Интерлюдия. Новобранец.

Плац на борту линкора не был плацем в человеческом смысле. Людям нужны стены, флаги, трибуны, чтобы поверить, что они часть чего-то большого. Нам хватало металла и эха. Закрытый тренировочный зал тянулся на сотни метров. Под потолком висели балки, прожектора и кабельные «кишки», свет бил вниз белыми полосами, и кожа под ним выглядела бледной, почти прозрачной. Воздух был сухой, пах антисептиком, железом и потом. Пот у астартес пахнет иначе, чем у смертных: не усталостью, а химией, как будто тело выдавливает из себя лишнюю ярость. Корпус линкора гудел непрерывно. Низкий, ровный гул. Дрожь металла под подошвами, которая не прекращалась даже в тишине строя.

Мы стояли без брони. Тысяча мужчин, если нас всё ещё можно так назвать. Тысяча тел, выровненных в линии и колонны. Голые тела стояли ровно, красивые до отвращения. Как статуи, которым забыли сказать, что они должны быть мёртвыми. У меня дома за такую красоту резали горло. Не из зависти даже, из чувства порядка: если в грязи появляется что-то слишком чистое, значит, это обман. Здесь чистота стала униформой. Это отвращало и радовало одновременно. Я ещё не привык, что моё тело больше не просит прощения за существование.

Я чувствовал себя так, будто стою внутри нового собственного имени. Словно мне выдали тело по приказу, как выдают оружие. Вдох входил глубже, чем раньше. Рёбра расширялись легко. Лёгкие работали тихо, как хорошие меха. Сердца бились спокойно. Слишком спокойно для того, что внутри кипело. Я мог стоять здесь часами. Мог стоять сутки. Мог стоять до конца войны.

Я держал руки вдоль тела и слушал, как кровь шуршит в горле, когда сглатываешь. Раньше я слышал другое: смех, когда меня бьют, плевки, короткое "пни его ещё", хруст моей деформированной руки, когда кто-то решал проверить, насколько я "мягкий". Сейчас я слышал себя. Это было странно. Это было сладко.

Мне хотелось, чтобы кто-нибудь сказал слово. Одно. Чтобы ткнул. Чтобы попытался унизить. И совсем не потому что я искал справедливости. Я искал повода. Я хотел услышать новый хруст — уже чужих костей. Хотел проверить, насколько быстро я могу вернуть миру честность. Сильный бьёт слабого. Теперь сильным был я.

Это чувство не делало меня смиренным, зато дарило голод.

Сержанты ходили вдоль линий, как альфы у стаи. Мне нравилось это слово. Стая. Девятый и правда был стаей и все это знали. Сержанты не смотрели долго в глаза. Они смотрели на плечи, на стойку, на дыхание. Смотрели так, как смотрят на бракованную деталь: слишком крепко сжата челюсть, значит, внутри кипит злость; слишком ровно дышишь, значит, прячешь Голод; слишком часто глотаешь значит, думаешь о крови. Почти все думали о крови. Хотя мне и казалось, что мои мысли были самые громкие.

Рядом со мной стоял Ремий. Мы познакомились вчера, если это вообще считается знакомством. Он ткнул меня локтем, когда я перепутал поворот в коридоре. Я не убил его только потому, что нас вели апотекарии, а апотекарии смотрят так, что даже зверь внутри затихает и делает вид, будто умеет быть воспитанным. Ремий был из тех, у кого голос всегда чуть громче, чем надо. Он разговаривал так, будто весь мир должен его услышать и, наконец, признать.

— Слышь, — прошептал он, почти не шевеля губами. — Ты видел его?

Я сделал вид, что не слышу. Сержант прошёл мимо, щёлкнул пальцами по чьему-то плечу. Тот даже не дрогнул. Хорошая дрессировка.

Ремий не отстал.

— Гранд-капитана. Говорят, он…

"Говорят" подумал я, и мне понравилось это слово. Оно так пахло страхом. — Кто говорит?

— Все. Сержанты, ветераны Венеры и объединительных. Вчера, когда кровь раздавали мне один поклялся, что Род вообще никогда не спит. Стоит на капитанском мостике у иллюминатора и ждёт.

— Чего?

— Крови. Приказа. Своей смерти. Кто его разберёт. — Ремий сглотнул, и я услышал, как у него в горле шевельнулась кровь. Он тоже это услышал. На его лице промелькнуло раздражение, будто тело выдало тайну. — И ещё… говорят, он слышит, как у тебя в горле шумит, и знает, врёшь ты или нет.

— Удобно, — сказал я. — Меньше разговоров.

Ремий фыркнул.

— Ещё говорят, он выжил в битве, где погибли десятки ветеранов. Не чудом каким то, а потому, что он как то иначе устроен.

Эти слова кольнули. Я был "иначе устроен" всю жизнь. Только раньше это означало "урод", которого можно пинать. Теперь это означало "оружие", которое можно направить.

— Слухи. Это все? — попросил я. Мне не хотелось признавать интерес, но я всё равно попросил.

— Он ломает братьев на тренировках, называя это лечением. — Ремий посмотрел туда, где держались ветераны. Их было меньше, их тишина была другой. Не осторожной. У них в молчании было право. — Он вчера изуродовал первый батальон, весь апотекарион полон.

— Завидуешь — усмехнулся я.

— Может. Ещё говорят…

Я снова сделал вид, что слушаю только гул корпуса. На самом деле я слушал всё. Слухи ползли по строю, как ток: Род держит Жажду на поводке. Род — ошибка, которую прячут в нашем легионе. Род слышит кровь. Род горит постоянно, у него Жажда не вспыхивает, она просто есть, как температура тела. Род не герой. Род настоящее чудовище, которое ходит по палубам без поводка.

Жар в груди поднимался. Красная Жажда для меня не была страхом. Страх остался там, в улье, где ты боишься не смерти, а того, что умрёшь без пользы. Здесь Жажда была уверенностью. Химией. Она шептала: "Ты имеешь право. Тебе дали право. Император поднял. Значит, можешь брать".

Император. Я повторял это имя внутри, и оно становилось костью, которую грызёшь до крови. Император дал мне новую жизнь. Милость. А милость, если говорить честно, была разрешением быть чудовищем. Раньше я был чудовищем без права. Теперь я был чудовищем по приказу.

Капитан у дальней линии ударил кулаком по металлу. Резкий, короткий звук пробил зал до дальней стены. Гул не исчез. Прожектора не стали мягче. Воздух не стал теплее. Просто тысяча внутренних горелок разом замолчала. В зале стало тихо до звона в ушах.

Я понял, что кто-то вошёл, ещё до того, как увидел. Давление в воздухе поменялось. Мышцы сами напряглись. Тело каждого в зале среагировало на присутствие того, кто способен убить в мгновение ока. Не заметить его значило стать добычей.

Ветераны у стены сделали шаг в сторону, освобождая пространство. Ни поклонов, ни жестов уважения в открытую. Просто место освободили. Этого хватило, чтобы всё стало ясно.

Он вошёл.

Род шёл без брони, и от этого было хуже. В броне любой — оружие. Без брони видно, что оружие живое, и что оно не спрашивает, нравится тебе это или нет. Он был выше всех на две головы. Не фигурально. Он возвышался над первой линией строя буквально, на голову выше самых рослых сержантов. Двигался спокойно. Каждый его шаг утверждал: зал принадлежит ему. Возможно, так и было. Такая идеальность лица была общей чертой сынов Девятого. У Рода она становилась почти оскорблением. За этой красотой стоял хищник. Хотелось либо поклониться, либо плюнуть. Я не сделал ни того, ни другого. Пока.

С ним шли двое ветеранов. Один со шрамом на скуле. Второй с глазами, в которых давно ничего не просили у мира. Они держались чуть позади. Это тоже было ответом на вопрос, кто здесь главный.

Род остановился в центре плаца и посмотрел на строй. Он не искал лиц, а только наши слабые места. Я почувствовал этот взгляд кожей, раньше, чем осознал разумом.

— Первое, — сказал он. Голос негромкий, но отчетливо слышимый. — Вы мне не братья.

Он дал паузу, чтобы слова легли на нас своим весом.

— Вам нравится думать иначе. Так легче дышать. Так проще назвать себя стаей, а стая удобна: кидается вместе, умирает вместе, виновата вместе. Мне стая не нужна.

Он прошёлся взглядом по линии, и я поймал момент, когда он задержался на мне. Внутри жар стал ярче, будто Жажда узнала запах соперника.

— Мне нужна рота. Мне нужны отделения. Мне нужны те, кто слышит приказ даже тогда, когда кровь поёт. — Он сделал шаг. — Вы вчерашние мутанты. Вчерашние рабы. Вчерашний мусор Терры. Вам дали силу, и вы решили, что вместе с ней вы получили право на гордость.

Шёпот прошёл по строю. Не страх. Злость. Тесная, горячая.

— Гордыня — самая дешёвая вещь на Терре, — сказал Род. — Её раздают бесплатно. Её носят те, кто ничего не может. Вы что то можете и сразу решили, что это ставит вас выше.

Он смотрел на нас с клинической отстранённостью врача перед разрезом. Без эмоций. С точным пониманием, где резать.

— Дисциплина — единственная цепь, которая удерживает Девятый от бешенства. Сорвётесь и сожрёте друг друга. И я лично казню каждого, кто сорвется.

В строю кто-то засмеялся. Сухо. Как плевок.

Род повернул голову на звук медленно, спокойно.

— Кто?

Сержанты не шевельнулись. Они ждали, когда виновный сам выйдет.

Шаг вперёд сделал Ферон. Шрам на губе. Злые глаза. Лицо, отлитое теми же имплантатами, что у всех прочих: красивое до однообразия. Он был из тех, кто заранее решил, что станет сержантом. Таких либо поднимают быстро, либо хоронят тихо.

— Я, — сказал Ферон. — Император дал нам силу. И лишь Он может нас судить. Мы Его ангелы. А ты же говоришь так, будто ты и есть Император.

В строю кто-то втянул воздух. Ремий рядом улыбнулся. Я тоже улыбнулся внутри. Род остался бесстрастным, словно статуя.

— Продолжай.

Ферон расправил плечи.

— Мы Астартес. Мы не мусор. Ты сам был… — он запнулся, вспомнив, что про прошлое Рода никому не известно. — Ты сам был кем-то. Кто ты, чтобы…

— Чтобы что? — перебил Род. — Чтобы приказать тебе стоять в строю? Чтобы приказать тебе не резать брата, когда у тебя зазудит в горле? Чтобы приказать тебе идти туда, куда не хочется? Я тот, кто будет собирать тебя по кускам, если ты выживешь. И тот же, кто закончит твое жалкое существование, если сорвешься.

Ферон шагнул ближе.

— Ты думаешь, ты лучше?

— Я не думаю, — сказал Род. — Я знаю.

Ферон дёрнулся вперёд. Пальцы сжались в кулак. Ошибка. Мне было видно всё, даже то, как пальцы заранее выбирают, куда пойдут. Ветераны у стены не двинулись. Просто смотрели. В этом взгляде читалось: давайте. Мы хотим увидеть.

Род поднял руку.

— Кто ещё решил, что сила даёт право открывать рот без приказа?

По строю прошла перемена. Не страх. Радость. Жар. Впервые можно было сказать «нет» тем, кто сверху, и почувствовать не грязь, а собственный вес.

Вышли двое. Потом ещё. Кто-то вышел с ухмылкой. Кто-то с каменным лицом. Кто-то почти бегом, будто боялся, что шанс заберут. Я видел их и думал: мы одинаковые. Мы хотим одного. Проверить границу.

Я шагнул тоже. Ремий дёрнулся рядом. Помедлил. Шагнул следом. Улыбка его стала шире. Мы вышли. Двадцать. Может, больше. Я не считал. Я хотел, чтобы Род посмотрел на меня и понял: я не сырьё.

Род оглядел нас. Оценивающе, без выражения. Инструменты перед началом работы получают такой же взгляд.

— Честность это хорошо, — сказал он.

Слово прозвучало оскорблением. Мы вышли не от честности. Мы вышли от гордыни. Он это знал. Ему просто было удобно назвать иначе.

— Круг.

Сержанты раздвинули строй. Центр плаца был чистый, гладкий металл. На нём оставались старые, не до конца смытые следы. Кровь здесь не задерживалась надолго. Её смывали, но она всегда возвращалась.

Мы встали кругом. Без брони, без оружия. Только тела. Только сила. Только жар.

Ферон вышел первым.

— Ну? — бросил он. — Давай.

Я ждал речи. Ждал чего-то "высокого". Род сделал шаг и ударил.

Я не увидел самого удара. Увидел только, как Ферон сложился пополам. Кулак Рода вошёл ему под рёбра, глубоко, всем весом руки и плеча. Воздух вышел из лёгких Ферона одним рваным всхлипом. Род развернул его за плечо. Ударил снова точно в сплетение. Без лишнего движения. Он бил в отработанные точки. Каждый удар приходился по месту, которое он явно знал заранее.

Ферон упал на колени. Род не дал ему удариться лицом, придержал. На секунду это выглядело заботой. Потом я понял: Род просто не хотел, чтобы Ферон вырубился сразу.

— Вставай, — сказал Род.

Ферон попытался. Очередной удар по рёбрам. Сухой треск костей, часть из которых вышла из груди. Ферон снова согнулся. Род отпустил его, и тот все же рухнул набок. Затем Род наклонился и вырвал показавшиеся груди Ферона несколько ребер голой рукой. Вой боли заполнил все пространство. Кровь стала заливать металлический пол.

Это не был бой. Это была демонстрация пропасти между нами. Его скорость была чудовищной, а движения нереально плавными.

Внутри у меня взвыло. Жажда сказала: "Он не имеет права". И тут же другая часть меня, старая, уличная, сказала: "Имеет. Потому что может".

Один выходил, второй, третий. Они шли волнами. Каждый думал, что у него получится. Род не тратил лишних движений. Удар. Шаг. Перехват. Бросок. Ещё удар. Он показывал не только силу, но и контроль над зверем внутри. От этого хотелось ненавидеть его ещё сильнее.

Пока один брат заносил кулак, Род уже стоял внутри его дистанции. Пока второй пытался зайти сбоку, локоть Рода уже находил его челюсть. Род отрывал пальцы, ломал кости, иногда вырывал и их. Он пальцами сдирал кожу, выбивал зубы. калечил прекрасных ангелов превращая их в тех уродов, которыми они не так давно были.

Когда дошла очередь Ремия, он улыбался до последнего. Поднял кулаки перед собой. Стойка смертного боксёра, локти прижаты, подбородок вниз. Род ударил его открытой ладонью в грудь. Не кулаком. Ладонью. Ремия оторвало от пола. Он пролетел метра три. Ударился затылком о металл. На секунду свет прожекторов стёр для него весь зал. Он попытался подняться. Род присел рядом на корточки, спокойно, будто для разговора.

— Хороший ты, — сказал Род. — Только думаешь слишком громко.

Ремий попытался ответить, закашлялся. На губах появилась кровь, коротко, как факт. В глазах Ремия впервые мелькнуло не веселье, а стыд и злость.

— В строй, — сказал Род.

Сержант подхватил Ремия под мышки. Потащил к краю плаца. Там ждали апотекарии. Они не вмешивались раньше времени. Они фиксировали, кому что чинить в первую очередь. Логистика боли, отлаженная годами.

Я вышел вперёд сам. Ноги пошли раньше приказа. Жажда в груди горела ровно, не вспышкой. Она шептала: ты имеешь право. Ты заслужил.

Род посмотрел на меня так, как смотрят на нож перед тем, как пустить его в работу.

— Имя.

— Насир Амит.

— Откуда?

Хотелось сказать «из грязи». «Из ада». «Из улья», но ответил коротко.

— Меричный Котёл.

Он кивнул.

— Чего хочешь?

Слова вырвались грубо.

— Хочу, чтобы ты перестал говорить со мной, как с мусором.

В строю кто-то издал звук. Я не обернулся. Мне было всё равно.

Род кивнул, как врач.

— Тогда не будь мусором. Сейчас ты никто, но сражайся и, возможно, станешь чем то большим.

Я резко сорвался вперед. Жажда внутри запела и мой быстрый удар попал по гранд-капитану. Кулак вошёл ему в бок, точно под рёбра. Кожа под кулаком была тёплой, плотной, без единого намёка на слабость. Любой другой согнулся бы от такого удара. Этот даже не качнулся. Он перехватил мою руку одним движением. В следующую секунду я уже лежал на металле. Воздух выбило из меня так резко, что собственный хрип прозвучал чужим голосом.

Я попытался подняться. Род поставил ступню мне на грудь. Не всем весом. Просто поставил. Этого хватило, чтобы я понял: он может раздавить меня, если решит вдавить ступню в грудную клетку. Разломать рёбра. Смять то, что под ними.

— Вот, — сказал он громко, чтобы слышали все — Ты хочешь уважения. Думаешь, ты сильный? Но по сравнению с кем? Император велик и враги Его также велики. Так хватит верить в свою исключительность. Только ежедневные тренировки на грани возможностей, только бои до конца, только твоя воля способны дать тебе силу. Император дал возможность возвыситься. Но ты лишь в начале пути.

Я дёрнулся. Ступня не сдвинулась.

— Сила даёт тебе право умереть первым. И право убить первым, если сможешь. Уважение появится, когда ты перестанешь пьянеть от собственного жара.

Жажда взвилась. Хотелось рвануться, укусить, сделать хоть что-то, лишь бы он отступил. Внутри поднялось что-то похожее на молитву без слов: отступи, отступи, отступи.

Род убрал ногу. Дал мне подняться. Так поднимают с земли пса, которому нужно напомнить о поводке.

— Ещё.

Я ударил снова. Он ушёл на полшага так лениво, как будто нехотя. Я попал по плечу. Он вновь ускорился и легко перехватил мое запястье. Сокрушительный удар локтем прилетел мне в живот, выбивая весь воздух. Я поднялся и снова ударил.

Бой длился какие то мгновения, но для меня будто прошла вечность.

В какой-то момент я оказался на спине. В глаза ударил белый свет прожекторов. В ушах звенело, а во рту был вкус металла. Я слышал, как кто-то смеётся в строю, тонко и нервно. Этот голос я запомнил. Найду его позже.

Додумать не успел. Род стоял надо мной и дышал ровно, даже не запыхался. На его коже не осталось ни одного следа после боя: ни синяка, ни царапины, ни чужой крови. В центре плаца лежали тела. Несколько десятков из тех, кого еще не оттащили. Металл под ними мокрый, скользкий. Кто-то стонал. Кто-то пытался подняться, но падал снова. Апотекарии уже подбирали тех, кого нельзя было оставить лежать. Легион не мог позволить терять пополнение раньше первого боя.

Род повернулся к строю.

— Вот ваша гордость, — сказал он. — Вот ваша сила.

Он сделал шаг, и воздух снова стал плотнее, будто зал вспомнил, кто здесь главный.

— Император дал вам право убивать за Него, — продолжил Род. — а не право убивать кого хочется. Разницу либо усвоите быстро, либо сдохнете.

Он посмотрел на нас, лежащих в собственной крови.

— Вы мне не братья, пока не прольёте кровь врагов Императора. Не как стая, а как Легион.

Слово «легион» легло мне на шею цепью. Я ненавидел эту цепь, но понимал, что без неё мы лишь псы. Ненависть всё равно оставалась.

Род сделал ещё шаг. Его тень легла на металл, на кровь, на нас.

— Скоро полетите туда, где всё настоящее, — сказал он. — Где ваши цифры станут именами на керамите. Где ваша гордость будет стоить вам головы.

Он помолчал. Я слышал дыхание строя. Слышал, как кто-то скрипит зубами. Слышал, как кто-то шепчет молитву Ему.

— И вы все заплатите свою цену, рано или поздно, — сказал Род.

Апотекарии поднимали раненых. Кого-то уводили под руки. Кого-то тащили на носилках. Кровь смывали серыми тряпками, и она всё равно оставалась в стыках пола, как память. Я встал, шатаясь, и смотрел на Рода. Уважение и ненависть внутри сцепились, как два зверя. Я хотел учиться у него. Я хотел однажды уложить его так же, как он уложил нас. Я хотел реванша. Я жаждал силы.

Род развернулся, чтобы уйти, и зал выдохнул, будто воздух снова стал обычным. Ветераны пошли за ним. Сержанты сдвинули строй. Кто-то в дальнем ряду тихо засмеялся, нервно, почти радостно. Я понял, что этот смех — тоже цепь. Смех держит, когда хочется выть.

Ремий лежал у края плаца. Лицо разбито. Улыбка всё ещё на месте, как у идиота.

— Живой? — прошептал он, когда я подошёл.

— Пока.

Он закашлялся и сплюнул кровь на металл.

— Ну и ладно, — выдавил он. — Докажем этому ублюдку в бою, что мы готовы платить.

Я посмотрел на двери плаца, на коридоры к шлюзам и десантным палубам и понял своим нутром, что все еще слишком слаб. Род действительно был похож на воина Императора, а мы лишь совокупный набор частей тела под его ногами. Нужно стать лучше.