Глава 10

«Автор»

Демгрейв не любит слабых.

Он безжалостно сжимает их в своём кулаке, высеченном из серого дикого камня и пропитанного солью морского ветра. Он перемалывает их хрупкие кости в безжалостных жерновах своих вековых мостовых, а затем небрежно сплёвывает жалкие остатки в тёмные, зловонные переулки, куда даже полуденное солнце боится заглянуть хотя бы на мгновение. Этот город, в отличие от многих других на земле, не просто географическая точка на карте, а живое, дышащее испытание, непрекращающийся экзамен на выживание.

Ты отчётливо чувствуешь его подлинный запах, едва твоя подошва ступает на щербатую брусчатку Центральной площади. Аромат свежеиспечённого пшеничного хлеба? Да, безусловно, он здесь есть. Но прямо под ним, въедливым нижним слоем, всегда таится кисловатый, приторный душок гниющих экзотических фруктов, выброшенных за бесценок слишком бедным или разорившимся торговцем. Знаменитый Целебный фонтан в самом сердце площади? Конечно, он бьёт вовсю. Но ты присмотрись к струящейся воде внимательнее — она слишком тёмная, мутная, будто в её источнике тайно развели пуд пепла с погребальных костров. Люди исступлённо тянутся к ней с глупой, отчаянной надеждой, но их немощные пальцы заметно дрожат. Они прекрасно знают: ничто в этом проклятом городе не даётся просто так, за всё придётся платить.

Где-то там, за неприступными высокими стенами монументального королевского дворца, его величество Эдрик лениво пьёт утренний чай из тончайшего фарфора и меланхолично размышляет о вечном балансе. О балансе между тающим золотом в государственной казне и назревающими голодными бунтами на окраинах. Между лукавыми, гладкими словами преданных советников и ядовитым шёпотом собственной жены, которая, по слухам, знает слишком много секретов о редких восточных ядах.

Его юная дочь в это же самое время до седьмого пота тренируется на внутреннем дворе с тяжёлым боевым мечом. Простой народ её искренне обожает, боготворит её имя. Но народ — это всего лишь дикий, непредсказуемый зверь, который сегодня покорно лижет твою ладонь, а уже завтра с утробным рыком перегрызёт беззащитное горло. Принцесса это прекрасно понимает. Именно поэтому она никогда, ни на один час, не выпускает верный клинок из своих натруженных рук.

А где-то совсем в тени, в пространстве между сухими строками монарших указов и едва слышными шорохами за закрытыми дубовыми дверями канцелярий, вершатся настоящие, судьбоносные дела. Те самые кровавые дела, о которых никогда не напишут в официальных придворных летописях.

В Шёлковом Углу единственный неоспоримый закон — это закон того, у кого в руке длиннее и острее нож.

Утро здесь неизменно начинается с удушающей вони дешёвого перегара, сивухи и истошных, диких криков из-за ближайшего угла. Кто-то снова не смог вовремя заплатить еженедельный «налог» банде Кривых Зубов. Кто-то прямо сейчас продаёт последнее потрёпанное имущество, чтобы купить у дельцов из синдиката Игривых Львов пару часов блаженного, беспамятного забвения в опиумном дыму. Маленькие дети, грязные и оборванные, как полы в портовых кабаках, азартно играют в кости прямо на заплёванном тротуаре. Их максимальные ставки — щербатые медные медяки. Их предрешённое будущее — копейка в засаленном кармане местного бандита и скорая смерть.

А в элитном Оазисе в это же самое мгновение холёные официанты подают изысканный завтрак на белоснежных фарфоровых тарелках с золотой каёмкой. Здесь воздух пахнет благородным жасмином, дорогим табаком и огромными деньгами. Наёмная охрана лениво зевает в лучах солнца — им платят слишком щедро для того, чтобы кто-то в здравом уме рискнул нарушить покой этих кварталов.

Новое утро встречает меня тем же, чем и всегда — привычным, хлёстким пинком под дых. Воздух в портовой зоне такой же тяжёлый, как похмельный синдром после литра дешёвого прокисшего вина. Навязчивая вонь штормового моря намертво перебивается сладковатым ароматом жареных каштанов и разлагающейся где-то в сточной канаве рыбы. Я глубоко вдыхаю эту гремучую, удушливую смесь, и мой язык тут же покрывается горьким налётом соли и угольной сажи — ощущение такое, будто взасос лизнул ржавый могильный гвоздь.

Старик у фонтана, сгорбленный временем и нуждой до состояния вопросительного знака, тычет своими костлявыми, похожими на птичьи лапы пальцами в грошовые амулеты, сделанные из собачьей кости и колотого бутылочного стекла. Его веки лихорадочно дрожат, как крылья пойманной в паутину мухи, но взгляд из-под надбровных дуг — острый и хищный.

— От сглаза, от воровского ножа, от приворотного зелья! Налетай, покупай! — сипит он иссохшим горлом, и я отчётливо вижу, как его острый кадык судорожно прыгает вверх-вниз, отчаянно пытаясь сбежать из этой сморщенной, дряблой шеи.

Какая-то женщина в поношенном, до дыр застиранном платке долго роется в пустом кошельке, дрожащими пальцами выуживая оттуда последнюю медную монету. Она умом понимает, что все эти побрякушки — полная ерунда и обман. Но стопроцентное, глухое отчаяние — всегда самый лучший и нетребовательный покупатель.

Двое королевских стражников в синих мундирах, насквозь пропитанных застарелым потом и сомнительными взятками, методично и буднично обдирают несчастного лотошника. Один из них — толстый, со свиными глазками и рыхлым лицом, напоминающим недопечённый блёклый пирог, — лениво жуёт сочную грушу, смачно и громко чавкая на всю улицу. Второй, жилистый, сухопарый, с жёлтыми от дешёвого табака зубами, бесцеремонно запускает свои грязные пальцы в ящик с яблоками, прикидывая их вес и спелость. Хозяин лотка, мужчина с лицом, изрезанным глубокими морщинами-шрамами, молча и покорно смотрит исключительно себе под ноги. Он прекрасно знает, что проиграл эту игру ещё до того, как она вообще началась. В Демгрейве у маленьких людей нет прав.

Ровно десять лет назад в этом самом переулке, прямо у этой кирпичной стены, жестоко убили парня по имени Элиан.

Я лично не знал этого человека, я выяснил его имя по архивным записям уже спустя много дней после его безвестной гибели. Но я до сих пор, засыпая, помню, как его глаза, расширенные от дикого, детского непонимания, судорожно искали хоть какой-то ответ в моём лице. Пока его жизнь стремительно вытекала из него тёмной чернеющей лужей на сухие камни. «Это какая-то ошибка... так не должно быть...» — глупо бормотал я тогда, на коленях сжимая его холодеющую руку и чувствуя, как последнее тепло безвозвратно уходит из его пальцев. Какая наивная глупость. В Демгрейве не существует ошибок — здесь есть только холодные, математические расчёты. Теперь на этом омытом кровью месте бойко торгует восточными пряностями дородная, толстая торговка с огромной волосатой родинкой на щеке. Она фальшиво улыбается редким покупателям, обнажая свои дёсны ядовито-розового цвета. Жизнь, чёрт бы её побрал, всё равно продолжается, не замечая потерь.

Улицы здесь — это огромная, распахнутая настежь книга, написанная исключительно кровью, потом и дерьмом.

Богачи в тончайших шелках и дорогих лисьих мехах величественно плывут по мостовой, их породистые носы задраны так высоко к небу, будто они вдыхают аромат божественного нектара, а не концентрированную вонь нищеты и нечистот вокруг. Их личная охрана — тупоголовые, свирепые быки со шрамами на физиономиях, держащие мечи наголо и ружья на плечах — грубо расчищает путь в толпе, безжалостно тыча дулами в спины тех горожан, кто недостаточно быстро отскочил в грязь. А в густой тени каменных арок их уже терпеливо ждут малолетние карманники. Эти дети прекрасно знают нехитрый расклад: сегодня они удачно украдут тугой кошелёк, завтра их, возможно, поймает стража, а уже послезавтра они заживо сгниют в пригородной канаве. Но это туманное «послезавтра» ещё далеко, а сегодня — сегодня им нужно просто хоть что-то поесть.

У входа в обшарпанную таверну «Три ворона» сырой ветер лениво играет с сорванным листком пергамента — это свежий, ещё пахнущий типографской краской указ короля Эдрика «О повышении подушных налогов». Чуть ниже на той же стене красуется прокламация Тайного Совета, напечатанная на промасленном пергаменте: «Любой бунт или неповиновение — есть тягчайшее преступление против короны». А прямо между этими двумя официальными бумагами, жирным древесным углём, чья-то бунтующая рука размашисто вывела: «Хлеба или крови!». Это идеальный, самый точный портрет этого убогого города: сверху — абсолютное лицемерие власти, снизу — жестокие угрозы карателей, а ровно посередине — глухой, голодный рёв многотысячной толпы.

Где-то там, за углом таверны, тихонько бренчит расстроенная гитара, наигрывая до боли знакомую, старую песню. Ту самую мелодию, что так тихо пела мне Лисса в ту далёкую, счастливую ночь, когда мы беззаботно пили кислое вино на черепичной крыше, целовались и искренне смеялись над глупостью всего остального мира. Теперь её нежный голос навеки похоронен под многотонными слоями грязного городского шума, а я... я просто иду дальше по мостовой, изо всех сил притворяясь перед самим собой, что ничего не слышу.

Пьяный вдрызг моряк в рваной, просоленной рубахе ожесточённо лупит голым кулаком по кирпичной стене дома, ломая костяшки в кровь и истошно крича что-то невнятное про «воров в судейских мантиях». Его мутные глаза, подёрнутые плёнкой, дико бегают из стороны в сторону. Он ищет в толпе прохожих хотя бы микроскопическую каплю сочувствия или понимания. Не найдёт. Никогда не найдёт. Здесь, в Демгрейве, каждый в одиночку тонет в своём собственном дерьме, и никто в здравом уме не протянет тебе руку помощи — а вдруг ты в судорогах потянешь его за собой и он тоже пойдёт камнем ко дну?

Из настежь распахнутого окна второго этажа с грохотом полетел вниз тяжёлый глиняный горшок с увядшей геранью. Короткий звучный «бах!» — и осколки посуды веером разлетаются по камням мостовой, а сухая земля фонтаном брызжет по сапогам прохожих. Визгливый женский голос сверху яростно орёт на всю улицу: «Сука, я тебе глаза твои бесстыжие выцарапаю, только вернись!». Кружевная занавеска судорожно дёргается, в глубине комнаты мелькает смазанная мужская тень, трусливо уворачивающаяся то ли от тяжёлой скалки, то ли от кухонного ножа. Обычная, классическая городская драма в трёх актах: глупая измена, бурный гнев, скорое примирение. До завтрашнего утра.

Я медленно подхожу к старому каменному мосту, тяжело опираюсь на его чугунные перила, сплошь покрытые похабными надписями, вырезанными именами умерших и засохшим птичьим помётом. Далеко внизу лениво течёт река местной сточной канавы — грязная, маслянистая, с хлопьями жёлтой химической пены у илистых камней. Она безучастно несёт в своих водах обрывки старых газет, пустые бутылки из-под дешёвого пойла и раздутые трупы огромных крыс.

Одна из таких газет удачно застряла между разбитыми камнями стены и передо мной раскрылись новые интересные детали нашего города.

В самом сердце Индустриального района, на закопчённой кирпичной стене ведущего металлургического завода, на рассвете появилась огромная, размашистая надпись, сделанная дегтярной краской: «Мы не скот». Городские службы отреагировали на удивление оперативно: уже к семи часам утра лозунг был наспех закрашен толстым слоем казённой извёстки. Однако на этом история не закончилась. Ближе к полудню карательные отряды тайной канцелярии отчитались, что зачинщик и автор бунтарских слов успешно найден. Его выволокли на площадь перед фабричными бараками. Очевидцы шепчут, что после показательного допроса с пристрастием лицо несчастного превратилось в сплошное кровавое месиво — теперь его не смогли бы опознать даже самые близкие родственники.

В Главной церкви Великих Технологий, глубокой ночью, за закрытыми монументальными дверями, произошло нечто необъяснимое. Раздался оглушительный глухой взрыв, от которого в соседних кварталах задрожали и вылетели стёкла, а в небо поднялся столб фиолетового дыма. Высшие духовные чины поспешили выпустить манифест, уверяя горожан, будто это была досадная бытовая случайность — рядовой сбой при калибровке парового котла высокого давления. Но те, кто хоть немного знаком с маниакальной педантичностью местных техножрецов, лишь понимающе усмехаются. Случайности в этих стенах происходят только тогда, когда это кому-то выгодно.

В портовую гавань Демгрейва, под покровом густого предутреннего тумана, вошло неопознанное судно с глухими чёрными парусами без каких-либо опознавательных знаков и флагов. Ни бдительные смотрители маяка, ни портовая стража не видели, чтобы кто-то сходил с трапа на берег. Но уже поздним вечером в портовой таверне «Пылающая устрица» при странных обстоятельствах бесследно исчез бывалый моряк. На месте его исчезновения не осталось никаких следов борьбы, кроме одного-единственного предмета — его собственного абордажного ножа, который по самую рукоять был вонзён в дубовую барную стойку.

В Великой церкви Пресвятой Богини верховные жрецы официально объявили о скором наступлении так называемого «Дня очищения». На практике для простого люда это означает лишь одно: уже завтра все подпольные городские знахарки, алхимики и повитухи втридорога взвинтят цены на целебные зелья, противоядия и святую воду. Городская стража, разумеется, получила чёткие инструкции закрывать глаза на этот незаконный фармацевтический беспредел и спекуляцию — за заранее оговорённую и весьма щедрую долю от уличных доходов.

В сточных каналах Индустриального района выловили очередное безжизненное тело фабричного рабочего. Лицо покойника успело посинеть, а живот напоминал огромный, туго раздутый кожаный мешок, готовый лопнуть в любую секунду.

— Опять какой-то бедолага перебрал дешёвого пойла и свалился в воду, — лениво и безучастно бормочут патрульные стражники, наспех закидывая труп на телегу для бедняков.

Однако все вокруг — от портовых грузчиков до уличных потаскух — прекрасно понимают, что стража лжёт. Обычные утопленники, которые случайно падают в зловонную реку в состоянии мертвецкого опьянения, никогда не сжимают собственные шеи руками в отчаянных, предсмертных судорогах, пытаясь отодрать от горла невидимые пальцы душителя.

И самое главное, взрывоопасное известие, которое намертво парализовало умы местных сплетников: юная принцесса Серена, гордость и надежда короны, была замечена надёжными людьми в самом грязном и порочном квартале города — в Пике Греха. Она была без пышной свиты, закутанная в простой дорожный плащ. Спрашивается, что забыла особа столь чистой королевской крови среди воров, убийц и портовых подонков?

Вспышка новых видений закончилась также быстро как и началась. Протерев лицо, я лишь усмехнулся. Этот город во всём подобен этой речной воде. Ты можешь бесконечно черпать её огромными вёдрами, фильтровать, но она всё равно навсегда останется мутной, гнилой и отравленной.

Но мы всё равно упорно пьём её каждый день. Потому что наша внутренняя жажда — всегда оказывается сильнее любого отвращения.

Однако, вопреки всему этому кошмару — золотистый рассвет упрямо приходит на эту землю снова и снова. Он неизменно озаряет неприступные серые стены города своими первыми тёплыми, чистыми лучами, даря выжившим иллюзию нового начала.

26 мая, 11:45. Центральная площадь. Рынок. Николас и Джеймс. 

Пыльная дорога под тяжёлыми сапогами Николаса отзывалась ровными, глухими шагами. Крупные камни мостовой, тускло отражали скудный свет солнца, с трудом пробивавшегося сквозь плотную завесу слоистых облаков. Огромный Демгрейв уже вовсю жил своей привычной, суетливой жизнью, и отовсюду доносились разрозненные звуки. Но здесь, на подступах к главному городскому рынку, царил хаос совершенно иного рода. Это была неистовая какофония пронзительных звуков, удушающих резких запахов и пёстрой, бурлящей жизни, намертво смешанной с отчётливым привкусом повальной алчности и изощрённого обмана.

Николас шёл молча, раздвигая плечами толпу. Все его мысли неотступно крутились вокруг утренних слов Эвана. «Чёрные тропы». Это зловещее название всплывало в каждом разговоре, напоминая о болезненном опыте. Судьба распорядилась так, что ему снова придётся отправиться в этот ад. Вот только на этот раз он пойдёт туда не обычным рядовым солдатом, каким был когда-то, а офицером, командиром элитного отряда. Человеком, от чьих мгновенных решений теперь будут напрямую зависеть жизни сотни других людей.

Но эта смена статуса не меняла главного. Тропы оставались проклятым, глубоко порочным местом. Там первобытная тьма плавно перетекающая в миазмы Великого Демона, который заточён уже больше восемьсот лет, жила, дыша ядовитым воздухом, мыслила и вкрадчиво шептала на ухо каждому путнику свои сладостные, безумные речи. Сколько его бывших боевых товарищей навсегда осталось там, в этих бездонных сырых глубинах, поглощённых голодными тварями или погубленных собственной самонадеянной глупостью? А сколько вернувшихся после, не смогли пережить того ужаса и ушли из жизни разными способами. Слишком много. Лица некоторых из них до сих пор с пугающей чёткостью всплывали в самых жутких ночных кошмарах.

Николас слегка повернул голову и бросил короткий взгляд на своего нового напарника — молодого парня, уверенно шагавшего с ним плечом к плечу. На первый взгляд, перед ним был самый обычный юноша, едва перешагнувший порог восемнадцати-девятнадцати лет. Длинная, чёрная мантия с глубоким капюшоном плавно колыхалась при каждом его упругом шаге, надёжно скрывая худощавую, но жилистую и явно атлетичную фигуру. Края мантии были украшены яркой, вызывающе-красной шёлковой отделкой — этот резкий контраст невольно привлекал к себе внимание прохожих и создавал вокруг юноши осязаемую ауру скрытой угрозы. Сама одежда, несмотря на кажущуюся простоту кроя, была явно сшита на заказ у хорошего мастера: она идеально подходила для долгих, изнурительных дорог и совершенно не сковывала движений в случае внезапного боя.

Если сравнить этот наряд с тем, как одевались местные уличные бандиты и портовые головорезы, разница бросалась в глаза. Местная шваль в основном носила свободное, но абсолютно непрактичное тряпьё; исключение составляли разве что редкие профессиональные наёмники. А над этим одеянием явно потрудились отличные портные. На кожаном поясе Джеймса висело несколько небольших подсумков — местами сильно потёртых, но крепких и функциональных. Рядом с ними, в открытых кобурах, виднелась пара отличных кремнёвых пистолетов. Навык владения этим оружием юноша уже успел продемонстрировать, и это было высшим мастерством. Далеко не каждый опытный стрелок смог бы вот так, с ходу, навскидку и без промаха уложить цель из столь капризного и неточного оружия.

«У мальца истинный талант к стрельбе», — мысленно отметил Николас, продолжая исподлобья разглядывать Джеймса. — «Интересно… А смог бы он сравниться в дуэли с Пашей? Тот ведь один из очень немногих в наших краях, кто бьёт без промаха и из пистолей, и из тяжёлых ружей».

Джеймс на протяжении всей их недолгой дороги болтал без умолку. Он так и сыпал сомнительными шутками, двусмысленными байками и колкими подколками, отчаянно пытаясь заполнить любую возникающую между ними паузу. Его развязная, напористая манера речи до боли напоминала Николасу Александра — его старого друга, чья былая бравада и весёлость окончательно угасли после их последней экспедиции. Саша, конечно, всё ещё пытался шутить по привычке, но в его глазах теперь навсегда поселилась мёртвая, пугающая пустота человека, повидавшего на своём веку слишком много ужасов.

Джеймс же... он был слеплен из совсем другого теста. За всей его напускной лёгкостью, шутовством и постоянными ухмылками прятался совершенно другой человек. Его живые глаза, полные азарта, но при этом пугающе холодные и взвешенные — выдавали в нём хищника. Того, кто способен пойти на любое, даже самое страшное преступление без малейших колебаний и сожалений. Отличное, незаменимое качество для выживания в таком городе, как Демгрейв.

«Эван выбрал его в проводники далеко не просто так», — мрачно подумал Николас, слушая, как юноша в этот момент увлечённо вещает о каких-то портовых борделях. — «Этот парень — либо непризнанный гений, либо ходячая, готовая рвануть в любой момент бомба. А скорее всего — и то, и другое сразу».

Тесные деревянные лавки, увешанные пёстрыми заграничными тканями, теснились к друг другу, а в узких проходах между ними хаотично сновали покупатели всех мастей: от полуголых оборванных нищих до напыщенных, толстых купцов в дорогих бархатных камзолах. Кто-то истошно предлагал прохожим «подлинные чудо-амулеты от сглаза и порчи», кто-то клялся здоровьем матери, что его «свежайшая рыба буквально пять минут назад ещё плавала в море». В самом центре этой рыночной площади величественно возвышался старинный фонтан; его мощные водяные струи высоко взлетали вверх, искрясь на редком солнце и отражая радужные блики на серый камень.

— Лучшие скидки для лучших господ нашего города! — истошно орал толстяк в засаленном полосатом переднике, высоко размахивая над головой пахучей связкой сушёных трав. — Всего один медный медяк, и ваши ночные сны будут сладкими, как девичий поцелуй!

Николас вон невольно горько усмехнулся про себя.

«Сладкие сны в Демгрейве? Ну-ну, это ты явно загнул для приезжих».

Он повернулся, чтобы поделиться этой ироничной мыслью с Джеймсом, но с удивлением обнаружил, что напарника рядом нет. Секунду назад этот парень шёл по правую руку, касаясь его плечом, а теперь — ни следа, точно сквозь землю провалился. Вокруг колыхалась лишь безликая, равнодушная толпа, лениво бредящая по своим мелким делам.

— Чёртов проныра, ты-то куда уже делся?! — процедил Николас сквозь зубы, лихорадочно оглядываясь по сторонам.

Его правая рука по многолетней военной привычке инстинктивно легла на левое бедро, ища привычную рукоять меча, но пальцы лишь беспомощно схватили пустоту.

«Да чтоб тебя черти драли…»

Он в очередной раз выругался про себя, вспомнив, что оружия в отличие от доспехов, ему не выдали.

Постояв на месте пару минут в тщетной надежде увидеть чёрную мантию с красным кантом, он медленно двинулся вперёд, с трудом пробираясь сквозь плотную людскую массу. Профессиональный взгляд Николаса привычно выхватывал из толпы отдельные лица: вот дряхлая старуха с корзиной червивых яблок, вот юркий мальчишка-карманник, виртуозно таскающий медяки из глубоких карманов зазевавшихся лавочников, вот богатый купец, до хрипоты спорящий с угрюмым кузнецом о цене боевого кинжала. Но Джеймса нигде не было видно.

«Если этот мелкий говнюк решил так глупо пошутить, я лично сверну ему шею», — зло подумал Николас.

Он не спеша дошёл до монументального фонтана в самом центре площади. Мрамор постамента был древним, сплошь покрытым глубокими трещинами и зелёным мхом, а из пастей каменных чудовищ лениво и тихо текла мутноватая вода. Полустёртая надпись на постаменте гласила: «Время помнит первых».

Николас цинично хмыкнул.

«Время-то, может, и помнит. А вот люди в этом городе забывают всё слишком быстро».

Решив, что бегать по всему рынку не имеет никакого смысла, он тяжело прислонился спиной к прохладному краю фонтана и скрестил руки на груди. Утро выдалось довольно прохладным, но рынок кипел и бурлил не обращая внимания на эти мелочи. Деньги сами себя не заработают.

Где-то в дальнем конце площади уныло зазвенели лютневые струны — какой-то бродячий музыкант на удивление бодро наигрывал весёлую балладу, совершенно не вяжущуюся с общим депрессивным духом этого места. Николас прищурился, внезапно заметив краем глаза высокую фигуру в тёмном плаще у лавки старьёвщика. Сделав пару быстрых шагов вперёд и вглядевшись, он с досадой понял, что обознался.

Внезапно едва ощутимое, прохладное дуновение ветра коснулось его обнажённого затылка, и в то же самое мгновение кто-то с силой, размашисто хлопнул его по правому плечу. Николас, среагировав на рефлексах, резко развернулся влево, выставляя локоть для удара и готовясь жестоко пересчитать рёбра наглому шутнику, но наткнулся лишь на хитрую, торжествующую ухмылку Джеймса.

Юноша стоял, вальяжно скрестив руки на груди, с таким видом, будто только что в одиночку выиграл генеральное сражение. Его чёрная мантия была слегка припорошена дорожной пылью, а в руках он бережно держал небольшой тканевый свёрток.

— Я был полностью уверен, что ты по привычке повернёшься именно в другую сторону! — весело рассмеялся Джеймс, предусмотрительно отступая на безопасный шаг назад.

Он подошёл к краю фонтана, почти пританцовывая на ходу от избытка энергии, и бесцеремонно плюхнулся на каменный уступ, широко раскинув ноги.

— Решил тут на минутку заскочить к одной очень колоритной местной торговке. Увидел у неё на прилавке весьма занятные вещицы.

Он аккуратно развернул свой свёрток, демонстрируя Николасу нехитрый набор грубо сделанных деревянных и глиняных игрушек: там были резной медведь с крошечным мечом, волк с миниатюрной арфой и рыцарь в латах с длинным копьём. Взяв пальцами медведя, Джеймс с силой покрутил его в руках, проверяя качество сборки на прочность, и с улыбкой протянул напарнику.

— Думаю, твоим ребятишкам такие штуки очень даже приглянутся. А ещё я хотел там фруктов спелых к нашему столу прихватить — ну, знаешь, для сугубо приятного вечернего времяпрепровождения в хорошей компании. Что скажешь, командир?

Николас молча взял протянутую игрушку и внимательно завертел её в своих мозолистых пальцах. Деревянный медведь был вырезан довольно просто, даже топорно, но в этой работе чувствовалась живая душа мастера. Осмотрев фигурку, Николас с удивлением заметил, что внутри поделки была искусно спрятана маленькая свирель, издававшая тихий, чистый свист, если слегка дунуть в потайное отверстие.

«Явная работа мастеров, моим домашним точно понравится», — подумал он с мимолётной теплотой.

— Спасибо тебе, Джеймс, — искренне сказал Николас, благодарно кивая головой. — Им это правда очень понравится. Отличный выбор.

Он аккуратно вернул медведя в свёрток, но его взгляд тут же стал острым и холодным.

— Но в следующий раз, когда у тебя снова возникнет непреодолимое желание бесследно сбежать, будь добр — предупреждай. Я очень не люблю играть в прятки.

Джеймс лишь весело рассмеялся, далеко запрокинув голову назад, отчего капюшон окончательно сполз на плечи.

— Да ладно, Ники! Надо же держать тебя в тонусе.

Его глаза лихорадочно сверкали азартом. Юноша явно находил особое, извращённое удовольствие в том, чтобы раз за разом подшучивать над этим угрюмым, битым жизнью солдатом.

— В тонусе? — Николас угрожающе поднял левую бровь. — Послушай меня внимательно, шутник. Ещё одна такая глупая выходка с твоей стороны — и ты до конца наших дней будешь держать в тонусе только свой причиндал между ног.

Они оба на мгновение замолчали, но затем одновременно не выдержали и коротко усмехнулись друг другу.

— Слушай, ты вылитый этот деревянный медведь, — не прекращая широко улыбаться, подмигнул Джеймс. — Такой же большой, злой, угрюмый и... вечно злой! Не надо так усердно хмуриться, Ники, а то вся твоя оставшаяся жизнь превратится в сплошную серую тягость. А со мной тебе хоть толика здорового веселья перепадёт.

— Ага, конечно, поживёшь тут в этом городе, я на тебя посмотрю, — проворчал Николас, убирая руки в карманы. — То сраженья, то запор…

Он не успел до конца закончить свою фразу, как Джеймс буквально согнулся пополам и громко расхохотался на всю площадь, отчаянно придерживая руками живот.

— Не, ну подожди... если у тебя на самом деле таки-и-и-е... специфические проблемы со здоровьем… — Джеймс сидел на мраморном уступе, не переставая со слезами на глазах давиться от смеха. — То тогда ты меня извини! Я же не знал!

Николас стоял рядом, онемев от такой наглости, и просто не верил собственным ушам.

«Вот ведь пройдоха мелкий, без стыда и совести!» — крутилось в его голове.

— Может, нам тогда прямо сейчас стоит зайти в лавку к знахарке? — едва выдавил из себя сквозь новый приступ хохота юноша. — Возьмём тебе какой-нибудь забористой лечебной травки, заварим в котелке и мигом вылечим твою тяжкую хворь! Она как начнёт из тебя выходить... выгоняя вместе с дерьмом всё скопившееся в тебе зло!

Новая, ещё более мощная волна безудержного юношеского смеха разразилась над притихшей Центральной площадью, заставляя редких прохожих испуганно оборачиваться на фонтан.

— Святая Богиня… — Николас в полном изнеможении прикрыл ладонью лицо, качая головой. — За какие такие тяжкие грехи ты свалился на мою несчастную голову...

26 мая, 11:45. Центральная площадь. Рынок. Андро Ван-Тек.

Шумная компания друзей весело шагала по просторным мощёным улицам города, целенаправленно направляясь к самому центру, где в лабиринте узких тенистых переулков и ухоженных цветочных клумб прятались самые лучшие и изысканные лавки Демгрейва. Солнце уже стояло высоко в зените, щедро заливая каменную мостовую тёплым, золотистым светом. В воздухе витал упоительный, приятный аромат свежей выпечки, доносившийся из распахнутых дверей местных булочных, искусно перемешанный с терпким, горьковатым запахом целебных трав, которые бойко продавали уличные торговцы вразнос.

Многочисленные прохожие беспрестанно сновали туда-сюда, создавая иллюзию абсолютного благополучия: напыщенные знатные дамы в нарядных широкополых шляпах степенно прогуливались под ручку с кавалерами, суровые кучера громко покрикивали на заупрямившихся лошадей, а шустрые, чумазые мальчишки-газетчики во весь голос выкрикивали сенсационные заголовки о какой-то очередной кровавой заварушке, произошедшей ночной порой в порту.

Мари шла чуть впереди всей компании. Её лёгкое изящное платье плавно колыхалось в такт грациозным шагам, а кулон на шее мерно покачивался, то и дело ловя и отражая яркие солнечные блики. Девушка украдкой, едва заметным движением коснулась прохладного кристалла, невольно возвращаясь мыслями к своим тревожным утренним думам, но быстро одёрнула себя и тряхнула головой. Сейчас был совершенно не подходящий момент для того, чтобы витать в облаках.

Рядом с ней Ребекка что-то увлечённо и невероятно оживлённо рассказывала, бурно размахивая руками для пущей убедительности, в то время как Андро с Майком лениво плелись чуть позади них, то и дело перебрасываясь короткими шуточками и добродушно подначивая друг друга.

— …и вот, вы только представьте себе, я тогда поворачиваюсь и во весь голос говорю этому напыщенному купцу: «Уважаемый, если ваш хвалёный сыр действительно настолько выдержанный, то почему он пахнет в точности как обмоченные портки?» — Ребекка звонко хихикнула, весело глядя на Мари. — О Боги, надо было видеть его физиономию! Он так покраснел от злости, что я всерьёз испугалась, что он может лопнуть от гнева!

Мари искренне рассмеялась, забавно качая головой.

— Ребекка, ты просто неисправима. Несчастный торговец, небось, до сих пор тебя вспоминает в кошмарных снах и просыпается в холодном поту.

— А что я такого сказала? Он сам виноват! Надо было сначала думать головой, а не предлагать честным людям подобную тухлятину! — Ребекка задорно подмигнула подруге и резко повернулась к шагавшему сзади Андро. — Как бы ты отреагировал, если бы кто-то во всеуслышание сказал нечто подобное про твои новые песни?

Андро, до этого разговаривающий с Майком сначала не понял, что к нему обращаются, но через секунду задумался над вопросом, забавно прижав ладонь к подбородку и устремив взгляд в небо, а затем широко усмехнулся.

— Ха! Про мои баллады говорили вещи и послаще, и гораздо «лучше», — он ухмыльнулся, поправляя ремень. — Каждому встречному всё равно никогда не угодишь, да я и не стремлюсь к этому. Кому-то моё творчество западает в душу, кому-то категорически не нравится. Это абсолютно нормальный процесс. Да и я, честно признаться, когда пишу музыку, меньше всего думаю о критиках. Я просто позволяю себе выпустить наружу все те мысли и образы, которые в этот момент прут из меня неудержимым потоком.

Майк, шедший с ним в ногу, скептически фыркнул, даже не отрывая взгляда от страниц своей тетради, которую он, несмотря на все протесты друзей, всё-таки упрямо вытащил из сумки прямо по дороге.

— Что ж, мой дорогой и талантливый друг, тут я вынужден с тобой полностью согласиться, — монотонно пробормотал Майк, продолжая что-то быстро набрасывать карандашом. — Порой нам всем просто жизненно необходимо выпускать свои мысли наружу. Даже тогда, когда они имеют глупую привычку приходить в самый неподходящий для этого момент.

— Ага! И ты, как я погляжу, решил наглядно продемонстрировать эту истину на собственном примере! — Андро резко, по-братски обнял Майка за шею, чуть было не выбив из его пальцев драгоценную тетрадь, и с неподдельным интересом попытался заглянуть в хаотичные записи.

— Ну и что ты там опять чертишь, гений инженерной мысли? Снова какая-нибудь прорывная механическая приблуда, которая с оглушительным треском взорвётся в твоей мастерской через пару дней?

Майк демонстративно закатил глаза, выражая крайнюю степень смирения, но уголки его губ всё же непроизвольно дрогнули в тёплой улыбке.

— Это не приблуда, как ты соизволил выразиться, а детально выверенный рабочий прототип. И он вовсе не взрывается… ну, по крайней мере, сейчас. Если бы ты хоть немного смыслил в тонком переплетении высшей механики и прикладной магии, я бы с радостью попытался тебе всё объяснить. Но увы, ты ведь у нас умеешь только красиво петь и разбивать девичьи сердца.

Мари весело обернулась и пошла спиной вперёд, чтобы отчётливо видеть лица парней.

— Так, мальчики, а ну-ка прекратите немедленно ссориться! Иначе я применю власть и в наказание заставлю вас двоих безропотно таскать все наши многочисленные покупки до самого вечера, — сказала она с притворной строгой миной, хотя её алые глаза так и искрились сдерживаемым смехом.

Ребекка громко хихикнула, моментально подхватывая шутливую угрозу подруги:

— О да, отличная идея! А в придачу к этой повинности мы лично выберем и купим вам парочку нарядных шляп с огромными розовыми бантиками. Майк, тебе как раз очень пойдёт что-нибудь вызывающе яркое и блестящее, под цвет твоих любимых шестерёнок. Ну а Андро… что ж, он кажется, уже одет достаточно вызывающе.

Андро добродушно рассмеялся, картинно снял свою щегольскую шляпу и отвесил девушкам низкий поклон.

— Прекрасные дамы, я весь в вашей полной и безоговорочной власти. Только умоляю, пощадите мою мужскую гордость — давайте обойдёмся без бантиков. — Он задорно подмигнул Ребекке. — А ты, ходячая волшебница, веди себя примерно. А не то я в отместку выберу тебе для вечернего бала платье с такими гигантскими кринолинами[1] и оборками, что ты физически не успеешь от меня сбежать. И тогда точно, кого-то настигнет божественная кара, в виде щекотания разных мест.

Их искренний, звонкий смех весёлым эхом разлетелся по всей улице, заставляя чопорных прохожих удивлённо и неодобрительно оборачиваться им вслед, но молодой группе было абсолютно наплевать на чужие условности. Они дружно свернули на оживлённую площадь, где на углу уже издалека отчётливо виднелась роскошная, украшенная позолотой вывеска: «Лавка мадам Кларис» — заведения, которое по праву славилось самыми лучшими и дорогими платьями во всём Демгрейве. Огромные витрины магазина соблазнительно сверкали выставленными отрезами натурального шёлка и тяжёлого бархата, а прямо у парадного входа стояла восковая манекенщица в умопомрачительном изумрудном наряде, безмолвно зазывая внутрь обеспеченных покупателей.

Мари заговорщически ткнула Ребекку локтем в бок, кивнув на массивную дубовую дверь.

— Ну что, дорогая, ты готова сегодня затмить всех и блистать? Или мне всё-таки стоит взять инициативу в свои руки и выбрать для тебя что-нибудь… с пикантным сюрпризом?

Ребекка независимо фыркнула, быстрым движением поправляя выбившиеся пряди волос.

— Только попробуй это сделать, и я тут же надену на тебя самую нелепую шляпу с павлиньими перьями, которую только смогу найти! Пошли уже внутрь, разберёмся на месте. — Она обернулась к Андро и лукаво подмигнула. — С нами внутрь можете даже не соваться, мальчики, я всё равно сама всё выберу, а потом покажу готовый результат. Так что вы с Майком зря время не теряйте. Встретимся здесь же, у центрального фонтана, примерно через часик.

Андро шутливо отсалютовал двум феям, широко ухмыляясь.

— Будем покорно ждать, леди. И клятвенно обещаем постараться за этот час не ввязаться ни в какие крупные неприятности. Правда ведь, Майк?

Майк лишь буркнул в ответ что-то совершенно невнятное, окончательно уткнувшись носом в свои карандашные каракули, но при этом согласно кивнул. Мари с Ребеккой понимающе переглянулись, в очередной раз дружно хихикнули и решительно переступили порог модного заведения. Небольшой дверной колокольчик мелодично звякнул, и девушек с головой окутал приятный аромат сушёной лаванды, дорогого парфюма и свежей ткани, намертво смешанный с многоголосым гомоном суетливых продавщиц. Тяжёлая дверь за ними закрылась, оставив Андро и Майка наедине с бурлящей площадью.

Андро глубоко сунул руки в карманы брюк, с интересом оглядывая кипящий человеческий муравейник. Рынок Демгрейва в этот утренний час напоминал какую-то диковинную, сказочную птицу: многочисленные деревянные ларьки пестрели алыми заграничными тканями, плетёными корзинами со спелыми румяными яблоками, блестящими на солнце медными побрякушками и глиняными горшками с тягучим тёмным мёдом, от которого явственно пахло цветущим летним лугом. Торговцы горланили наперебой, до хрипоты расхваляя свой нехитрый товар, а в самом дальнем углу площади какой-то мальчишка со старой гармошкой задорно наяривал весёлую мелодию, заставляя случайных прохожих невольно притопывать ногами в такт незамысловатому ритму.

От стоявшей неподалёку закрытой тележки с пирожками тянуло аппетитным древесным дымком и сытным ароматом жареного теста, а прямо рядом с ней древняя старуха в пёстром платке на все лады расхваливала печёные каштаны, божбой обещая, что они сегодня «слаще, чем первая девичья любовь». Андро отчётливо почувствовал, как его желудок предательски и громко заурчал, напрочь проигнорировав съеденную пару часов назад утреннюю кашу и пышные булочки.

— Ну что, изобретатель, — весело сказал Андро, от души хлопнув Майка по плечу так, что тот едва в очередной раз не выронил свою драгоценную тетрадь. — Пока наши прекрасные дамы увлечённо штурмуют прилавки, давай-ка и мы с тобой найдём себе какое-нибудь полезное занятие. Купим по пирожку, отыщем какую-нибудь редкую детальку… или, может, наткнёмся на что-нибудь по-настоящему интересное в этих рядах?

Майк удивлённо моргнул, наконец-то отрываясь от своих бесконечных чертежей, и недовольно прищурился, глядя на улыбающегося во весь рот друга.

— Пирожок? — он скептически хмыкнул, мимолётным движением поправляя свои непослушные волосы, которые всё ещё забавно торчали в разные стороны после сна. — Андро, ты это сейчас серьёзно? Буквально полчаса назад ты в одиночку умял добрые две тарелки овсяной каши! А потом ещё докинул туда пяток булочек с разной начинкой. У тебя там что, бездонная дыра вместо желудка?

Андро лишь беззаботно ухмыльнулся, уверенно шагая в сторону ближайшего торгового ряда, где благообразный старик с невероятно густыми седыми бровями аккуратно раскладывал на соломе расписные глиняные кувшины.

— Мой дорогой Майк, это вовсе не дыра. Это чистый, неистребимый дух свободы во мне говорит! — пафосно заявил музыкант, с гордостью ткнув себя пальцем прямо в грудь. — Три года беспрерывных скитаний по пыльным дорогам быстро учат любого здравомыслящего человека искренне ценить хорошую еду, пока она есть в наличии. Ну и, конечно же, ценить выгодные сделки.

Он понимающе кивнул головой на соседний прилавок, где на бархатной тряпице заманчиво блестели начищенные медные шестерёнки, часовые пружины и какие-то диковинные железные элементы, явно предназначенные для мастеров его уровня.

— Ты только глянь туда, Майк. Это же по твоей части. Не хочешь заглянуть?

Майк моментально оживился, его усталые глаза загорелись неподдельным восторгом, как у маленького ребёнка перед витриной с заветными дорогими игрушками. Он резко, со звучным хлопком закрыл свою потрёпанную тетрадь, торопливо сунул её под мышку и сделал широкий, решительный шаг по направлению к манящему ларьку, едва не споткнувшись при этом о большую плетёную корзину с грязной репой.

— Слушай, если у этого старьёвщика действительно отыщется качественный зубчатый вал с шагом ровно пятнадцать миллиметров, я так и быть, готов сжалиться и разделить с тобой твой вожделенный пирожок, — воодушевлённо бросил он через плечо, но тут же добавил со зловещей ухмылкой: — Только даже не надейся, Андро, что платить за него буду я. Ты же у нас теперь знатный богач, с триумфом вернувшийся из долгих странствий с полными карманами заграничного золота.

— С богатствами, говоришь?

Андро искренне, во весь голос расхохотался, увёртываясь от гружёных тележек и уверенно пробираясь вслед за другом сквозь плотную уличную толпу.

— Мои единственные сокровища на сегодняшний день — это пара старых, напрочь прохудившихся дорожных сапог да огромная куча небылиц и историй. Но так и быть, за сочный пирожок я готов лично поторговаться с местными акулами прилавка, даже не переживай по этому поводу!

Они одновременно остановились у колоритного ларька, где совершенно лысый торговец с длинным, крючковатым носом не торопясь раскладывал на прилавке ржавые инструменты и странные механические детали, от которых за версту пахло машинным маслом и калёным металлом. Майк без лишних слов тут же с головой нырнул в тщательный осмотр ассортимента, увлечённо перебирая пальцами холодные шестерёнки и беспрестанно бормоча себе под нос что-то невнятное про «абсолютно неправильный угол наклона зубьев».

Андро лениво прислонился плечом к деревянному краю прилавка, небрежно скрестив руки на груди, и принялся скучающим взглядом разглядывать бурлящую рыночную площадь.

Буквально в двадцати шагах от них уличный музыкант задорно заиграл на своей гармошке новую, незнакомую песню, и вокруг него уже успела образоваться плотная, восторженная толпа праздных слушателей. Он сразу же вспомнил себя, как также собирал скучающую толпу на местных базарах. Чуть в стороне, прямо у искрящегося на солнце Целебного фонтана Богини, с весёлыми криками бегала стайка чумазых оборванных детей; они не обращали решительно никакого внимания на суету взрослых, всецело погрузившись в свои нехитрые уличные игры.

Внезапно внимательный взгляд Андро зацепился за одного уже смутно знакомого ему торговца ювелирными украшениями. «Как же его там звали-то... Рахмет, по-моему», — мысленно восстановил он имя в памяти и невольно усмехнулся, увлечённо наблюдая за тем, как этот пройдоха вовсю обрабатывает богато одетую зрелую пару, настойчиво предлагая им за совершенно баснословные, безумные деньги какую-то копеечную безделушку.

Андро с искренним удовольствием лениво наблюдал, как Рахмет, источая свою фирменную, приторно-медовую улыбку, виртуозно втюхивает сомнительное кольцо богатой паре, чьи тугие шёлковые кошельки явно были во много раз толще их собственного терпения. Торговец так экспрессивно размахивал руками, напоминая дирижёра огромного королевского оркестра, и Андро невольно хмыкнул, мимолётно вспоминая, как сам совсем недавно имел глупость покупать у этого жулика кольцо.

«Ну и проныра.», — подумал он, плавно переводя взгляд обратно на Майка.

Изобретатель всё ещё самозабвенно копался в груде медных шестерёнок, без умолку ворча про «абсолютно никудышное фабричное литьё». Лысый хозяин лавки изо всех сил старался сохранять олимпийское спокойствие и терпеливо кивал на каждое замечание, но его бегающие глазки наглядно выдавали жгучее желание поскорее сбыть хоть какой-то товар и навсегда избавиться от столь придирчивого покупателя.

— Майк, ты там, часом, уже не целую учёную диссертацию по металлургии пишешь? — весело поддел друга Андро, монотонно постукивая пальцами по деревянному прилавку. — Хватай уже первую попавшуюся железку, или я не выдержу и сам выберу тебе какую-нибудь отличную ржавую гайку на память!

Майк лишь раздражённо фыркнул, даже не думая отрываться от созерцания очередной диковинной детали.

— Если бы ты, Андро, хоть отдалённо понимал, что такое истинная инженерная точность, ты бы сейчас не ныл здесь, как капризная девица. Вот эта конкретная пружина… — он внезапно осёкся на полуслове, заметив, как кто-то из стремительно проходящей мимо толпы с силой толкнул его в левое плечо. Толчок был настолько резким и неожиданным, что драгоценная тетрадь Майка едва не выскользнула из-под его мышки прямо в грязь.

Андро моментально внутренне насторожился, его цепкий взгляд мгновенно метнулся к подозрительной фигуре, которая попыталась тут же бесследно раствориться в гуще прохожих. Худощавый, невысокий парень в сильно потёртом плаще с глубоким капюшоном, натянутым на лоб почти до самых глаз, двигался сквозь толпу слишком быстро и целенаправленно для обычного рыночного зеваки.

«Карманник!» — мгновенно мелькнуло в голове у Андро.

Он резко выпрямился, пристально оглядывая людской поток, и тут же заметил, как этот же самый тип ловко скользнул мимо дородной, тяжело дышащей мамаши с маленьким ребёнком и огромной корзиной в руках. Стоило парню пройти мимо неё, как кожаный кошелёк, ещё секунду назад надёжно висевший на её поясе, подозрительно исчез в неизвестном направлении.

— Майк, держи-ка свою тетрадь покрепче, — полушёпотом произнёс Андро, ни на секунду не сводя напряжённого взгляда с уходящего вора. — Кажется, у нас завёлся на редкость шустрый умелец.

Майк удивлённо моргнул, наконец-то с трудом оторвавшись от созерцания шестерёнок.

— Чего? — он растерянно проследил за направлением взгляда Андро и сообразив, в чём дело, мгновенно нахмурился. — Кто именно? Где он?

Не успел Андро озвучить ответ, как карманник, видимо, шестым чувством ощутив к себе постороннее внимание, резко изменил траекторию движения. Он стремительно нырнул к соседней тележке с пирожками, где полная торговка в этот момент увлечённо отсчитывала сдачу какому-то усатому мужчине. Вор молниеносным, идеально отработанным движением смахнул прямо с прилавка увесистый кожаный кошель, ловко сунул его за пазуху и сломя голову рванул в тёмный узкий переулок, грубо расталкивая попадавшихся на пути прохожих.

— Ну, а вот это уже, прямо скажем, запредельная наглость. — тихо пробормотал Андро, и его губы сами собой растянулись в азартной, хищной ухмылке.

Три года беспрерывных скитаний по опасным дорогам континента научили его не только красиво петь романтичные баллады под лютню, но и невероятно быстро бегать за теми недалёкими личностями, кто свято верил, будто может безнаказанно уйти с его добром.

— Майк, бросай всё, за мной!

— Да ты что, серьёзно, что ли?! — искренне возмутился Майк, но Андро уже сорвался с места, виртуозно пробираясь сквозь бурлящую толпу.

Майк глухо выругался себе под нос, быстрым движением засунул драгоценную тетрадь поглубже за пояс штанов и изо всех сил бросился следом за другом, по пути чуть было не опрокинув лоток с яблоками.

Толпа вокруг привычно гудела, торговцы истошно орали, рекламируя товар, а гармошка уличного музыканта на углу продолжала беззаботно наяривать задорную мелодию, будто в городе не происходило ничего из ряда вон выходящего. Андро, изящно лавируя между зеваками и не сбавляя темпа, крепко держал убегающего вора в поле своего зрения. Тот был безусловно шустрым, но отчаянно неуклюжим: он то и дело панически оглядывался назад, напоминая загнанного в угол зайца.

Переулок, куда в конце концов нырнул беглец, оказался совсем узким, заваленным подгнившими деревянными ящиками и пустыми бочками. Здесь вовсю пахло сыростью, плесенью и помоями.

— Стой, гадёныш, хуже будет! — громко крикнул Андро, изящно, в один прыжок перелетая через какую-то брошенную корзину.

Вор в панике обернулся на бегу, его глаза испуганно округлились от осознания того, как быстро его настигают. В отчаянии он со всей силы швырнул в лицо Андро только что украденный кошель, явно надеясь, что этот жест заставит преследователя остановиться и подобрать добычу. Но Андро лёгким движением поймал кожаный мешочек прямо на лету, даже не думая сбавлять набранного темпа, и победно ухмыльнулся:

— Ты смотри-ка, ты мне за эту пробежку ещё и платишь, приятель!

Тяжело пыхтя и отдуваясь, Майк наконец-то догнал его; его бледное лицо успело стать пунцово-красным от непривычно долгого бега.

— Ты… ты ненормальный человек! — с трудом выдохнул он, хватаясь за бок.

Однако, несмотря на свои жалобы, Майк всё же совершил резкий рывок вперёд, когда вор внезапно споткнулся о незамеченный в темноте ящик и чуть было со всего размаху не растянулся на мокрой мостовой.

Молодой воришка, окончательно сообразив, что бежать дальше по заваленному тупику нет никакого смысла, судорожно вытащил из кармана короткий нож. Оружие больше походило на ржавую самодельную заточку. Он неумело выставил её перед собой, отчаянно пытаясь придать своему лицу максимально грозный и опасный вид.

— Назад! Не подходите ко мне, хуже будет! — тонко пискнул он. Его юношеский голос заметно дрожал, наглядно выдавая, что сам он сейчас перепуган до полусмерти и вряд ли представляет реальную угрозу.

Андро плавно замедлил шаг, спокойно подняв открытые ладони вверх в успокаивающем жесте.

— Эй, малыш, ты бы лучше убрал эту опасную игрушку обратно в карман, пока случайно сам себя не порезал, — мягко сказал он, начиная медленно, по-кошачьи обходить вора с правого фланга. — Отдай по-хорошему всё, что успел натырить за утро, и мы разбежимся в разные стороны без лишней крови.

Майк, настороженно стоя чуть позади друга, перекрывая пути к отступлению, хмуро смотрел на колеблющееся остриё ножа, но всё же веско буркнул:

— Парень, лучше послушай, что тебе умный человек говорит. Он у нас шутить не станет!

Тем временем у входа в переулок уже начала стремительно собираться любопытная толпа прохожих. Кто-то из зевак уже вовсю звал на помощь городскую стражу, а разъярённая торговка с пирожками, которая наконец-то сообразила, что её внаглую обокрали среди бела дня, расталкивая всех, протиснулась в первые ряды. Она яростно размахивала тяжёлой деревянной скалкой и истошно вопила на весь переулок:

— Ах ты, паршивый крысёныш! А ну немедленно верни мой кошель, не то я тебе прямо здесь твою пустую башку на куски раскрою!

Андро из последних сил подавил подступивший смешок, бросив быстрый ироничный взгляд на Майка. Было очевидно, что пора как можно скорее заканчивать этот нелепый уличный цирк. Он сделал уверенный шаг вперёд, намереваясь одним точным ударом ноги выбить нож из дрожащей руки парня, но в этот самый момент со стороны улицы раздался грубый, раскатистый бас:

— А ну-ка быстро разойдись! Что за сброд тут устроился? Что здесь происходит?

Пожилой стражник в лёгких металлических доспехах, изрядно покрытых царапинами, уверенно протолкался сквозь толпу зевак; его правая рука лежала на рукояти меча. Воришка мгновенно побледнел как полотно, от испуга выронил ржавую заточку на камни и попытался было совершить отчаянный рывок в сторону, чтобы проскочить мимо преследователей. Но Майк, совершенно неожиданно для самого себя, проявил чудеса реакции и ловко подставил ему подножку. Несчастный парень со всего маху растянулся на грязной дороге, издав жалобный, полный боли вопль.

Андро громогласно расхохотался на весь тупик, со всей силы одобрительно хлопнув Майка по спине, отчего молодой изобретатель мгновенно смутился и густо покраснел.

— Ну ты даёшь, наш тихий изобретатель! Ай да хорош! А ещё минуту назад кричал на всю улицу, что это я здесь ненормальный!

Майк лишь напыщенно фыркнул в ответ, демонстративно брезгливо отряхивая свои ладони от уличной пыли, пока подошедший стражник не навис над поверженным вором, лениво бормоча что-то дежурное о «неминуемой и очень долгой прогулке в местную кутузку». Андро точным броском руки закинул кожаный кошель прямо в фартук подбежавшей торговке. Женщина от избытка чувств тут же принялась рассыпаться в бурных благодарностях, наперебой обещая героям бесплатные пирожки с пылу с жару.

— Ладно, пирожками я нас обеспечил, а теперь пойдём отсюда, великий герой, — с улыбкой сказал Андро, дружески увлекая сопротивляющегося Майка за рукав обратно в сторону залитой солнцем площади. — Поторопимся, а не то наши прекрасные девушки нас точно заждутся и устроят нам обоим порку похлеще.

26 мая, 12:45. Бедный район. Дом Николаса. Николас и Джеймс.

Спустя час неспешной, изнурительной ходьбы по переполненным рядам Центрального рынка и непрерывного отбивания от навязчивых местных попрошаек, Бедный район встретил Николаса и Джеймса удушающим, тяжёлым запахом помоев и едкого угольного дыма. На удивление узкие улочки, сплошь заваленные гниющим мусором и бытовыми отходами, хаотично виляли между покосившимися деревянными домами, чьи серые стены, глубоко потрескавшиеся от времени и сырости, казались готовыми рухнуть даже от самого лёгкого толчка руки.

Разбитые оконные проёмы, кое-как затянутые грязными рваными тряпками, и покосившиеся двери, уныло висящие на одной честном слове и ржавых петлях, создавали стойкое ощущение, что этот район был отдельным, изолированным миром. Миром проклятым, давно забытым и навсегда отвергнутым остальным, благополучным городом. Некоторые лачуги и вовсе стояли с распахнутыми настежь дверями, бесстыдно обнажая зловещую пустоту внутри: воровать здесь было решительно нечего, кроме абсолютного, беспросветного человеческого отчаяния.

Николас шагал молча, его сапоги оставляли глубокие, чёткие следы на земле. Он знал эти Богом забытые улицы гораздо лучше, чем кто-либо другой. Его покойный отец, Китан Грейхарт, когда-то давно в детстве рассказывал ему, что в прежние времена этот район был совершенно иным: процветающим, чистым, с аккуратными каменными домами и цветущими садами, способными на равных соперничать с элитным Богатым районом и его помпезным аристократическим убранством.

«Тогда здесь весело звенели колокола и на улицах играла живая музыка, а не раздавались вечные стоны и хрипы нищих», — мысленно повторил Николас излюбленные слова отца, когда он был ещё жив, грустно качая головой.

Вот только в один несчастный миг какой-то важный внутренний механизм в Демгрейве безвозвратно сломался. То ли виной тому была непомерная, удушающая жадность правящих магистров и чинуш, то ли внезапная смертоносная чума, то ли древнее зло в лице Великого Демона, о котором до сих пор пугливо шептались беззубые старики на завалинках. Теперь Бедный район превратился в колоссальный, зловонный приют для десятков тысяч беспризорников, калек, нищих и тех несчастных, кому в этой жизни просто больше некуда было податься. Как назойливые мухи на свежий навоз, они исступлённо стекались сюда со всех окраин королевства, из последних сил цепляясь за призрачную жизнь в этом забытом всеми богами месте.

Любители сладких мечт и пустых надежд. Сколько людей приезжали сюда за лучшим, сладким будущим, а получали лишь горькую реальность. Сотни, тысячи? И ведь поток этих людей не иссекает.

Конечно, среди этой клоаки жили и самые обычные, честные горожане, которые просто не могли себе позволить более достойную жизнь. Они ежедневно трудились в поте лица от зари до зари, лелея единственную мечту — скопить гроши и навсегда покинуть это проклятое место.

Китан и Роуз Грейхарт были как раз из таких праведников. Сколько Николас себя помнил, его родители трудились до полного физического изнеможения, чтобы хоть как-то прокормить тринадцать голодных детских ртов. Отец, бессменный портовый грузчик, каждый вечер возвращался домой с намертво покрытыми кровавыми мозолями руками, насквозь пропахший солью штормового моря и застарелым потом. Его низкий, вечно ворчливый голос без устали проклинал уличных лентяев и зажравшихся портовых начальников, но в глубине своей израненной души Китан был удивительно мягким, добрым человеком. Он без секундного раздумья отдавал последний, самый крошечный кусок сухого хлеба со своей тарелки, если видел, что кто-то из его огромной семьи оставался голодным.

Мать же, Роуз, напротив, всегда была истинным, неугасимым светом их скромной семьи. Её искренняя, невероятно нежная улыбка и удивительно тёплый, успокаивающий голос могли в одно мгновение унять абсолютно любую житейскую бурю, будь то горькие детские слёзы или праведный гнев усталого мужа. Даже в самые чёрные, беспросветные дни, когда в доме не оставалось ни единой крошки еды, она всегда находила правильные, нужные слова, чтобы поддержать угасающий дух близких.

«Как же мне вас сейчас не хватает…» — горько подумал Николас, медленно подняв усталый взгляд к хмурому небу.

Солнце, на мгновение вырвавшееся из плотной пелены серых свинцовых облаков, сильно ослепило глаза, но так и не смогло согреть тот холод, что мёртвой хваткой засел глубоко в его груди.

В руках он бережно нёс плетёную корзинку, доверху наполненную свежими фруктами, купленными на рынке. Там лежали сочные яблоки с далёких северных равнин — их глянцевая кожица аппетитно отливала багрянцем, обещая звонкий хруст и приятную сладость. Рядом покоились наливные спелые груши, настолько мягкие, что сок от них при первом же укусе гарантированно растекался бы по подбородку. И, наконец, там была пара мансоро — на редкость редких, изысканных пряных фруктов зеленоватого оттенка, внешне похожих на нектарины, но с мякотью нежной, точно дикий мёд, и тончайшим послевкусием, от одного аромата которого кружилась голова. Они стоили целое состояние по меркам нищего Бедного района, и Николас мысленно ещё раз горячо поблагодарил Джеймса за его неожиданную щедрость.

«Надо будет обязательно потом отблагодарить парня. Может выставить ему кружку отличного крепкого Вилантийского эля в местной таверне... или даже далеко не одну», — добродушно усмехнулся он про себя.

Джеймс шёл рядом с ним, его длинная чёрная мантия с вызывающей красной отделкой ярким пятном выделялась на фоне тотальной серости и убожества района. Этот наряд вызывал у сидящих вдоль стен обшарпанных лачуг оборванцев неподдельный, хищный интерес. Юноша больше не болтал без умолку, интуитивно чувствуя, что любые лишние слова и глупые шутки здесь будут абсолютно неуместны — окружающая местность говорила сама за себя. Его глаза, до этого искрящиеся безудержным азартом и весельем, теперь внимательно, профессионально скользили по разбитым окнам и тёмным подворотням, подсознательно ожидая неминуемого подвоха. Николас вовремя заметил это внутреннее напряжение напарника и лишь тяжело, устало вздохнул:

«Расслабься, тут ничего нет..»

Половина пути до родительского дома осталась позади. Окружающий пейзаж становился всё более мрачным и депрессивным: полуразрушенные заброшенные дома, чьи крыши давно провалились внутрь, стояли по обе стороны дороги подобно гигантским деревянным скелетам, наглядно напоминая о бушевавшей здесь недавней эпидемии. Официальные лекари в жутких птичьих масках, насквозь пропитанных резкими запахами сушёных трав, всё ещё периодически бродили по этим грязным кварталам, монотонно проводя запоздалые ритуалы очищения.

Их чадящие факелы оставляли несмываемые чёрные пятна копоти на стенах домов, а сам воздух ощутимо дрожал от едкого, тошнотворного запаха горелого технического масла. Всех тех несчастных, кто был официально признан заражённым или просто имел глупость громко закашлять в присутствии патруля, безжалостно и грубо сгоняли за черту города. Там, в огромной общей яме, их тела предавали очищающему огню, совершенно не разбирая в спешке, живы люди ещё или уже мертвы.

Николас судорожно сжал челюсти до характерного скрежета зубов, против воли вспоминая, как именно это происходило с его собственными родителями. Проклятая болезнь унесла их жизни пугающе быстро. Сначала буквально за три дня сгорел крепкий отец… следом за ним в ту же неделю ушла и любящая мать.

«Проклятые чинуши!» — злобно выругался про себя Николас, пробуждая наружу самые болезненные, ядовитые воспоминания юности.

Тогда городские власти специальным указом наотрез запретили классическое захоронение тел погибших для всех тех горожан, кто был не в состоянии на месте оплатить огромный, грабительский налог на похороны. Николас в те годы был слишком мал и слаб, чтобы силой остановить государственных чиновников и конвой. В итоге тела его родителей бесцеремонно забрали из дома и превратили в големов. Изъяв при этом их душу и тело.

В так называемых «живых мертвецов» — бездушные марионетки, закованные в тяжелейшие технологические доспехи с элементами магии. Эти механические исполины имели высоту под три метра и в одиночку были способны без труда справиться почти с сотней обычных обученных бойцов. Николас уже имел несчастье видеть их воочию, когда в составе экспедиции впервые отправился в Чёрные тропы. По-настоящему опасные, жуткие создания, беспрекословно подчиняющиеся исключительно высшим магам или кадровым офицерам, имеющим при себе специальные редкие кристаллы подчинения.

Ник перевёл взгляд на идущего рядом Джеймса и решил во что бы то ни стало немного разговорить своего загадочного молодого напарника, а то тот, судя по лицу, совсем погрустнел и ушёл в себя под влиянием местных красот.

— Джейми, — негромко позвал юношу Николас, — хотел тебя спросить кое о чём личном, пока мы не дошли до места.

Парень коротко усмехнулся, его глаза тут же привычно загорелись живым огоньком неподдельного интереса, мгновенно отпуская нахлынувшую хандру.

— Спрашивай.

— Как давно ты вообще знаком с нашим общим нанимателем, Эваном? Потому как у меня со стороны есть стойкое ощущение, что это далеко не первая твоя с ним совместная встреча и задание.

Юноша ненадолго задумчиво замолчал, мерно шагая по пыли, после чего спокойно ответил:

— Скажем так: достаточно давно для того, чтобы чётко уяснить одну простую вещь. Чем дольше ты знаешь этого типа, тем меньше ты его вообще понимаешь. Он подобен тени от дыма — вроде есть перед глазами, а ухватить нельзя.

— Хм… неплохое сравнение, — Николас задумчиво провёл мозолистой рукой по своей короткой бороде, тщательно обдумывая услышанные слова. — И как сильно ты, зная его характер, доверяешь ему самому и его обещаниям? Да и чего вообще в перспективе можно ожидать от такого человека?

— Доверяю ему ровно так же, как доверяешь острой бритве у своего собственного горла, — философски хмыкнул Джеймс. — Пригодится — спасёт тебе жизнь, чуток дёрнешься не в ту сторону — мигом перережет артерию. С Эваном всегда исключительно так: у него в арсенале либо абсолютный рай, либо кровь из ушей. Но при всём этом человек он, на редкость надёжный. Своих людей в беде не бросает и держит свои обещания.

— Понял тебя… Что ж, это ценно, — Николас глубоко задумался.

Всё-таки его богатый военный опыт не ошибся тогда, во время их первой напряжённой встречи в таверне. Эван действительно был далеко не так прост, как пытался казаться, и от всей его фигуры за версту веяло скрытой, колоссальной силой, которая при желании может размазать тебя по стенке, как надоедливого таракана. Не спроста ведь та странная девчушка со своим «приветом», с таким благоговением в голосе называла его своим единственным хозяином. Правильно в народе говорят, что самые тихие, спокойные и вежливые люди на поверку оказываются самыми страшными и опасными, ведь от них ты никогда заранее не знаешь, чего именно ожидать в следующую секунду.

«Ладно… раз даже этот парень говорит, что Эван надёжный, то просто постараемся сделать всё возможное, чтобы не оказаться для него случайными тараканами под тяжёлым сапогом», — подвёл он мысленный итог.

— Слушай, Джеймс, ты же, насколько я понимаю, ещё ни разу не бывал лично там... на «Чёрных тропах», ведь так? Но ты совершенно точно должен был слышать о них многочисленные уличные истории или хотя бы от Эвана.

Джеймс иронично усмехнулся:

— Только в пьяных и явно приукрашенных байках контрабандистов. Слышал краем уха, там даже сам воздух заживо гниёт. В общем, явно не самое лучшее место для прогулок благородных джентльменов.

Николас издал короткий, хриплый смешок.

«Ха! Да ты себе даже близко не представляешь, парень, каково там на самом деле», — подумал он про себя, но вслух веско произнёс:

— Это ты прямо в самую точку попал — для изнеженных джентльменов там будет, пожалуй, излишне грязно. Постоянно сочащаяся из каменных стен мертвенная вонь, которая за долгие века намертво впитала в себя кровь и страдания абсолютно всех тех, кто имел глупость погибнуть там. Но поверь мне на слово: эта удушающая вонь — ещё самая меньшая из всех возможных проблем.

Сделав небольшую многозначительную паузу, Николас пристально посмотрел на юношу, который теперь молча и на удивление внимательно слушал его, крутя головой по сторонам.

— Абсолютно чёрные, как сама грозовая ночь, жуткие существа с алыми, напитавшимися чужой кровью глазами каждую секунду пристально следят из темноты за каждым, кто совершил глупость ступить на их территорию. И как только они замечают с твоей стороны хоть одну, даже самую малейшую оплошность или минутную слабость, то тут же совершают свой смертоносный ход. В этот самый момент, парень, можешь начинать молиться вообще всем известным богам на свете, хотя надеяться всё равно придётся исключительно на самого себя. Ведь их длинные острые когти без труда разрывают кованые стальные доспехи, точно те сделаны из ткани. По-настоящему жуткое и омерзительное зрелище…

— Понимаю, но и ты уже знаешь как с ними сражаться, ведь так?

— Так-то оно так, опыт есть, — хмуро буркнул Николас. — Но кто знает, с чем именно нам придётся столкнуться в этот проклятый раз? Те твари меняются с пугающей скоростью и ожидать похожих тварей не стоит. Да, попадаются похожие твари на первых порах, но потом, чем дальше уходит патруль в недра Троп, становится ясно, что дальше тебя ждёт лишь смерть. Я не продвигался так далеко, как опытные солдаты, но были вылазки, когда даже в безопасной зоне на тебя нападают эти чудища.

Поправив тканевый свёрток с игрушками под рукой, Джеймс беспечно усмехнулся и по-дружески ободряюще похлопал Николаса по плечу:

— Не дрейфь раньше времени, Ники! Начальник в обиду нас точно не даст, да и сами мы, согласись, далеко не пальцем деланы.

Николас довольно улыбнулся в ответ на этот юношеский оптимизм, но где-то глубоко внутри у него всё равно продолжал противно копошиться маленький, мерзкий червячок обоснованных сомнений и тревог.

— А ты здесь, в Демгрейве, я так правильно полагаю, находишься исключительно ради выполнения этого задания Эвана? — прямо спросил Николас, внимательно посмотрев Джеймсу в лицо. — Ты уж прости меня за прямоту, но глядя на твою отличную одежду и манеры, как-то с трудом верится, что ты вырос в этих краях. Тут у нас обычно все люди одеваются на порядок скромнее и практичнее, включая даже самых успешных жуликов и авторитетов из Пика Греха. Это во мне сейчас говорит исключительно мой старый профессиональный взгляд военного и ничего более, так что не удивляйся моим расспросам.

— О, это профессиональное? — нагло съязвил юноша, широко и белозубо улыбаясь. — Ну тогда скажи мне на милость, знаток — сколько стоит моя жизнь по твоим меркам?

Николас мгновенно напустил на себя максимально серьёзное выражение лица, делая вид избирательного и придирчивого оценщика, и посмотрел на своего напарника, как на какую-то породистую лошадь.

«Я больше чем уверен, парень, что какую бы цифру я сейчас ни озвучил, ты всё равно лишь весело отшутишься в ответ», — подумал он.

— Ну… давай посчитаем. Твоя отличная одежда потянет примерно на два… — Николас подошёл ближе, картинно отряхнул невидимую пылинку с плеча Джеймса: — Ладно, теперь на все три серебряка. А вот за твои незаурядные стрелковые навыки и за то, что пока ещё надёжно скрыто от моих глаз, я так и быть, могу сверху накинуть пару золотых.

Джеймс от такой наглой оценки резко остановился как вкопанный и замер посреди пыльной дороги, пристально, не мигая смотря на Николаса. В его внезапно ставшем серьёзном, но всё равно хитром взгляде отчётливо читалось:

«Неужто ты наконец-то решил разговориться и пошутить, чёрствый ты вояка?».

Николас в ответ уверенно сверлил его своим довольным, ироничным взглядом, безмолвно говоря:

«Да, болтун, я тоже при желании могу играть в твою игру!»

— Значится… Ты даёшь за меня всего пару золотых и три несчастных серебряка? — в карих глазах юноши снова загорелся безудержный весёлый огонёк. — Знаешь что, Ники? Я бы дал меньше! — и он заливисто, искренне рассмеялся на всю улицу.

«Да кто бы, собственно, сомневался. И вот что у тебя на самом деле творится в голове? Одной Богине, наверное, это только и известно…» — мысленно резюмировал Николас.

Он понимал, что этот риторический вопрос так и останется без ответа, поэтому решил перевести тему и спросить о другом, что давно его занимало:

— Джейми, ты прости мне мою навязчивость и обилие вопросов, а сам ты вообще откуда родом будешь? Я-то сам всю жизнь родился и вырос здесь, в Демгрейве, и за все годы особо никуда не выезжал дальше близлежащих ферм да деревень. Знаю только из рассказов купцов, что далеко на севере, примерно в неделе пути отсюда, есть большой и процветающий город Валенсия. Говорят, он невероятно красив, особенно по ночам, когда зажигаются тысячи магических фонарей.

Юноша от этих слов внезапно отвёл взгляд в сторону и глубоко, тяжело задумался. Всё его весёлое, шутливое настроение моментально улетучилось, сменившись каким-то пугающе отрешённым, холодным выражением лица. Глаза Джеймса резко погрустнели, и он уставился куда-то далеко в пространство, мимо полуразрушенных крыш лачуг. Николас не видел его зрачков, но отчётливо, почти физически почувствовал ту колоссальную душевную боль и тоску, которую его напарник испытывал в это мгновение.

«Чёрт, зря я вообще его об этом спросил...» — с запоздалым сожалением подумал Николас.

— Родина? — тихо, но удивительно твёрдо и хлёстко ответил Джеймс после затянувшейся паузы. — Родина — это прежде всего то место, где тебя искренне любят и ждут. А я, видишь ли, Ники, подобных мест не имею. — он неспешно повернул голову обратно в сторону Николаса и посмотрел тому прямо в душу своими холодными глазами. — Валенсия, говоришь, красива? Пускай. Я предпочитаю города, которые можно оставить позади...

Николас лишь молча, понимающе кивнул головой. Глупо и бессмысленно было сейчас что-то говорить или пытаться высказать дежурные соболезнования. Здесь и так всё было сказано.

За этим непростым разговором они незаметно для себя наконец-то подошли к нужному дому, который на фоне всех остальных окружающих лачуг выглядел на порядок лучше и крепче. Было сразу видно, что за этим жилищем постоянно и заботливо следили: вовремя ремонтировали, укрепляли стены и ухаживали, если где-то что-то прохудилось от частых дождей.

Это был крепкий, приземистый одноэтажный дом, больше похожий на основательную избу, сложенную из толстых брёвен и прочных досок. Врезные окна были аккуратно затянуты пластинами природной слюды вместо дорогого стекла, которое стояло в домах аристократов. Слюда, конечно, давала гораздо меньше дневного света, но зато стоила сущие копейки и отлично удерживала тепло в зимние холода. Крыша была плотно покрыта свежей соломой, а из самого центра упрямо торчала аккуратная кирпичная печная труба. Дом полукругом окружал небольшой деревянный, местами уже слегка покосившийся от времени забор примерно по грудь взрослому человеку, а прямо во дворе стоял ухоженный колодец, искусно обложенный диким камнем и прикрытый сверху деревянной крышкой.

Николас приоткрыл деревянную калитку, входя во внутренний, чисто убранный дворик, и быстрым шагом направился к невысокому крыльцу. Он резко замер прямо перед входной дверью, когда его согнутый кулак уже завис в каких-то паре сантиметров от потемневшего от сырости дерева, готовый постучать.

Яркие следы свежей крови на железной ручке, ещё даже не успевшие толком засохнуть на весеннем ветру, с размаху ударили по его сознанию, точно тяжёлый кузнечный молот по раскалённой наковальне.

Плетёная корзинка с фруктами в то же мгновение бессильно выскользнула из его онемевших пальцев. Крупные сочные яблоки и редкие дорогие мансоро со стуком покатились по доскам крыльца, пачкая свою спелую кожицу в придорожной пыли.

Николас диким, судорожным движением рванул на себя неподатливую дверь, ворвавшись внутрь тёмных сеней, и в то же мгновение звенящая тишина обрушилась на него сверху, накрывая могильной плитой. Воздух внутри родного дома был невыносимо тяжёлым, насквозь пропитанным плотным, ни с чем не сравнимым запахом сырого железа и серы.

«Нет… Боги, только не это… Почему?!»

26 мая, 11:45. Центральная площадь. «Лавка мадам Кларис». Мари Ван-Тек.

Маленький серебряный колокольчик над дубовой дверью лавки мадам Кларис мелодично звякнул, извещая о новых посетителях, и Мари с Ребеккой неторопливо шагнули внутрь просторного, прохладного зала. Помещение было залито мягким, ровным светом крупных магических кристаллов, которые парадными гроздьями свисали прямо из-под высокого лепного потолка. В воздухе ателье витал тонкий, едва уловимый аромат спелого барбариса, искусно смешанный с успокаивающими нотками жасмина. Это изысканное благоухание в сочетании с невероятным, пёстрым разнообразием выставленных напоказ дорогих тканей мгновенно создавало неповторимое ощущение абсолютного уюта и подлинной роскоши.

Просторный зал являлся истинным образцом безупречного, изящного порядка. Деревянные манекены, аккуратно расставленные в самом центре помещения, горделиво красовались в роскошных вечерних платьях и строгих костюмах, каждый из которых по праву казался законченным шедевром портновского искусства. Тяжёлые шёлковые подолы струились вниз, а сложнейшие вышитые узоры — витиеватые цветочные лозы, далёкие звёзды и тонкие, почти невесомые завитки — искусно ловили на себе лучи магических кристаллов. Они отбрасывали на ровные пастельные стены лавки мерцающие, едва заметные блики, похожие на ожившие детские сказки.

Посетителей в этот предобеденный час в лавке было совсем немного. Пара совсем юных, восторженных девушек в добротных, явно недешёвых платьях, богато украшенных изящным кружевом, тихо и заливисто хихикали у панорамной витрины с атласными нарядами. Они увлечённо перебирали нежные ткани руками и громко спорили о модных фасонах, и их звонкий, беззаботный смех чистым эхом отражался от высоких сводчатых потолков.

Чуть левее, у полированной стойки с тонкими кожаными перчатками, обречённо стоял немолодой мужчина в неброском, строгом сером костюме. Всё его породистое лицо выражало крайнюю степень моральной усталости и полной покорности своей незавидной судьбе. Девушки то и дело капризно подзывали его к себе, демонстрируя очередное роскошное платье, от непомерной цены которого его тёмные брови с каждым разом взлетали всё выше и выше к линии волос. Мари, проходя мимо этой колоритной сцены, случайно поймала его страдальческий взгляд и, не удержавшись от сочувствия, шепнула с лёгкой, ободряющей улыбкой:

— Крепитесь, сударь. Вы держитесь молодцом.

Мужчина медленно поднял на неё полные скорби глаза, и его утомлённое лицо, казалось, стало ещё мрачнее от замечания Мари, которое лишь лишний раз напомнила ему о неизбежной и весьма внушительной дыре в семейном кошельке. Ребекка, шедшая чуть позади, тихо и лукаво хихикнула, по-свойски взяв подругу под руку.

— Ты просто неисправима, Мари, — весело прошептала она на ухо девушке. — Сама же видишь, что человек и так находится на грани нервного срыва, а ты его практически добиваешь своим сочувствием. Но, признаться честно, то кружевное платье, на которое сейчас так хищно смотрят его спутницы, и правда выглядит шикарно. Знаешь, тебе бы такой фасон точно подошёл к лицу.

Мари лишь тихо усмехнулась в ответ на этот комплимент, привычным движением изящных пальцев поправляя непослушную выбившуюся прядь волос, и бросила на Ребекку быстрый взгляд, полный шутливого вызова:

— Настроение у меня сегодня, признаться, самое что ни на есть боевое, — её звонкий голос слегка дрожал от сдерживаемого изнутри смеха. — Ну что, волшебница, будем наконец выбирать платье тебе, или ты так и планируешь до конца дней щеголять исключительно в вещах из моего скромного гардероба?

Ребекка задорно фыркнула, на секунду показав подруге розовый язык, и её бледное лицо озарила невероятно лукавая, счастливая улыбка.

— Будем, конечно же, даже не сомневайся в этом, — ответила она, подмигнув Мари. — Вот смотри, к примеру, вон то, на верхнем манекене, мне безумно нравится. И, знаешь, оно бы сейчас просто идеально, безупречно сочеталось с…

Она плавно подняла правую руку вверх, с гордостью демонстрируя подруге изящное серебряное кольцо с крупным янтарным камнем, который мягко и глубоко поблёскивал в тёплых лучах потолочных кристаллов на безымянном пальце.

Мари мгновенно замерла на месте как вкопанная, её алые глаза удивлённо округлились от шока, а сердце в груди на долю секунды испуганно пропустило удар. Ювелирное кольцо было удивительно тонким и изящным, но при этом совершенно не броским — аккуратная серебряная оправа удерживала чистейший кусок янтаря, тёплый и глубокий. Эта вещь явно была не из дешёвых. Она судорожно перевела ошеломлённый взгляд на Ребекку, которая вдруг под этим пристальным осмотром сильно смутилась, а её аккуратные уши предательски порозовели от волнения.

— Какое оно красивое… — едва слышно, затаив дыхание, выдохнула Мари, внезапно почувствовав мимолётный, глухой укол лёгкой женской зависти, который, впрочем, тут же без следа растворился в волне искренней, огромной радости за близкого человека. — Неужели мой братец всё-таки решился на этот шаг? Тебя уже можно официально поздравлять, Ребекка… Ван-Тек?

Ребекка испуганно застыла, её бледные щёки в одно мгновение вспыхнули пунцовым румянцем, а оранжевые глаза засияли от переполнявших чувств, точно два маленьких раскалённых солнца. Она молча, прерывисто кивнула головой, её пухлые губы заметно дрожали от сдерживаемой счастливой улыбки. А затем, окончательно потеряв контроль над собственными эмоциями, девушка восторженно подпрыгнула на месте, издав тихий, тонкий писк абсолютного восторга. По её нежной коже мгновенно пробежали крупные мурашки, а сердце в груди стучало настолько громко и неистово, что этот оглушительный стук могли без труда услышать даже случайные прохожие далеко за пределами лавки.

Мари не выдержала этой приливной волны счастья — она громко, на весь зал завизжала от искренней радости и со всех ног бросилась обнимать любимую подругу. Они крепко сцепились руками и закружились в безумном импровизированном танце прямо посреди прохода, весело подпрыгивая и хохоча в голос.

Немногие посетители ателье удивлённо обернулись на шум: хихикавшие у витрины молодые девушки понимающе и тепло улыбнулись, утомлённый мужчина в сером костюме лишь завистливо покачал головой, но подругам было абсолютно всё равно на чужие взгляды. Даже строгий приказчик, стоявший за главной стойкой, кажется, слегка расслабился и улыбнулся, глядя на их искреннее, неподдельное девичье веселье.

В этот момент к ним грациозной походкой подошла старшая работница лавки — приятная молодая женщина с аккуратно уложенными каштановыми локонами и мягкой улыбкой. Её строгое тёмное платье, простое по покрою, но невероятно элегантное, выгодно подчёркивало её врождённую грацию, а в карих глазах читалось искреннее, не поддельное желание помочь.

— Дорогие девушки, добрый день. Меня зовут София, я могу как-то помочь вам с выбором наряда? — вежливо спросила она, и её приятный голос прозвучал мягко.

Мари, всё ещё тихонько смеясь и пытаясь перевести дух после танца, крепко взяла Ребекку за руку и гордо продемонстрировала Софии её кольцо, которое продолжало волшебно сверкать в лучах света.

— Да, София, конечно, ваша помощь нам просто жизненно необходима! — ответила она, сияя от гордости за подругу. — Прошу вас, подберите нам нечто такое, что способно подчеркнуть всю редкую, утончённую красоту моей дорогой спутницы. У неё сегодня, без преувеличения, самый особенный день в жизни!

— Я вас поняла, — заговорщически улыбнулась София, учтивым жестом приглашая девушек пройти вглубь зала, к одной из просторных примерочных кабин, надёжно укрытых от чужих глаз тяжёлыми портьерами из тёмно-зелёного королевского бархата.

— Прошу вас, следуйте за мной вот сюда. Мы обязательно найдём для будущей невесты нечто поистине изумительное и неповторимое.

Внутри примерочная кабина оказалась настоящим маленьким оазисом абсолютного комфорта и уюта: здесь стояло огромное ростовое зеркало в роскошной позолоченной раме, под ногами лежал мягкий шерстяной ковёр, в котором утопали ступни, а рядом высилась специальная стойка с платьями, от одного взгляда на которые у Мари захватывало дух.

За следующий час Ребекка увлечённо перемерила едва ли не десяток разнообразных нарядов, и каждый последующий казался подругам ещё лучше и краше предыдущего. Здесь были и пышные бальные платья из струящегося заграничного шёлка, расшитые мелким речным жемчугом, и строгие корсетные модели с изящными кружевными вставками ручной работы. Однако их окончательный, единогласный выбор пал на великолепное изумрудное платье, которое с самого начала было создано великим мастером исключительно для Ребекки.

Этот наряд состоял из нескольких тончайших слоёв: плотная, но при этом невероятно лёгкая основа из прочного благородного материала мягко и изящно обнимала точёную фигуру девушки, выгодно подчёркивая все её достоинства, а поверх неё невесомым облаком струилась тонкая вуаль. Она была сплошь украшена искусными вышитыми узорами — тонкими листьями и далёкими звёздами, которые волшебно переливались и мерцали при каждом движении, напоминая чистую росу на утренней лесной траве.

Ребекка с детским восторгом крутилась перед огромным зеркалом, её оранжевые глаза сияли от безграничного счастья, а улыбка на лице была настолько широкой, что, казалось, она одна способна была без труда осветить весь этот мрачный город. Мари и София стояли чуть в стороне, затаив дыхание и восхищённо наблюдая за тем, как изумрудное платье идеально подчёркивает природную красоту девушки, делая её удивительно похожей на сказочную лесную фею, сошедшую со страниц древних иллюстрированных романов.

— Ребекка, ты сейчас выглядишь просто… — Мари на секунду запнулась, судорожно подбирая подходящие по величине слова. — Как настоящая королева. Нет, как богиня!

Ребекка звонко рассмеялась от смущения, аккуратными движениями поправляя невесомую изумрудную вуаль на плечах, и ещё раз бросила быстрый, оценивающий взгляд на своё отражение в зеркале.

— Ну, ты уж, Мари, явно преувеличиваешь, — кокетливо сказала она, но её хрупкий голос заметно дрожал от переполнявшего её счастья. — Хотя… спорить не стану, это платье действительно шикарное.

Мари тепло улыбнулась подруге в ответ, но где-то глубоко в груди у неё в это же мгновение болезненно и тоскливо защемило.

«Знала бы ты, подруга моя, как сильно я тебе сейчас по-хорошему завидую, — грустно подумала она про себя, в красках представляя, как Ребекка будет ослепительно блистать в этом наряде на свадьбе рядом с её братом. — Как же я искренне рада за своего непутёвого брата. Он наконец-то набрался мужества и решился на этот шаг».

Но тут же, точно непрошеный и крайне дерзкий гость, в её мыслях внезапно всплыл образ Эмира. В памяти моментально ожил его бархатный, тёплый смех, мимолётное, почти невесомое касание его горячей руки во время их недавней прогулки в цветущем саду, и его глубокие серые глаза, в которых, как Мари всегда казалось, надёжно пряталась какая-то великая, трагическая история.

От этих ярких воспоминаний щёки Мари в одно мгновение вспыхнули румянцем, и она поспешно отвернулась в сторону от зеркала, делая вид, будто чрезмерно увлечена поправлением своей причёски.

«Только, ради всего святого, не сейчас!» — мысленно, со всей строгостью одёрнула она саму себя, отчаянно пытаясь прогнать наваждение.

София, обладавшая профессиональной чуткостью, вовремя заметила её внезапную задумчивость и мягко, ободряюще коснулась её плеча.

— Мари, — тихо позвала она девушку. — А вы сами не хотите ли примерить что-нибудь для себя из нашего ассортимента? Как раз в нашей новой весенней коллекции есть один изящный жакет с брюками или строгой юбкой на ваш выбор. Поверьте моему опыту: с вашими потрясающими волосами и прелестных глаз этот костюм придал бы вам особого, загадочного шарма. Вы бы стали похожи на таинственную героиню из старых романов.

Мари вежливо улыбнулась девушке, качнув головой в знак отказа, и её серебряный кулон на шее слегка качнулся в такт этому движению, ярко отразив гранёной поверхностью свет магических кристаллов.

— Ох, скажите тоже — загадочного шарма, — ответила она, но в голосе всё равно отчётливо сквозила нотка девичьего смущения. — Нет, спасибо, сегодня точно не мой день для покупок. Мы пришли сюда исключительно ради того, чтобы порадовать мою дорогую подругу. У неё сегодня великий праздник.

София понимающе кивнула головой, и её хитрые глаза одобрительно блеснули.

— Что ж, я вас поняла. Тогда прошу пройти к нашей главной стойке, — сказала она, указывая рукой в сторону массивного прилавка из полированного тёмного дерева, где их уже терпеливо ждала другая работница ателье с готовым счётом в руках. — Мы упакуем это прекрасное платье самым лучшим образом, чтобы оно доехало до вашего дома точно таким же.

Ребекка, всё ещё пребывая в состоянии абсолютной счастливой эйфории, послушно последовала за Софией к стойке оплаты, бережно прижимая к груди изумрудное платье.

Мари на одну короткую секунду задержалась у большого зеркала. Ей показалось, что её собственное отражение в старинной позолоченной раме сейчас выглядит чуть бледнее обычного. Тонкие пальцы девушки невольно, чисто на оборонном рефлексе скользнули к кулону на шее, и Мари в ту же секунду испуганно вздрогнула от неожиданности: голубой кристалл был помимо того, что горячий, так ещё и испускал отчётливую, частую физическую вибрацию.

От этой странной дрожи амулета по всей её коже мгновенно пробежали ледяные мурашки, а в самых кончиках пальцев неприятно закололо, как от сотен мелких иголок.

«Да что же с тобой такое?» — тревожно подумала она, сильно нахмурившись и пристально вглядываясь в кулон.

Подобное мистическое поведение артефакта случалось в её жизни от силы всего один раз, и то обрывочное воспоминание о том жутком моменте заставили её сердце сейчас биться в три раза чаще от подступившего страха. Мари подсознательно понимала: это не к добру.

Она резко, с силой тряхнула головой, отгоняя прочь эти мрачные мысли, и поспешила догнать ушедшую вперёд Ребекку. У стойки София с неизменной нятянутой улыбкой аккуратно упаковала изумрудную ткань в дорогую шёлковую бумагу, бережно перевязав получившийся свёрток широкой атласной лентой. Мари быстро расплатилась звенящими монетами, отчётливо чувствуя сквозь тонкую ткань платья, как её кулон, всё ещё неестественно тёплый, почти живой, продолжает тревожно прижиматься к коже груди.

«Надо будет обязательно спросить у Андро, не видел ли он чего-то странного на рынке», — твёрдо решила она для себя, хотя в глубине души прекрасно понимала, что брат скорее привычно отшутится от её расспросов, чем даст какой-то прямой и серьёзный ответ.

Девушки неторопливо вышли из прохладной лавки наружу, и прощальный звон серебряного колокольчика привычно проводил их в шумный, весёлый гомон залитой солнцем рыночной площади. На дворе полдень, солнце стояло в самой высшей точке зенита, щедро заливая ровную мощёную мостовую золотым светом, а тёплый воздух площади был пропитан аппетитными ароматами жареных каштанов, свежих целебных трав и выпечки.

Длинные торговые ряды пестрели яркими заграничными тканями, большими плетёными корзинами с багряными яблоками и блестящими безделушками на любой вкус. Огромная толпа прохожих гудела, торговцы вовсю истошно выкрикивали свои цены, чумазые дети весело носились между деревянными ларьками у фонтана, а где-то совсем неподалёку бродячий музыкант задорно наигрывал на своей гармошке весёлую, прыгучую мелодию.

Ребекка, всё ещё находясь в состоянии полнейшей эйфории от кольца и покупки, без умолку и очень быстро болтала о том, как именно она наденет это потрясающее платье на ближайший городской бал. Мари рассеянно улыбалась подруге в ответ и послушно кивала головой, но все её девичьи мысли то и дело против воли возвращались к бьющемуся на груди кулону.

Они неторопливо шли в сторону фонтана, где заранее договорились встретиться после покупок, с трудом пробираясь сквозь бурлящую толпу рыночного люда. Вдруг внимательный взгляд Мари случайно зацепился за двух странных девушек, резко выделявшихся в этом пёстром, шумном море ленивых прохожих. Одна из них, облачённая в темно-голубую рубашку и поношенные кожаные штаны, тщательно скрывала своё лицо под глубоким капюшоном, но из-под него всё равно вызывающе выбивались рыжие пряди, яркие и пламенные, точь-в-точь как у самой Мари. Рядом же с ней уверенно шагала другая — черноволосая, в броской бордовой рубашке и тёмных обтягивающих штанах; её движения были на удивление чёткими, хлёсткими и по-своему вызывающими.

— Ура! Вижу! — громогласно выкрикнула черноволосая девушка в бордовой рубашке, резко вскинув руку вверх и указывая куда-то глубоко вглубь плотных рыночных рядов.

Мари от этого внезапного крика внутренне вздрогнула, и её правая рука невольно, чисто рефлекторно крепко сжала кулон на шее. Кристалл вдруг в одно мгновение стал неестественно горячим, почти обжигающим нежную кожу, а его странная внутренняя вибрация резко усилилась, слабо отдаваясь во всём теле.

Девушка растерянно остановилась посреди дороги, даже не замечая, как увлечённая своими мыслями Ребекка по инерции прошла на пару шагов вперёд, всё ещё без умолку и весело болтая о предстоящем бале. Мари открыла было рот, чтобы громко окликнуть зазевавшуюся подругу, но именно в этот момент над площадью раздался странный хлопок — низкий, неестественно резкий, будто где-то в небесах с диким треском лопнула гигантская, туго натянутая струна. Уши моментально заложило плотной ватой, весь окружающий мир на миг стал абсолютно немым, а сам воздух вокруг сжался до такой степени, что стало тяжело дышать.

И в следующую секунду Центральная площадь взорвалась.

Мощнейшая взрывная волна колоссальной силы ударила наотмашь безжалостно отбросив Мари и Ребекку в разные стороны. Мари с глухим стуком сильно рухнула на мостовую, её обнажённый локоть больно содрался о неровные камни, а нарядный свёрток с новеньким изумрудным платьем вылетел из рук и отлетел далеко в сторону. Кое-как преодолевая дикую боль в суставах, она судорожно взглянула на Ребекку: та неподвижно лежала всего в паре шагов от неё, её лицо мгновенно стало бледным, а глаза были широко раскрыты от неописуемого шока.

Вокруг них в то же мгновение разверзся настоящий ад. Люди падали на землю сотнями, как подкошенные спелые колосья под серпом невидимого жнеца; кто-то судорожно хватался обеими руками за горло, хрипя и задыхаясь от нехватки воздуха, кто-то безумно кричал, зовя на помощь, а кто-то просто тихо оседал на брусчатку, мгновенно теряя сознание. Прыгучая музыка от гармошки на углу резко оборвалась на самой высокой ноте, сменившись утробными воплями ужаса, плачем и диким, хаотичным топотом сотен перепуганных ног.

Над площадью стремительно повис плотный слой едкого жёлтого пара. Он был почти прозрачным, но видимым глазу и нёс в себе мерзкий, приторно-сладкий химический привкус, от которого в горле у всех выживших тут же начинало нестерпимо першить. Мари надрывно закашлялась, её веки налились свинцовой тяжестью, а в голове оглушительно загудело. Она предприняла отчаянную попытку подняться на колени, но ноги безвольно подкашивались, не слушаясь команд, а весь мир вокруг плыл и кружился перед глазами безумным калейдоскопом. Кулон на груди теперь неистово пылал, его яростная вибрация волнами отдавалась прямо в костях, и Мари, крепко сжимая металл в кулаке, отчётливо почувствовала, как артефакт всеми силами пытается удержать её сознание и буквально заставляет её проснуться.

Сквозь мутную пелену слез она краем глаза заметила, как незнакомая девушка в темно-голубой рубашке с яркими рыжими прядями резко вскочила с земли, махом откидывая капюшон назад. К изумлению Мари, это оказалась эльфийка просто изумительной, неземной красоты. Её огромные зелёные глаза, как два чистейших изумруда, яростно блестели на солнце, а все движения были невероятно быстрыми, чёткими и по-кошачьи грациозными, несмотря на творящийся вокруг тотальный хаос.

Эльфийка в панике рванулась было к своей подруге, которая неподвижно лежала без чувств на мостовой, но именно в этот миг прямо вокруг неё с сухим треском вспыхнула идеальная полупрозрачная магическая сфера. Она была соткана из плотного, пульсирующего света. Этот барьер моментально изолировал эльфийку, полностью отрезав её от ядовитого жёлтого пара, но при этом внутри самой сферы несчастная девушка намертво застыла, пойманная в невидимую ловушку.

«Святая Богиня, что здесь происходит?!» — в ужасе подумала Мари, её пальцы судорожно сжимали вибрирующий кулон, который теперь казался её единственным спасением в этом безумии.

Она попыталась из последних сил поползти по камням в сторону Ребекки, но в это мгновение раскалённый воздух над площадью разрезал новый, резкий звук, похожий на оглушительный треск разрываемой пополам плотной парусины. Прямо над запертой в сфере эльфийкой со свистом разверзся пространственный портал — чёрный, как беззвёздное ночное небо, с пульсирующими ядовито-зелёными искрами по краям, напоминающими зловещие искры. Световая сфера вместе с пленницей внутри мгновенно, в долю секунды втянулась в эту черноту, как в жерло гигантской воронки, и тут же с хлопком исчезла, оставив после себя лишь тающее эхо высокого магического звона.

Мари замерла на полувздохе, её сердце в груди колотилось настолько неистово и часто, что казалось, оно вот-вот прорвёт рёбра и вырвется наружу. Странный жёлтый пар постепенно начал рассеиваться, медленно тая в лучах полуденного солнца, но оставляя после себя стойкий, удушающий приторный привкус на языке и губах. Истошные крики и панический топот ног вокруг даже и не думали стихать — они нарастали с каждой секундой, стремительно превращаясь в единую хаотичную какофонию человеческого горя: кто-то навзрыд рыдал над телами близких, кто-то страшно кашлял, раздирая ногтями собственное горло, а где-то на окраинах площади уже слышался грозный рёв труб и звяканье доспехов городской стражи, пытающейся силой прорваться сквозь обезумевшую толпу.

Центральная площадь, ещё каких-то пять минут назад полная ярких красок, смеха и жизни, теперь на глазах превратилась в жуткий кошмар. Повсюду лежали бездыханные тела, чья жизнь в одно мгновение оборвалась, стояли опрокинутые деревянные ларьки, а из разбитых корзин прямо под ноги бегущим людям лавиной катились спелые багряные яблоки, похожие в этой грязи на отрубленные окровавленные головы.

Мари, с трудом подавляя подступающую к горлу тошноту, от вдыхаемого дыма, на одном упрямстве подползла к лежащей Ребекке. Её обнажённые колени больно скользили по грязной, покрытой пылью мостовой, а руки крупно дрожали, когда она наконец коснулась плеча подруги.

Ребекка, издав слабый звук, начала медленно шевелиться; её некогда румяное лицо сейчас было бледным, глаза — полузакрытыми от невыносимой боли, а дыхание — рваным, прерывистым, сопровождающимся глухим, хриплым стоном. Мари аккуратно помогла ей приподняться и сесть, опираясь на локоть, и в этот момент её пальцы так и застыли в воздухе от дикого ужаса: она увидела, как нежное голубое платье на животе Ребекки стремительно темнеет от быстро расползающегося круглого красного пятна.

Прямо из глубокой рваной раны торчал уродливый осколок — острый, неровный кусок какого-то тёмного металла, возможно, часть разорвавшегося механизма или запчасти, который и вызвал весь этот ад. Тёмная кровь сочилась из-под него тонкой, непрерывной струйкой, быстро пропитывая дорогую ткань.

— Ребекка… о, Боги, нет, только не это… — в панике выдохнула Мари, её голос сорвался и дрожал, едва пробиваясь сквозь вставший в горле жёсткий ком.

В детстве, когда она училась в Академии их, конечно, обучали тому, что именно нужно делать в подобных ситуациях. Но тогда это были лишь скучные уроки, а сейчас её руки просто бессильно зависли над раной, напрочь забыв абсолютно всё, чему её учили строгие профессора, а огромные рубиновые глаза мгновенно наполнились горькими слезами.

— Пожалуйста, умоляю тебя, только держись, не вздумай отключаться!

Ребекка судорожно дёрнулась всем телом, её красивое лицо исказилось от невыносимой судороги, и она слабо, едва ощутимо сжала ладонь Мари. Её тонкие пальцы были пугающе холодными и скользкими от сочившейся крови.

— Мари… — едва слышно прошептала она, её прерывистый голос был едва различим в окружающем шуме. — Мне так… так больно… что… что случилось?

Мари лишь отчаянно замотала головой из стороны в сторону, её длинные рыжие волосы растрепались от ветра, намертво прилипая к мокрым от слёз щекам.

— Я не знаю, Ребекка, клянусь тебе, я не знаю! — Она задыхалась от плача, слова путались во рту, а дикая паника сжимала грудную клетку в стальные тиски. — Взрыв… этот пар… о, боги, я… я не знаю, что делать!

Она в полнейшем отчаянии оглянулась по сторонам, её заплаканные глаза метались по площади в тщетных поисках хоть какой-то помощи, но вокруг царил лишь абсолютный хаос.

Толпа в слепом испуге разбегалась во все стороны, калеча друг друга. Стражники в тяжёлых доспехах грубо прорывались сквозь людской поток, выкрикивая бессмысленные приказы, а жёлтый пар, хотя и заметно редел, всё ещё висел над землёй рваными клочьями, заставляя людей кашлять кровью и в кровь раздирать свои лица руками. Кулон на груди Мари продолжал бешено пульсировать ровным, мощным теплом, настойчиво пытаясь предупредить свою хозяйку о чём-то ещё более страшном, и она со всей силы сжала его в кулаке, чувствуя, как частая вибрация волнами отдаётся в пальцах.

«Андро… Майк… где вы?!» — эта мысль пронзила её мозг.

— Ребекка, милая моя, держись, умоляю тебя, не бросай меня, — навзрыд всхлипнула Мари, её голос окончательно сломался от переполняющего страха.

Она резким, яростным движением с силой сорвала широкий подол своего собственного платья, который был ещё хоть капельку чистым; дорогая ткань с треском порвалась, обнажая колени, и Мари попыталась дрожащими руками прижать этот кусок к кровоточащей ране подруги. Но её пальцы ходили ходуном настолько сильно, что она едва не выронила импровизированную повязку на грязную брусчатку.

— Я сейчас… остановлю кровь… я попробую… только не закрывай глаза, смотри на меня, пожалуйста!

Ребекка очень слабо, едва заметно кивнула головой, её оранжевые глаза уже вовсю подёрнулись мутной пеленой, но она всё ещё из последних сил цеплялась за угасающее сознание. Её холодные пальцы судорожно вцепились в запястье Мари.

— Не… не надо… не паникуй… — едва выдохнула она, пытаясь по привычке ободряюще улыбнуться подруге, но эта улыбка вышла странной, кривой и полностью искажённой жуткой судорогой. — Андро… он сильный… он найдёт нас…

Мари в отчаянии крепко зажмурилась, горячие слёзы непрерывным потоком катились по её лицу, оставляя чистые дорожки на покрытых серой пылью и копотью щеках.

— Он найдёт… обязательно найдёт, — без конца повторяла она, как безумная, как священную мантру, изо всей силы прижимая окровавленную ткань к ране, хотя багровая кровь всё равно упрямо сочилась сквозь слои шёлка.

Вокруг них по-прежнему царил абсолютный хаос — предсмертные стоны раненых, тяжёлый топот ног, яростный рёв пробивающейся стражи, но Мари сейчас не слышала ровным счётом ничего, кроме этого тихого, хриплого и прерывистого дыхания Ребекки. Кулон уже выжигал ей кожу на груди, но она в панике даже не замечала этой боли, как не замечала и того удивительного факта, что ядовитый туман, убивавший всё живое вокруг, почему-то вообще никак не действовал на неё саму.

Мари исступлённо прижимала уже насквозь пропитавшуюся кровью ткань к животу Ребекки, её руки продолжали мелко дрожать, а слёзы текли без остановки. Ребекка дышала всё слабее и реже, её грудная клетка поднималась редкими, мучительными рывками, но она всё ещё отчаянно боролась за жизнь.

Площадь вокруг них окончательно превратилась в кошмарное поле битвы: повсюду высились опрокинутые торговые тележки, валялись разбитые глиняные горшки, разбросанные яблоки и яркие ленты, смешанные с человеческой кровью и грязью. Прибывшие отряды стражников пытались наспех оцепить образовавшуюся воронку от таинственного взрыва, их командные голоса звучали резко и надрывно, но безумная толпа всё ещё хаотично металась из стороны в сторону.

Вдруг Мари в ужасе увидела, как кто-то из окончательно обезумевших от страха и яда прохожих с диким воплем с размаху прыгнул прямо на лежащую неподалёку без чувств девушку и принялся исступлённо, с невиданной жестокостью бить её кулаками, в кровь разбивая несчастной лицо. К этому сумасшедшему тут же с обнажёнными мечами подбежали трое стражников, но один из них прямо на бегу внезапно замер, схватился обеими руками за своё горло, а его глаза в то же мгновение с влажным хрустом лопнули, точно перезрелые помидоры под тяжёлым прессом.

Толпа людей в панике металась из стороны в сторону, слепо пытаясь любой ценой убраться из этого кровавого ада, но в своей эгоистичной спешке лишь безжалостно давила ногами тех несчастных, кто уже лежал на мостовой и тщетно пытался ползти в безопасное место. Крики, предсмертные стоны, хрипы, звон сминаемых доспехов и вопли окончательно сошедших с ума создавали невыносимую какофонию звуков, от которой голова шла кругом, а к горлу подступала тошнота.

Мари на секунду подняла голову и увидела старого седого мужчину, бессильно прислонившегося спиной к разбитой лавке с овощами. Он с диким, утробным рыком буквально раздирал своё собственное лицо ногтями в кровь и безумно кричал в пустоту неба. А прямо рядом с ним в грязной луже валялся маленький ребёнок… или то изуродованное, растоптанное человеческое месиво, что от него осталось после прохода паникующей толпы.

Мари испуганно опустила свой взгляд обратно вниз, на рану подруги, отчаянно стараясь навсегда стереть эту жуткую картину из своей памяти, но подсознательно понимала, что подобный ужас невозможно забыть до конца своих дней. Ей казалось, что весь этот мир в одночасье окончательно сошёл с ума, а последняя слабая надежда на спасение гасла в её душе.

Но вдруг сквозь оглушительный гомон обезумевшей толпы, сквозь стоны раненых и далёкий рёв тревожных рогов городской стражи до слуха Мари донёсся до боли знакомый, родной голос:

— Мари! Ребекка! 

Андро вынырнул из бурлящего людского потока, тяжело и хрипло дыша. Его тёмные волосы были растрёпаны ветром и взрывной волной, а лицо покрывал толстый слой серой пыли, но глаза горели отчаянной смесью ужаса и непоколебимой решимости. Чуть позади него, смешно пыхтя от усталости и исступлённо прижимая к груди свою драгоценную тетрадь в кожаном переплёте, бежал Майк. Его худощавое лицо в этот миг было бледнее снега, а круглые очки сильно съехали на самый кончик носа, удерживаясь там лишь каким-то чудом. Другой рукой он закрывал платком нос.

Андро с размаху упал на колени прямо в дорожную пыль рядом с неподвижной Ребеккой, и его цепкий взгляд мгновенно нашёл зловещий металлический осколок, глубоко засевший в её окровавленном животе. На долю секунды дикая паника мелькнула в его глазах, но парень тут же волевым усилием подавил её, и его лицо мгновенно стало сосредоточенным и суровым.

Три года бесконечных опасных странствий научили его самостоятельно справляться с тяжелейшими ранениями в суровых полевых условиях. Он не раз воочию видел, как прожжённые контрабандисты и наёмники наскоро перевязывали друг друга после кровавых стычек. А их раны были куда хуже, чем здесь. Однажды ему довелось лично помогать старому хирургу в захудалой таверне на далёком юге, где тот во время операции хмельным голосом настойчиво объяснял молодому помощнику: 

«Запомни, малый: в нашем деле главное — любой ценой не дать уйти всей крови и никогда, слышишь, никогда самовольно не трогать то, что уже прочно застряло внутри плоти».

— Мари, быстро хватай её за плечи и крепко держи! — скомандовал Андро твёрдым, властным голосом, в котором, несмотря на всю напускную суровость, всё же отчётливо слышалась глухая внутренняя дрожь. — И запомни — осколок ни в коем случае не вынимать! Если мы сейчас попробуем его вытащить — она изойдёт всей кровью прямо здесь, на брусчатке, за считаные минуты!

Мари горько, надрывно всхлипнула, её и без того огромные глаза расширились от подступившего ужаса.

— Андро, он-н-на же… с-столько к-крови… я-я-я н-не могу… — её хрупкий голос окончательно сорвался на тихий хрип, а пальцы судорожно, до белизны в суставах сжимали мокрую окровавленную ткань.

— Спокойно, сестрёнка, возьми себя в руки! — резко и хлёстко оборвал он её начинающуюся истерику, и этот тон подействовал на Мари, как ушат ледяной воды.

Андро на секунду обернулся и метнул быстрый взгляд на застывшего Майка:

— Майк, пулей за лекарем! Хватай любого, кого найдёшь! Быстро! Не захочет идти — тащи силком! 

Майк испуганно кивнул, его лицо напряглось от осознания ответственности, и он тут же рванул вглубь площади, отчаянно с силой расталкивая локтями зазевавшихся прохожих и зевак, абсолютно не обращая внимания на них.

Андро снова повернулся к Ребекке, осторожно, с бесконечной нежностью коснувшись её бледной, покрытой холодным потом щеки. Его пальцы при этом слегка дрожали от сдерживаемого волнения.

— Ребекка, милая моя, держись, умоляю тебя, только не засыпай, — прошептал он. — Я здесь, я рядом с тобой. Мы тебя обязательно вылечим, слышишь? 

Ребекка слабо, на силу моргнула тяжёлыми веками, её сухие губы едва заметно шевельнулись.

— Андро… т-ты… всегда… т-такой… — её тихий голос был едва слышен в окружающем шуме.

Она на миг закрыла глаза, и в этот же ужасный момент из уголка её рта по подбородку потекла тонкая, тёмная струйка свежей крови.

Андро яростно стиснул зубы до характерного скрежета и начал действовать максимально быстро. Он резко, с силой рванул подол своей собственной рубашки — прочная белая материя жалобно затрещала, с треском расползаясь по шву. Широкие рукава и лёгкая ткань поддались без особого сопротивления: всего за пару чётких движений у него в руках оказалась целая груда длинных полос чистой материи. Он сложил их в плотные, объёмные подушечки и с максимальной осторожностью уложил их со всех сторон вокруг торчащего осколка. Парень действовал ювелирно, стараясь ни на миллиметр не сместить засевший металл, чтобы надёжно зафиксировать его на одном месте. Затем он плотно закрепил всю эту конструкцию дополнительными длинными тканевыми полосами, превращая повязку в плотный, своеобразный фиксирующий «воротник» вокруг инородного предмета.

— Мари, помогай, — сказал он напряжённо, но удивительно спокойно. — Плотно держи ткань вот здесь, с левого бока, чтобы она случайно не сползла при движении. Но сильно не жми на сам живот! Мы обязаны удержать кровь внутри, пока не подоспеет помощь.

Мари прерывисто кивнула, её лицо было полностью мокрым от непрекращающихся слёз, но она беспрекословно подчинилась приказу брата, аккуратно прижимая пальцами ткань рядом с повязкой. Её руки продолжали мелко и неудержимо дрожать. 

«Боги, да где и когда он только успел всему этому научиться?» — на долю секунды мелькнула у неё в голове, но она тут же без следа утонула в пучине страха за жизнь любимой подруги. Кулон на её груди в этот момент запульсировал с утроенной силой, его яростное тепло уже буквально обжигало нежную кожу, и как невидимый страж без умолку кричал в её сознании: «Опасность! Опасность!»

Вдруг сквозь толпу обратно прорвался запыхавшийся Майк, волоча за собой под руку немолодую, сутулую женщину в тёмном дорожном плаще с глубоким капюшоном. В руках она крепко сжимала объёмистую кожаную сумку, доверху наполненную разнообразными склянками, алхимическими флаконами и чистыми бинтами. Её бледное лицо было суровым, покрытым глубокими морщинами, а глаза — удивительно цепкими, как у хищного ястреба. Она мгновенно опустилась на колени рядом с раненой Ребеккой, намётанным взглядом быстро оценив наложенную Андро повязку.

— Хорошо сделал, парень, — глухо буркнула она, и её резкий голос на удивление прозвучал с явной ноткой искреннего уважения. — Осколок внутри не растревожил, зафиксировал плоть абсолютно правильно. Но рану всё равно нужно немедленно обработать и глубоко зашить, иначе девка долго не протянет, изойдёт от заражения. Живо несите её в мою лавку, она тут за углом в переулке!

 Но похвала быстро сменилась ошибкой. 

— Осторожно — резко бросила лекарь, когда Андро уже потянулся всем телом вперёд, чтобы привычным движением поднять стонущую Ребекку на руки. — Сейчас поднимешь её — и осколок под собственным весом войдёт ещё глубже, напрочь перерезав кишки! Нужны носилки.

— Да где же я тебе их возьму прямо сейчас?! — злобно, в полном отчаянии огрызнулся Андро, но суровая женщина уже перевела свой ястребиный взгляд на застывшего Майка.

— Дверь! Оторванная доска! Снятый щит! Всё, что найдёшь плоское и прочное! Живо, кому говорю!

Майк, едва не споткнувшись на ровном месте от испуга, пулей рванул прочь в сторону разрушенных торговых рядов. Меньше чем через минуту он вернулся обратно, тяжело, со свистом дыша и с трудом волоча за собой по брусчатке толстую деревянную боковую стенку, которую с мясом выломало из конструкции соседнего заброшенного ларька.

— Сюда её, быстро! — властно скомандовала женщина.

Вчетвером, действуя максимально синхронно и осторожно, они аккуратно переложили хрупкое тело Ребекки на эти импровизированные деревянные носилки. Андро бережно удерживал подругу за плечи, Майк аккуратно приподнимал её за ноги, Мари изо всех сил сжимала пальцами края повязки, чтобы осколок не дай бог не качнулся во время подъёма, а пожилая женщина чётко раздавала ценные указания. Ребекка при перекладывании мучительно застонала, но сознание окончательно так и не потеряла; её дыхание оставалось пугающе прерывистым и слабым, но всё ещё живым.

— Быстро в лавку! Бегом, но не трясти! — скомандовала она, указывая направление.

Они быстрым шагом двинулись с площади заходя в узкие, извилистые улочки соседнего переулка, силой расталкивая встречающихся на пути испуганных людей, позабыв о всяких правилах. Тяжёлый, едкий запах дыма и свежей крови шлейфом тянулся за ними следом, а отголоски жуткой паники и нечеловеческого рёва с площади всё ещё отчётливо звенели в их ушах. Импровизированные носилки крепко держали двое парней, их лица были мокрыми от пота и крайнего физического напряжения. Мари шла вплотную рядом, крепко держа подругу за её холодную ладонь. В этот момент казалось, что каждая последующая секунда времени растягивалась для них в целую бесконечную вечность.

Наконец, за очередным крутым поворотом показалась нужная лавка: приземистое, старое здание из тёмного камня с покосившейся деревянной вывеской в форме аптекарской ступки и пучка сушёных трав. Тяжёлая дубовая дверь здания вдруг с грохотом распахнулась и на самом пороге лавки внезапно возникли два массивных силуэта.

Зверолюды.

Один из них был просто огромным, истинно медвежьего сложения, покрытый густой серой шерстью, с цепкими и на удивление умными глазами. Другой же — более поджарый, гибкий, явно кошачьей породы, с изящными, но оплетёнными мускулами руками и чуткими, настороженными ушами на макушке. Оба гиганта были облачены в простые холщовые фартуки, сплошь заляпанные бурыми пятнами лечебных трав, мазей и подсохших жидкостей.

— Быстро все внутрь, шевелитесь! — утробно прорычал медведолюд, мимолётным движением огромной лапы подхватывая край тяжёлой деревянной двери так легко, как будто она весила не больше пера.

Они поспешно внесли носилки в прохладное помещение и с максимальной аккуратностью переложили стонущую Ребекку на широкий, идеально чистый деревянный стол, который был ярко залит ровным светом сразу от десятка масляных ламп, свисавших с потолка. Весь воздух в этой комнате был буквально осязаемым от резких запахов сушёных горных трав, эфирных масел и крепких спиртовых лекарственных настоек.

— Навалились все и крепко держите её! — зычно скомандовала женщина, на ходу сбрасывая плащ.

Кошколюд одним молниеносным движением острого ножа с хрустом перерезал ткань платья вокруг раны, обнажая бледный, окровавленный живот девушки. Медведолюд со всей силой своей колоссальной массы надёжно прижал Ребекку за плечи к столу, намертво удерживая её на месте, когда несчастная дико дёрнулась всем телом от первой пронзительной вспышки боли. Знахарка тем временем стремительно достала из своей сумки длинные хирургические иглы, флаконы из тёмного стекла и блестящие металлические инструменты.

— Ты! Быстро к её голове! Постоянно, без умолку разговаривай с ней, не смей дать ей уснуть и провалиться в беспамятство! — бросила она быстро, даже не глядя на девушку.

Мари испуганно кивнула, её глаза безумно блестели от непрекращающихся слёз.

— Ребекка, я здесь… ты слышишь меня, милая? Я рядом, я с тобой, всё будет хорошо…

Андро неподвижно стоял чуть в стороне, сжимая свои кулаки с такой силой, что его костяшки мгновенно побелели, а ногти до крови вонзились в ладони. Его сердце колотилось в груди, как сумасшедшее, но он сознательно не вмешивался в процесс: парень прекрасно понимал, что теперь абсолютно всё её спасение зависит исключительно от мастерства этих странных нелюдей.

Пожилая женщина сделала быстрый, едва заметный знак кошколюду, и тот без промедления плеснул из флакона какую-то прозрачную, резко пахнущую жидкость прямо на разверзнутую рану. Ребекка от неожиданности и дикой боли резко, истошно вскрикнула на всю лавку, но тут же обмякла на столе, заметно ослабев.

— Держим её крепче! Держим! Сейчас я его вытащу. — выкрикивала женщина.

Её старые руки при этом двигались с потрясающей, поистине сверхъестественной скоростью и хирургической точностью. Она аккуратно подцепила края металла блестящими щипцами и уверенным движением потянула вверх.

Осколок наконец с влажным хлюпаньем вышел наружу — длинный, зловеще поблёскивающий в свете ламп и полностью покрытый багровой кровью. Лекарка с глухим стуком бросила его в стоящий рядом медный таз, и кошколюд тут же, в ту же секунду, обильно засыпал рану мелким зеленоватым порошком из специального замшевого мешочка. Кровотечение на глазах замедлилось, превращаясь в густую сукровицу.

— Иглу мне! Быстро! — коротко бросила она через плечо.

Медведолюд ловко сунул в её протянутую ладонь длинную изогнутую иглу с уже вдетой в ушко толстой шёлковой нитью. Сухой, мерзкий звук прокалываемой плоти и затягиваемых стежков отчётливо раздался в наступившей тишине комнаты. Ребекка продолжала жалобно стонать при каждом движении иглы, но сознание, к счастью, больше не теряла.

Наконец, спустя мучительных полчаса, лекарка тяжело выпрямилась во весь рост, устало вытирая обильный пот со лба широким рукавом своего платья.

— Жить девка будет… по крайней мере, пока что, — хмуро бросила она, пристально глядя прямо в глаза застывшему Андро. — Но ранение слишком глубокое, она потеряла много крови. Ей срочно необходима помощь специалистов из госпиталя или сильных магов-целителей, иначе воспаление её всё равно сожрёт.

Андро медленно закрыл глаза, его широкие плечи судорожно дрогнули, будто из него в одно мгновение разом выпустили вообще весь находившийся внутри воздух. Мари, не выдержав колоссального нервного напряжения, громко и навзрыд разрыдалась, она бессильно уткнулась лицом в холодную ладонь подруги. Майк молча снял свои круглые очки и начал машинально протирать их краем рубашки, тем самым тщетно пытаясь скрыть от окружающих крупную, неудержимую дрожь в собственных пальцах.

Зверолюды молча переглянулись между собой и тихими, на удивление бесшумными шагами вышли из операционной наружу, оставив старую лекарку и троих измождённых друзей в тишине, которая теперь нарушалась лишь тяжёлым, свистящим, но — главное — живым дыханием Ребекки.

1. [1]Кринолин — это жёсткая ткань или каркас, предназначенная для придания юбке или другим текстильным изделиям нужной формы, объёма и структуры.

   ↩