Загадочная русская душа

Духовное наследие сохранилось в душе каждого человека, думающего и говорящего по-русски. Всё, что заповедали нам предки, мы носим внутри себя, и эти знания являются генетической памятью, во многом определяющей отношение современных потомков русов к окружающей природе и людям.

Вот, что писали западные исследователи о том, чем русский человек отличается от европейца: «в своей расовой гордости, европеец презирает восточную расу. Причислив себя к разряду господствующих людей, он считает славян за рабов. Но на чьей стороне свобода? Европеец подчиняется земным законам и позволяет им себя поработить. Русскому же, и вообще славянам, свойственно стремление к свободе, не только к свободе от ига иностранного народа, но и свободе от оков всего преходящего и бренного». Не поэтому ли племена, заселявшие Европу с доисторических времён, пытались поработить живших рядом славян и уничтожить все знания о «Детях Истины». К сожалению, приходится констатировать, что к XIX веку это удалось сделать.

Среди европейцев бедный никогда не смотрит на богатого без зависти, среди русских богатый часто смотрит на бедного со стыдом. В русском живо чувство, что собственность владеет нами, а не мы ей, что владение означает принадлежность чему то, что в богатстве задыхается духовная свобода.

Русский больше склонен к внутреннему совершенствованию, чем к внешнему успеху. И в этом он ближе, опять-таки, к индусам и персам. Он стремиться к добродетели, а европеец к деловитости. Деловитость ведёт к успеху в мире фактов, но она разъедает душу и разрушает внутреннюю свободу. Тот, кто обращается к добродетели, тот рвёт с реальностью. Он становится на сторону духовного порядка, чья защита связана с тяжёлыми потерями в мире полезности, но этим спасается внутренний человек. Так сталкиваются эти два противоположных идеала внутренней свободы и внешнего могущества.

Русский доверяет сверхчувственным силам, изнутри пронизывающим всё происходящее. Его основное переживание – изначальное доверие. Европейский же человек занимает противоположную позицию. С его точечным чувством связан в качестве преобладающего душевного настроя – изначальный страх. Для него надёжно существует только его собственное Я. Он – метафизический пессимист, озабоченный лишь тем, чтобы справиться с окружающей его эмпирической действительностью. Он не доверяет основе вещей. Он не верит твёрдо в сверхъестественные силы, осмысленно организующие бытие. Он переживает мир, как хаос, только через человека, получающего смысл и оправдание. Его всегда мучает боязнь, что мир порвёт удила, как только с него будет снята без отдыха творящая рука. Это несчастный человек.

Европеец противостоит судьбе как врагу, с которым он борется не на жизнь, а на смерть. Для него трагична не судьба сама по себе, а поражение в борьбе с ней. Русский же един со своей судьбой. Он ей не противостоит. Он её использует, как смиренно доверчивый, а не высокомерно сопротивляющийся.

Именно потому, что русский глубинными истоками связан с вечностью, он может беззаботно предаваться силам момента. Европейский человек, направляющий все свои силы и внимание на земное, живёт, планируя в грядущих днях и сегодня ускользает у него между пальцев. Его одурачивает фантом будущего. Русский же получает бесконечно больше от жизни, ведь он понимает, что для того, чтобы безмятежно наслаждаться настоящим, надо чувствовать свою связь с вечным.

Европейская культура покоится на страхе перед импровизациями. Русский же импровизирует по ходу настоящего момента. Порядок есть смысл европейской жизни. Порядок во всём – в самообладании, в господстве рассудка над влечением, европеец ищет его и в государственном устройстве, в господстве авторитета над гражданами. Русский же даёт жизни цвести и развиваться во всей её полноте.

Целью людей, гонимых изначальным страхом, является повсюду господство, в том числе и над собственной личностью. Совсем иным является душевное настроение русских – не самообладание, а самопожертвование, не напряжённость, а безмятежность.

Плановая натура европейцев приспособлена к иному роду мышления, чем увлекающаяся натура русских. Их мышление целевое. Русский изливает своё внутреннее содержание в окружающий мир вне зависимости от того, как он с ним справится. Его мышление выразительное, образное. Это мышление отдающей себя Души. Человек выразительного мышления думает не заключениями, а символами. Истины являются для него не абсолютными величинами, а образами Абсолюта. Именно так воспринимали наши предки проявление божественных сил в Природе, представляя их в образах леших, водяных и многих других фей, помогающих всему живому. В каждом, даже самом маленьком зёрнышке они видели образ Единого, Бога, всей Вселенной.

Из этих двух противоположных типов мышления вытекает и отношение к нравственности. Европеец нравственен потому, что он таковым должен быть. Русский же нравственен потому, что не может им не быть. Это огромная и принципиальная разница, являющаяся основой миропонимания и определяющая направленность всех поступков человека.

Исходя из своего точечного чувства, европеец обладает лишь специализирующим видением. Русский же, исходя из своего чувства всеобщности, обладает видением универсальным. Первый своё основное переживание противоположности Я и мира переносит на всю картину мира, из-за чего она (эта картина) представляется во многом совершенно искажённой и не соответствующей реальности. Он не видит органической всеобщности жизни, а только отдельные фрагменты, части и, в лучшем случае, некоторую сумму частей. Перед властным взором боязливого планирующего человека вселенная распадается на бездушные и враждебные друг другу части. Перед любящим взором самоотверженного, духовного человека, та же вселенная сливается в единое, гармоничное целое. Человек точечного чувства видит лишь осколки, несовершенное. Человек всеобщего чувства ощущает совершенное, перед которым он смиренно преклоняется. Вот откуда истекает традиция наших предков преклонятся перед силами Природы, выражающимися в природных явлениях. И вот почему, обладающие узким, специализированным видением, европейцы называли славян дикими, варварами, язычниками. Они не могли постичь всей глубины видения и понимания, присущих русам, и вот откуда исходят корни противостояния в период «несения света просвещения и демократии».

Универсальность же видения, однако, не есть нечто количественное. Она состоит не в том, чтобы знать как можно больше, а в том, чтобы видеть вещи в единстве и согласованности. Универсальный человек не тот, который всё знает, а тот, который знает самое существенное.

Европейская культура покоится на числе – Галилей требовал измерить всё, что измеримо, и попытаться сделать измеримым всё, что таковым ещё не является. Статистика – подлинная европейская наука. Русские же не считают, они оценивают. Европейский человек есть человек части, человек специальности. Он может быть знатоком в узкой духовной области, в соседней же – он совершенно безграмотен. Русский – человек универсального видения, со всеми его достоинствами и недостатками. Он видит целое и от него часто ускользают отдельные особенности.

Изначальный страх является тайным мотором европейской активности. Изначальное доверие – предпосылка русской созерцательности. Отсюда проистекает и совершенно различное восприятие времени. Европеец, гонимый смертельным «слишком поздно», мчится по своему короткому жизненному пути с хронометром в руках. Русский же понимает, что впереди вечность. И, несмотря на все попытки вытравить из сознания русских понятие множественности земных жизней, эта истина осталась глубоко в подсознании.

Понимая основы мироздания, русские совершенно по-иному, нежели европейцы, относятся к передаче информации при помощи письма. Они ценят мысль и образы, при помощи которых можно передавать эти мысли. И они в меньшей степени доверяют словам, в особенности написанным, так как при помощи текста невозможно передать смысл без искажения. Вот потому в традиции русских так много различных былин, сказок, передаваемых из уст в уста. И это отношение к письменному слову является одной из причин такого малого количества древних рукописей.

Во взаимоотношениях людей друг с другом точечное чувство соответствует себялюбию, а чувство всеобщности – братству. Когда европеец смотрит на себе подобного, им тотчас же и невольно овладевает ощущение – это мой враг! Человек человеку – волк. Каждый за себя и каждый сам по себе бог, а потому каждый друг против друга, и все против Бога – такова сущность и характер европейского общежития. В науке это воззрение на жизнь отразилось в дарвиновском учении борьбы за существование. Отсюда неслучайно, что именно русский, князь Кропоткин, выступил с обратным учением в своей книге «Взаимная помощь, как фактор эволюции».

Европеец думает о ком-то другом, сравнивая его с собой. Из этой мании сравнения с необходимостью вытекают два качества, которые очень часто отличают его от русского – чванство и зависть. Если у кого нет возможности показать свои собственные преимущества и успехи, то он хвастается своим происхождением, своей профессией, квартирой, партией, своими друзьями или путешествиями, а по отношению к иностранцам своей нацией и её великими людьми.

Русский переживает мир, исходя не из Я и Ты, а из Мы. Противоположение личности не является для него чем-то основным. Он ощущает, прежде всего, нераздельное целое, в котором находятся все люди. Если он смотрит на ближнего, то видит в нём не врага, а брата. Его первое движение есть движение симпатии и доверия. Он верит в естественную доброту ближнего, вплоть до доказательства противного. В России люди, которые только что друг с другом познакомились, быстро становятся задушевными друзьями; через час кажется, что они были знакомы всю жизнь. В Европе, особенно в германских странах, наоборот – там можно знать друг друга всю жизнь, но даже другу не открыть свою душу.

Чувство братства позволяет прожить жизнь намного легче и делает его намного выносливее, чем европейца. Быть равнодушным к чужой беде противоречит идее любви, господствующей среди русских.

Когда европейцы вместе находятся в ресторане, то каждый оплачивает свой счёт. Русский находит такое разделение смешным и называет это «немецким счётом». Также проявлением братства является черта русских называть друг друга по имени и отчеству, а не по титулам и званиям. Вот она, черта подлинного внутреннего демократизма.

Социальная жизнь Европы подчиняется совершенно иным законам, нежели жизнь русских. Западный человек также не может обойтись без себе подобных – ему нужны сотрудники, партнёры, слушатели, почитатели. Но не в ближних ищет он роста своего Я, а в вещах. Европеец, не будучи способен жить в ближнем, живёт, тем ни менее, в общих целях. Он – предметный человек, в то время как русский – душевный. Европейцев объединяет общий предмет, русских объединяет человечность. Западный человек служит предмету, он исполняет долг. Русский служит непосредственно людям, но не из сознания долга, а из чувства братства. Европа есть царство предметности. Россия есть родина Души.

Вот оно, Духовное наследие, которое заповедали и передали нам наши предки. Уловите разницу – идеалом личности на западе является сверхчеловек, а у русов – всечеловек!

Западная Европа нас не знает, во-первых, потому, что ей чужд русский язык. В девятом веке славяне жили в самом центре Европы: от Киля до Магдебурга и Галле, за Эльбой, в «Богемском лесу», в Каринтии, Кроации и на Балканах. Германцы систематически завоевывали их, вырезали их верхние сословия и, «обезглавив» их таким образом, подвергали их денационализации. Европа сама вытеснила славянство на восток и на юг. А на юге их покорило, но не денационализировало турецкое иго. Вот как случилось, что русский язык стал чужд и «труден» западным европейцам. А без языка народ народу нем («немец»).

Западная Европа не знает нас, во-вторых, потому, что ей чужда русская (православная) религиозность. Европой искони владел Рим, – сначала языческий, потом католический, воспринявший основные традиции первого. Но в русской истории была воспринята не римская, а греческая традиция. «Греческое вероисповедание, отдельное от всех прочих, дает нам особенный национальный характер» (Пушкин). Рим никогда не отвечал нашему духу и нашему характеру. Его самоуверенная, властная и жестокая воля всегда отталкивала русскую совесть и русское сердце. А греческое вероисповедание мы, не искажая, восприняли настолько своеобразно, что о его «греческости» можно говорить лишь в условном, историческом смысле.

Европа не знает нас, в-третьих, потому, что ей чуждо славянорусское созерцание мира, Природы и человека. Западноевропейское человечество движется волею и рассудком. Русский человек живет прежде всего сердцем и воображением и лишь потом волею и умом. Поэтому средний европеец стыдится искренности, совести и доброты как «глупости»; русский человек, наоборот, ждет от человека прежде всего доброты, совести и искренности. Европейское правосознание формально, черство и уравнительно; русское – бесформенно, добродушно и справедливо. Европеец, воспитанный Римом, презирает про себя другие народы (и европейские тоже) и желает властвовать над ними; за то требует внутри государства формальной «свободы» и формальной «демократии». Русский человек всегда наслаждался естественной свободой своего пространства, вольностью безгосударственного быта и расселения и нестесненностью, своей внутренней индивидуализации; он всегда «удивлялся» другим народам, добродушно с ними уживался и ненавидел только вторгающихся поработителей; он ценил свободу духа выше формальной правовой свободы, и если бы другие народы и народцы его не тревожили, не мешали ему жить, то он не брался бы за оружие и не добивался бы власти над ними.

К сожалению, на уроках истории очень поверхностно рассказывают о многих, героических страницах нашего прошлого. Яркий пример – крымская война 1853 – 1856 годов и о героическая защита Севастополя. Мало кто знает, что и среди англичан были люди, отговаривающие Великобританию от участия в этой войне. Известный английский учёный Родерик Импи Мурчинсон, пользуясь своим авторитетом, создал в 1853 году движение против вступления Великобритании в Крымскую войну.

Выступая с речью в Гайд-парке он рассказал о коренном отличии русской цивилизации от английской колонизации, – Даже, если Россия расширяет свои владения за счёт сопредельных колоний, в отличие от остальных колониальных держав, она отдаёт этим своим новоприобретениям больше, чем берёт от них. И не потому, что ею движет некая филантропия или что-то в этом роде. Изначальные устремления всех империй мало разнятся, но там, где появляется русский человек, всё чудесным образом получает совсем иное направление. Выработанное у восточных славян ещё с дохристианских времён нравственные нормы не позволяют русскому человеку насиловать чужую совесть и посягать на имущество, ему по праву не принадлежащее. Чаще из коренящегося в нём неистребимого чувства сострадания он готов отдать с себя последнюю рубашку, чем у кого-то её отнять. Поэтому, каким бы ни было победоносное русское оружие, в чисто меркантильном плане Россия всегда остаётся в проигрыше. Побеждённые же ею или взятые под защиту, в конечном итоге, обычно выигрывают, сохраняя в неприкосновенном виде свой жизни и духовные институты, вопреки их явной недостаточности для прогресса. Последнее нам кажется парадоксом, но такова реальность, первопричины которой кроются, несомненно, в особенностях русской морали....

Прибавить, как говорится, нечего. Насколько были сильны нравственные устои, что они сохранялись в течение столетий! Но, похоже, что с приходом «новой демократической волны» современной России, эти нравственные устои пошатнулись, ибо есть и великие подвиги, и великие открытые сердца наших современников, но есть и персонажи, которые всяческими изощрёнными способами стремятся вытравить эту русскую мораль. 

Непостижимая тайна

В конце XVI – начале XVII веков жил югославянский священник, родоначальник югославянской исторической науки, выразитель идеи единства славянского мира Мавро Орбини. В 1601 году он написал книгу «Славянское царство». Вот что пишет переводчик этой книги, – Следуя велению сердца, Орбини решил принять вызов времени и посвятил свою жизнь созданию энциклопедии всего славянского рода, где по образцу «классических» народов были бы описаны его происхождение, подвиги и истории правящих династий, объединенные общей идеей гордости за свое славянское происхождение. Он перерыл все доступные ему монастырские и личные библиотеки, обнаружив немалое количество материалов для своего труда.

Усердие Орбини обернулось против него. Стремясь не упустить ни одного ценного упоминания о славянах, он включил в свой труд прямые и косвенные цитаты более чем из трехсот тридцати произведений (более 280 из них перечислены в предваряющем его труд списке, помимо которого упоминаются еще около 50). В их число попали и труды авторов, примкнувших к Реформации. В эпоху усиления католической реакции возмездие не заставило себя долго ждать. Через два года после своего выхода в свет «Славянское царство» оказалось в Индексе запрещенных книг и надолго выпало из поля зрения образованной Европы.

Через сто с лишним лет после выхода труда Орбини дубровницкий дипломат на русской службе Савва Рагузинский–Владиславич (тот самый, что привез в 1705 году из Стамбула купленного для Петра арапчонка Ибрагима) преподнес экземпляр «Славянского царства» Петру I. В 1722 году по повелению самодержца книга в сильно сокращенном переводе Саввы была издана в Петербурге.

В более позднее время, включая и наше недавнее прошлое, труд Орбини практически игнорировался отечественными историками. Редкие упоминания о нем сопровождались высокомерными отзывами, обнаруживавшими поверхностное знакомство их авторов, в лучшем случае, с переводом петровского времени. Уважительное отношение к Орбини истинных знатоков предмета, таких как И. Н. Голенищев–Кутузов, оставалось в тени.

Несмотря на то, что в данной книге в основном описывается история славян с точки зрения военных походов, мы сможем найти в ней и некоторую важную для нашего исследования информацию.

Достаточно интересным местом во всей книге является то, что Орбини отрицает общепринятую версию принесения христианства на Русь, – Русские в своих летописях с гордостью пишут о том, что Русь получила крещение и благословение от святого Андрея, ученика Христа. По их словам, он пришел из Греции к устью Борисфена, поднялся вверх по реке до тех гор, где ныне стоит Киев (Chiouia), и там благословил и крестил всю упомянутую страну, водрузил свой крест и предрек, что на том месте умножатся Божьи церкви и Божья благодать.

Наряду с этим русские верят, что и святой апостол Фаддей проповедовал среди них и обратил их в веру Христову. По этой причине, как пишет Джамбулари, русские почитают его больше всех других небесных святых. Однако некоторые греческие писатели отрицают это, утверждая, что свет христианства проник на Русь много веков спустя после этого. Но даже если то, что русские говорят о себе, и соответствует истине, в любом случае нельзя отрицать, что они снова впали в язычество.

Необходимо отметить, что в книге Орбини напрочь отсутствует хоть какая-то временная последовательность в изложении. Всё перемешано и иногда совершенно непонятно, о каком времени идёт речь. Но всё равно, эта книга стоит того, чтобы рассмотреть изложенные в ней факты более подробно.

Вообще, когда читаешь эту книгу, создаётся двоякое впечатление. А о каких славянах всё это написано? Непосредственно тем, кто проживал на территории современной России посвящена всего пара абзацев, наиболее значимые выдержки из которых я уже привёл. Всё остальное – такой европейский «междусобойчик» о том, кто и кого завоевал, и как жили те же европейские короли. Раздвоение сознания происходит от того, насколько хвалебный текст, написанный в предисловии переводчиком расходится с основным текстом книги. Да, Орбини также говорит о том, что славяне жили по берегам Балтийского моря, но приписывает им такие ужасы, которые и не снились нашим, доморощенным летописцам. Вот лишь небольшой пример, – Литовцы, также славяне, некогда присоединенные к польскому королевству, еще упорнее, чем поляки, придерживались бессмысленных предрассудков о мнимых богах. Они поклонялись огню, называя его на своем языке Знич (Znicz), и постоянно поддерживали его вечным и негасимым в особых местах и больших городах. Они воздавали божественные почести молниям, называя их на своем языке Перкунами (Percvni). О дровах для священного огня, которому они поклонялись, заблаговременно заботились жрецы, дабы он горел непрерывно. К упомянутым жрецам обращались друзья больных, вопрошая исход болезни, те же, проведя ночь у священного огня, наутро давали им ответ, говоря, что видели в отблеске огня тень больного. Помимо этого, у них были особые рощи и деревья в лесах, которые были посвящены их богам, и никто не смел прикасаться к ним топором. Нарушителей же ждало наказание, ибо разгневавшиеся духи либо предавали его мгновенной смерти, либо наносили увечье в каком-либо члене. Верили они также, что гадюки и прочие змеи несут в себе часть божества, и кормили их как неких домашних богов в каждом доме и в каждой семье, принося им жертвы молоком и курами. И было зловещим признаком и великим горем для всей семьи, если змея погибала или была чем-либо недовольна. Каждый год первого октября после сбора урожая они устраивали торжественное жертвоприношение, сходясь вместе с женами, детьми, и три дня сряду пировали тем, что заклали в жертву богам. Возвращаясь с войны, они в качестве жертвы сжигали на костре часть трофеев и какую-нибудь знатную особу, захваченную в плен на войне.

Почти слово в слово с более древними летописями. Так и напрашивается вывод – а не один ли источник у всех тех жутких подробностей с жертвоприношениями, дикими обрядами, которые так похоже описываются и у европейских, и у российских летописцев? Всё более или менее становится на свои места тогда, когда читаешь, кого же Орбини причислял к славянам, – Племя, из которого вышли в древности многие могущественные народы, такие как славяне вандалы, бургунды, готы, остготы, вестготы, гепиды, геты, аланы, верлы, или герулы, авары, скирры, гирры, меланхлены, бастарны, певкины, даки, шведы, норманны, фенны, или финны, укры, или ункраны, маркоманы, квады, фракийцы и иллирийцы. Были также и венеды, или генеты, занявшие побережье Балтийского моря, и делившиеся на многие племена, а именно на поморян, вильцев, ран, варнавов, бодричей, полабов, вагров, глинян, доленчан, ратарей, или рядуров, черезпенян, хижан, герулов, или гельвельдов, любушан, вилинов, стодорян, брежан и многих других, о которых можно прочесть у пресвитера Гельмольда. Все они были одного и того же славянского племени.

Изучив более 300 первоисточников, Орбини так и не нашёл ничего, что бы описывало жизнь, быт, традиции, верования, обряды тех славян, которые проживали на территории современной России. Всё, что творилось на этих беспредельных просторах было для европейцев непостижимой тайной!

Но, вместе с тем, закончить главу о загадочной русской душе стоит словами того же Мавро Орбини, – Пока одни воевали и побеждали, другие проигрывали, но писали историю.