросшую плиту и врубаясь в каменное мясо. Вплавленное лицо внутри камня дрогнуло от боли. Второй удар довершил начатое: голова существа отлетела, разбрасывая осколки породы и что-то влажное, темное, что раньше было мозгом человека, отданного этому камню добровольно или нет.

Братья быстро занимали платформу, пользуясь возможностью джет-паков занять превосходящую высоту. Пока враг сосредоточил огонь на нас, братья зашли с флангов, выбивая пехоту противника. Тяжелое вооружение терминаторов вскрывало защищенные укрепления так легко, будто оно было сделано из картона.

Дальше, за грудой обломков, первой линии обороны возвышался вход внутрь башни. Там должен был располагаться командный пункт всего сектора ПВО. Кулл уже стремился туда первым, а ракетная установка на его плече заливала подступы врагов напалмом.

Вокс не молчал ни секунды. Голос Гарвана прорывался сквозь треск помех, отрывистый, с тем металлическим призвуком, что даёт связь через слишком много переборок:

— Штурмовые отделения садятся на плацдарм. Второе и третье — вместе со мной.

Джамп-паки ревели где-то внизу, за пеленой облаков, и в этом рёве тонули голоса, крики, треск плазменных разрядов, вся та мешанина боя, что превращает целый батальон в один сплошной звук. Таллон рвался вперед быстрее всех, впрочем как и всегда. Сержант, доказывающий звание с каждым боем заново, будто одного раза никогда не бывает достаточно. Джамп-пак вынес его слишком далеко, на вражеский уступ, прямо под перекрёстный плазменный залп двух турелей, которые до этого молчали, скрывая позицию. Тело ушло за край, и ветер забрал его раньше, чем крик добрался до вокса. Цепной меч ударился о выступ платформы, искры утонули в кислотной мгле, и осталось только эхо в наушнике оборванное на гласной, будто кто-то щёлкнул тумблером на середине слова.

— Таллон выбыл, — сказал Гарван, и голос его не дрогнул, потому что дрожать было некогда. — Беру командование над третьим отделением.

Элиас держал позицию у переборки. Молчаливый, как и всегда, броня вся была покрыта кровью обороняющихся. Дыра в бедре от выстрела чем то смертоносным была прижата ладонью. Обычного астартес в силовом доспехе разорвало бы на части, но терминаторский доспех выдержал, погасив большую часть разрушительной мощи своим полем. Он занял позицию, как остов подбитой техники и за ним уже, укрываясь, вели огонь другие легионеры. Плазменный пистолет в его руке бил короткими, экономными вспышками, каждая — в цель, ни одна не впустую.

Дальше по вокс-каналу прорвался голос Дезмонда — сухой, как пепел, лишённый всяких эмоций, кроме той усталости, что накапливается за годы, а не за один бой:

— Вторая рота зажата в башне H8, нужна поддержка!

И следом, чуть позже, тот самый голос — молодой, звонкий, почти весёлый от адреналина, тот голос, что умеет находить радость даже в аду городского боя:

— Четвёртая зашла. Баррикады прорвали, мы внутри…

Взрыв пришёл снизу и левее, из глубины соседней башни. Уступ, с которой заходила рота Леона, ушёл вниз десятками метров платформы, в оранжевую пропасть облаков, а последнее, что осталось в воксе прежде, чем канал заполнился белым шумом, было не криком боли. Была команда: «Держать строй!» — брошенная в пустоту, которая уже не могла её услышать.

Аякс отозвался почти сразу, чётко, быстро, тем тоном человека, для которого паника непозволительная роскошь:

— Третья держит центр. Потери пять процентов. Давим их.

Где-то в стороне, недалеко от моей позиции Пронтос вел свою войну. Ту, что не видно снаружи, ту, что читается только по конвульсиям тела, по крови, стекающей из-под закрытых век тонкими нитями, по узловатой веревкой в руках, что рвалась узел за узлом с каждым ударом псайкерского давления сверху. Голос его в воксе прерывался, каждое слово выходило будто сквозь стиснутые зубы, сквозь боль, которую невозможно было ни увидеть, ни разделить:

— Восемь ведьм... Род, они все там, действуй!

Рядом с ним молодой псайкер, ещё не привыкший к тяжести собственного дара, вскрикнул один раз, коротко, и голова его лопнула, как перезревший плод, разбрасывая то, что мгновение назад было мыслями, воспоминаниями, целой человеческой жизнью, по пластали переборки.

Мы прорывались вперед. Огромные пространства входного зала сменились узкими коридорами, перекрытыми баррикадами. Враг заливал каждый метр своей кровью, но не сдавался и не бежал. Поразительная стойкость для выродков, отринувших Истину Императора. Каспар держал плазменную пушку так, как держат нечто одновременно любимое и опасное. Когда оружие внезапно взвыло, перегреваясь сверх всех допустимых пределов, он успел сделать только одно — развернуться корпусом от братьев, спиной к взрыву, будто мог защитить их одним этим движением. Реактор пушки лопнул изнутри, и то, что осталось от Каспара, уже не имело формы, только запах горелой изоляции и перегретого металла, въевшийся в воздух плотнее, чем кислотная гарь.

Горн выругался от чистой, беспримесной ярости. Вскинув свой тяжелый роторный болтер он бросился вперед, гильзы посыпались с его брони дождём, звеня о настил, выплевывая очередь за очередью в сторону всего, что еще двигалось впереди.

Локк не говорил ничего. Он стоял над тем, что осталось от Каспара, и не отпускал обгоревший, оплавленный ошмёток брони. Вероятно надеялся сохранить геносемя и память брата. Он продолжал стрелять из волкитной пушки одной рукой, второй так и не разжав хватку. Его лучи плавили баррикады и испепеляли врагов за ними.

Смерть спустилась за глупцами и имя нам — астартес.

Мало кто мог подойти ко мне на дистанцию удара меча. Я косил врагов целыми отделениями. Болтеры пожинали свой урожай, после того как кулеврина создавала целые просеки из их построения. Мы шли не замечая ни защитных рубежей, ни сосредоточенного огня. Внутри не было тяжелых орудий, а ручные пушки венерианцев лишь царапали броню, не замедляя наше продвижение.

Единственную опасность представляли их литоголемы, что невероятно хорошо держали любые попадания, кроме непосредственно ближнего боя. В какой то момент, враг понял, что им нас не остановить, решил хотя бы задержать. На одном из широких перекрестков на нас вышло сразу пять лито големов с целой ротой простой смертных. Я с ходу ворвался в их строй, не давая прицельно стрелять с закрепленных на големах тяжелых орудиях и собрал кровавую дань взмахами своего меча. С каждым боем я влюблялся в него все больше и больше. Казалось нет ничего, что могло бы остановить смертельное шествие его лезвия, прорубающее любую защиту врага.

Затем, когда мы практически смяли и эту точку обороны, последовал взрыв. С нижнего уровня в нас влетели клубы огня и осколки шрапнели. Тяжеленный доспех рухнул на уровень ниже. Как же тяжело было двигаться в этой груде металла.

Пыль не успела осесть, как на меня насели сразу два голема. Удар руки-молота одного из них вмял мою грудную пластину. Щит исчез от перегрузки уже давно, а демпферы перегрузки сдохли из-за падения, так что теперь каждый удар я принимал на себя.

Удар мечом по ноге снес одного гиганта, а второго разрубил Кулл. Он рухнул в образовавшийся пролом вслед за мной, однако более удачно и ему не пришлось вставать.

Разобравшись с очередными солдатами Венеры, прокрутив их до состояния фарша, Кулл подошел ко мне и протянул руку помогая встать.

— Сколько их здесь, капитан? Я на второй тысячи сбился. — решил разнообразить шум битвы Кулл.

— А ты считаешь это мясо? Что, соревнуешься с армейцами? Понимаю, литоголемов то у меня на два больше твоих.

— Ага, поднимайся в следующий раз сам, капитан. — ехидно бросил он.

Мы поднялись на наш уровень, где враг все еще упорно пытался остановить продвижение наших сил.

Абрек Вар лежал на спине там, где его настигла отдача взрыва, культя выше колена прижата ладонью, и кровь шла толчками сквозь пальцы, но голос его оставался ровным, будто он всё ещё стоял, будто нога никуда не делась:

— Горн, левее. Локк, сектор четыре. Я блять вижу из этого положения лучше, чем вы стоя, доходяги! — несмотря на все он продолжал направлять отряд.

Голод утробно пел внутри. Благодаря черному панцирю, вживленного в каждого астартес, капля крови на броне ощущалась так, будто она стекает по голому телу. Серые доспехи моих братьев сейчас были покрыты кровью от головы до пят. Вероятно, нам проще изначально красить их в красный, чем потом очищать их от потрохов.

Дальше начинался подъём к генераторам, которые должны были питать как башню, так и лазерные батареи главного ПВО. Путь туда шел сквозь мост из огня. Враг закрепился и поливал каждый сантиметр моста над пропастью так плотно, что даже астартес здесь бы не прошли. Выждав пока наши щиты восстановятся строй терминаторов двинулся вперед со мной на острие. Каждый шаг тонны брони отдавался в настиле ударом молота о наковальню. Пустотные щиты в наплечниках мигали чаще, реле внутри брони щелкало, отсчитывая остаток заряда, и с каждым щелчком синее свечение на стыках пластин становилось тоньше, будто броня сама уставала держать удар.

Кроме мощнейшей брони нас отличало от простых смертных богоподобная точность. Каждый выстрел находил цель. Тяжелые орудия уничтожали точки сопротивления, а спаренные болтеры сметали оставшихся.

Когда мы добрались до конца моста в проеме показался литоголем гигант. Он оказался крупнее всех предыдущих. Восемь метров живого камня, в его груди было вплавлено не одно тело, а сразу несколько, слипшихся друг с другом так сильно и безобразно, что уже не было возможности определить точно. Тяжелый плазменные орудия на его плечах выплюнули сгустки энергии прямо в наш строй. Мне повезло и они легли немного выше, на головы братьев позади, чьи щиты еще держались.

— В рассыпную, окружай его.

Мы вошли на широкий проспект и бросились врассыпную со скоростью черепахи. С другой стороны литоголем также был медленный и неповоротливый. Он не мог стрелять прямо себе под ноги, зато мог уронить на нас свои руки-молоты. Окружающих его солдат мы сносили болтерами, сохраняя все внимание на гиганте.

Один из ударов вмял рядового Браяна из отделения Кулла в пласталь перекрытия. Я воспользовался этим и рубанул голема по ноге. Невероятно прочный материал поддался моему мечу и с усилием, но мне удалось отсечь ему ногу. Другой терминатор ударил своим мечом по второй ноги и уронил гиганта. Звук падения был подобен грому и смешал ряды противника позади. Кулл и его парни начали отрабатывать по выехавшей на проспект тяжелой техникой, а я забрался на тело гиганта и вонзил ему меч в грудь. Внезапно, она взорвалась целым фонтаном странной фосфоресцирующей голубой кровью, что затопил меня, снеся с его тела вниз.

Мой разум на секунду поплыл, а Голод взбрыкнул, пытаясь вытеснить меня и забрать тело себе. Он разгонял кровь быстрее, чем требовало само сражение, и пальцы в перчатке сжались вокруг рукояти так, что суставы застонали металлом о металл. Но контроль держался, натянутый, как трос под перегрузкой.

Преодолев проспект, оставив за собой груды металлолома и остовы горящей техникой с запеченной прямо внутри бойцами мы дошли до генераторного узла.

Огромные цилиндры, оплетённые кабелями толщиной в руку, возвышались над полем боя. Моя волкитная кулеврина, разогретая наконец до предела, выплюнула луч, что прожёг в металле дыру размером с человека в терминаторской броне, а следом внутренний контур взорвался сам, каскадом, погасив разом всю башню.

— Говорит капитан Род. Генераторы уничтожены, прием.

— Наконец то! Начинаем десант третьей волны. Род, давай живее дальше. Снесешь Ведьм и их оборона падет. Пронтос сказал, что именно они управляют телепатически солдатами.

— Принято. Двигаемся. — Ну ну, в следующий раз сам попробует побегать в этой броне, подумалось мне — Парни, командор недоволен нашей скоростью. Поднажмем.

Небо над ульем на мгновение стало чистым. Где-то далеко, сквозь разрывы облаков, уже должны были угадываться силуэты первых «Громовых птиц», рвущихся вниз через коридор, который только что расчистили. Я всего этого не видел, так как нас ждал путь глубже в недра гигантской башни.

Командный центр открылся за спуском на два яруса ниже — потолок терялся в полумраке на высоте пятидесяти метров, стены из пластали были испещрены рунами, вырезанными вручную, глубоко, с той одержимостью, что говорит не об искусстве, а о ритуале. Семь фигур стояли в дальнем конце зала, высокие, худые, в чёрном, с красными рунами, расчерченными по коже так плотно, что кожи почти не оставалось видно, и глаза их светились ровным белым светом, лишенным зрачков, лишенным всего человеческого. Глаза сами начинали слезиться, а разум уплывать, делая ноги ватными, при взгляде на эти проклятые символы.

Мы залили улицы этого высотного города огнем, уничтожая всех, кого встречали на пути. Себя эти суки обороняли даже лучше, чем стратегические узлы обороны и ПВО и не один литоголем пал, чтобы мы прошли дальше. На открытых проспектах они показали себя, собирая кровавые жертвы среди астартес. Тяжелые танки, удивительным образом поднятые так высоко над землей, смогли подловить одного из моих терминаторов, так что в строю нас осталось только семеро. Боезапас болтов показывал дно, а кулеврина осталась снаружи, так как из за частой стрельбы ее энергоустановка опасно перегрелась.

Мы прорубились внутрь центра в ручную. Пол был таким скользким от количества трупов, что нам уже трудно было поднимать ноги.

Две Ведьмы уже лежали неподвижно. Работа братьев псайкеров, что шли среди нас и брали на себя ментальные удары чертовых Ведьм. Зал также был наполнен бойцами в экзоскелетах и небольшими трехметровыми литоголемами. Пятеро оставшихся Ведьм развернулись разом и зал наполнился звуком, что нельзя было назвать пением в привычном смысле. Однако он резонировал в черепе именно так, как резонирует мелодия, давя изнутри, находя щели в решимости и вливаясь в них голосами, что были одновременно ничьими и слишком знакомыми.

Ты лишь мутант. Ты слабак. Твои братья мертвы из-за тебя.

Молнии ударили из поднятых рук, синеватые, слишком яркие для того, чтобы быть просто электричеством, и стена огня прошла прямо на нас, задевая и своих и чужих. Однако их атаки увязли в пси щитах наших братьев. Взревев мы ринулись прямо на Ведьм. Гранаты, брошенные астартес снесли многих, однако совершенно не задели Ведьм. Болтеры и плазма бесполезно стекали с полупрозрачного щита, возникшего над их построением.

Смяв всех, кто стоял на моем пути я практически добрался до их платформы. Однако в последний момент мне на встречу выпрыгнул литоголем другого, обсидианово-черного цвета. Он был смертельно быстр и держал в руках мечи. Он брал скоростью и умением фехтовать, блокируя мои удары и оставляя заметные дыры в моей броне. Я понял, что так его не одолею и ударил жестко, целя ему в грудь. Он ушел в сторону уводя мой клинок, но именно этого я и добивался. Отпустив его и освободив руки я схватил его одной за голову, а другой пробил вплавленное в грудь женское лицо. Удар вышел сокрушительным, но даже так, по ощущениям я будто голым кулаком долбил стену. И вновь странная светящаяся кровь вырвалась и залила подоспевшего сзади Кулла с ног до головы.

Я ринулся дальше, даже не пытаясь поднимать свой меч. В этой броне это значило терять драгоценные секунды.

Голоса продолжали давить, находя каждую трещину, каждый шрам, каждую ночь без сна за все годы Объединительных войн, и что-то внутри, натянутое всё это время тросом, лопнуло разом, без предупреждения, без последнего рывка. Просто исчезло сопротивление, и на его месте встало то, что раньше держали на коротком поводке. Преодолев щит Ведьм я оказался лицом к лиц с одной из них. Молния прошила мой доспех и боль затопила разум. Агония моих нервных окончаний жгла меня, будто я стал центром в мире состоящим только из боли и ее оттенков. Но в ответ из груди поднялся крик ярости, а все окружение завернулся в красное. Не метафорически, а буквально, будто кто-то залил визор кровью изнутри, и тело двинулось само, быстрее, чем успевала следовать за ним мысль.

Мышцы рвались, не слушаясь, перегруженные разрядами молний ведьм. Доспех казалось рухнул мне на плечи всем своим весом, но ярость была сильнее. А еще Голод. Он требовал, меняя своей волей саму реальность, вкусить этой проклятой крови.

Пальцы, всё ещё затянутые в перчатку терминаторской брони, сомкнулись на её черепе легко, будто на скорлупе. Рвущее, влажное усилие, и кость лопнула так же просто, как лопается перезревший плод под каблуком, разбрасывая тёплые, дымящиеся на холодном воздухе брызги. Вторая попыталась отступить, но руки уже были там, рвали её пополам с той лёгкостью, с какой ломают сухую тростинку, и во рту, там, где давно скопилась вязкая, металлическая слюна, стало солоно и горячо, когда губы сами потянулись к разорванной плоти, к крови, что текла густо, слишком густо для обычного человека, и глоток за глотком уходил вниз, утоляя зверя внутри.

Третья, четвёртая, тело двигалось само, устраивая настоящую бойню. Зал наполнился звуками, которые вечно преследуют мой легион: треском рвущихся тканей, влажным хрустом, коротким визгом, оборвавшимся так же быстро, как начался.

Пятая ведьма попыталась бежать, и это стало последней ошибкой. Прыжок в её сторону покрыл пять метров зала быстрее, чем позволяла тонна брони, быстрее, чем позволяла физика, будто Голод сам нёс тело на своих плечах, а не наоборот.

Когда всё кончилось, зал стоял в тишине, если не считать капель, падающих с потолка, с оружия, с брони. Это были капли крови и серого вещества этих безумных существ, что раньше назывались людьми. Капель того, что раньше было плотью, кровью, мыслями пяти существ, что правили этим ульем через боль и внушение.

Ладонь легла на плечо. Тяжёлая, знакомая, и голос Кулла прорезал красную пелену изнутри визора. Грубый, без страха, без осуждения, только с той усталой прямотой, что бывает между теми, кто прошел вместе слишком много, чтобы бояться сказать правду:

— Капитан, твою же мать. Достаточно, тебе ещё Императору отчёт писать.

Эта глупость сработала лучше любой отрезвляющей боевой химии. Красное отступало медленно, неохотно, будто зверь, которому наконец сказали «место», но который знал, что дверь откроется снова. Мир возвращал себе очертания постепенно, слой за слоем: сначала звук, потом свет, потом форма собственных рук. Зал, полный тел ведьм и обломков литоголемов, напоминал не поле боя, а бойню, резню.

Мой шлем оказался проплавлен и лицевой пластины считай не существовало. Красный цвет судя по всему был не из-за визора. Броня была покрыта кровью и чем-то более плотным целиком. И запах серы, горелой плоти и озона от угасающих молний стоял такой плотный, что легкие захлебывались, пытаясь справиться с очисткой воздуха.

— Знаешь, у тебя удивительно тупое чувство юмора для сверхчеловека, Кулл.

— Так беру пример с капитана, сэр!

Я усмехнулся и вышел на связь с Абнетом.

— Штаб захвачен, Ведьмы мертвы.

«Громовые птицы» прорезали облака одна за другой, спускаясь сквозь коридор, расчищенный ценой немалых потерь. Рев их двигателей смешался с затихающим ветром, с той мертвой тишиной, что наступает на Венере после каждой бури.

Сводка потерь пришла по воксу сухим, безличным списком, который зачитывал кто-то из штаба: двадцать процентов из первой волны. Первая рота — из ста, тринадцать. Вторая рота Дезмонда — восемнадцать процентов. Третья, Аякса, — двадцать два. Четвёртая, Леона, — сорок пять, и это число повисло в эфире дольше остальных, будто даже машины счёта не спешили его подтверждать.

Дезмонд стоял у переборки третьего яруса, там, где приземлился десант подкрепления, и молча выцарапывал новое имя на нагруднике — рядом с десятками уже выцарапанных, тем же движением, каким делал это, наверное, годами, без единого слова.

Абрек Вар лежал на носилках у входа в «Носорог», культя перетянута жгутом, лицо серое, но глаза открыты, и голос, когда он заговорил в последний раз перед погрузкой, звучал так же ровно, как и во время боя, только чуть тише.

Пронтос так и не пришёл в сознание. Верёвка с узелками валялась рядом с обмякшим телом, разорванная в нескольких местах. Апотекарии пытались его стабилизировать.

Голос Ишидура Оссуроса прошёл по воксу тяжёлым, уставшим эхом, тем тоном, что появляется у командующего только после того, как он лично видел списки потерь:

— Верхний ярус взят. Начинаем спуск.

Тело стояло на краю платформы, там, где настил обрывался в оранжевую пропасть облаков, и внутри было пусто. Зверя накормили досыта хотя бы на время. Запах чужой крови так и не выветрился из фильтров, въевшиеся куда-то глубже вентиляции, глубже брони, и где-то на самом дне черепа Голод пошевелился еще раз, лениво и сыто. Он ждал, зная, что дверь откроется снова, рано или поздно. Венера только начала свое знакомство с истинным обликом воинов Императора.

Кулл встал рядом, цепной топор опущен, зубья неподвижны, и цепи молчали впервые за весь бой.

Пауза повисла между ними на пару секунд. Достаточно долгая, чтобы стать частью памяти, слишком короткая, чтобы стать чем-то большим. Затем оба развернулись и пошли вглубь платформы, туда, где все еще стреляли, кричали и умирали, туда, где работа только начиналась, потому что вниз, под ноги, уходили ещё многие десятки километров улья, и ни один враг не собирался их пропускать без боя.