Глава 9

«Автор»

Дым от смолистых факелов поднимался в воздух плотными клубами, напоминая души грешников, не находящие покоя. Их трепещущий, болезненно-жёлтый свет рисовал на закопчённых стенах уродливые, дёрганые силуэты, превращая обычных пьяниц в горбатых демонов, а бродячих девок — в коварных искусительниц из забытых тёмных сказаний. Где-то в углу с тяжёлым грохотом опрокинулся кубок, но его звон тут же утонул в рокоте хриплого пьяного говора, смешавшись с надрывным смехом и жалобным скрипом старых деревянных лавок. Воздух здесь был отвратнее некуда; в нём чувствовался неистребимый дух прокисшего эля, застарелого человеческого пота и чего-то ещё — едкого, тошнотворного, чего лучше было даже не пытаться опознать.

Массивный дубовый стол, иссечённый глубокими шрамами от ножей и самого времени, лоснился от бесчисленных пролитых напитков и, возможно, запёкшейся крови. Он стоял посреди этого места, точно осквернённый алтарь забытого божества. В потрескавшейся оловянной кружке мутная жидкость медленно умирала: последние пузыри лопались с едва слышным, предсмертным хрипом. Мои пальцы, покрытые сетью старых шрамов и мозолей, судорожно сжимали сосуд, но не поднимали его, ожидая тайного знака, который, я знал это наверняка, никогда не явится.

В каминном дыму вальяжно и обречённо кружились искры. Где-то за спиной бродячий менестрель, от которого за версту разило дешёвым вином и беспросветным отчаянием, затянул знакомый мотив. Его слова терялись в этом хаосе, захлёбываясь в общем гуле. На каменном полу, покрытом ровным слоем чёрной грязи, валялись обглоданные кости — может, остатки от вчерашнего жаркого, а может, следы последней драки, закончившейся совсем не так, как планировали её участники.

«Чувство боли… Постоянной боли…»

Оно гнездилось вовсе не в израненном теле, а гораздо глубже. Там, где когда-то бережно хранились высокие рыцарские клятвы, а теперь растоптанные и всеми забытые. В потускневшей стали старого доспеха, сиротливо стоявшего за стойкой, отражалось искажённое лицо — мучительно знакомое, но ставшее абсолютно чужим. Это было лицо человека, который слишком долго и пристально смотрел в бездну и теперь видел её холодное копошение даже с плотно закрытыми глазами.

Хозяин таверны — толстый, лысеющий старик с лицом, напоминающим варёную свиную голову, — лениво вытирал стойку грязной, засаленной тряпкой. Его движения были отточены десятилетиями, где он каждый вечер старательно отполировывал крышку собственного гроба, в надежде, лечь туда самому. На полках позади него стояли различные кувшины, от маленьких и кривых, до произведений искусства, которые покрылись пылью. Каждый из них был безмолвным свидетелем тысяч разбитых историй, и ни один не был способен утолить ту лютую жажду, что заживо пожирала мою душу изнутри.

«Но где догореть звезде,

Что в небе тлеет,

Если нет других идей?»

За узким зарешечённым окном, покрытым толстым слоем грязи и копоти, лежал ночной город. Он был освещён лишь редкими, через один горящими фонарями, чей тусклый свет безнадёжно боролся с наступающей тьмой. Где-то там, в недосягаемой вышине, должны были быть звёзды, но их не было видно за плотной пеленой дыма.

Мои губы едва заметно шевельнулись, желая произнести слова, которые тут же бесследно растворились в общем рёве, исчезая в море пошлости и отврата. Жаль, слова больше не имели веса и значения, а важен был лишь ритм: монотонный, безжалостный, схожий с тяжёлыми шагами палача, ведущего тебя по ступеням эшафота.

«Их слова сгорят в огне,

Мы их не запомним…»

Огонь в камине жадно пожирал последние сухие поленья. Языки багрового пламени касались почерневших камней. В дыму кружился серый пепел — может быть, от дров, а может, от чьих-то несбывшихся, рассыпавшихся в прах клятв, данных слишком поздно или слишком рано. И никто в этом зале ничем не был доволен, но все вокруг старательно делали вид, что это не так. Завтра всё повторится по кругу: та же таверна, те же щербатые кубки, те же пугающие тени на стенах и те же пустые обещания, данные самому себе в минуту слабости.

А боль… эта боль останется здесь навсегда. Она впитается в глубокие щели между камнями, в истлевшие, побитые временем гобелены, изображающие выцветшие сцены былой славы. Она затаится в звоне пустых сосудов в те серые предрассветные часы, когда даже самые отчаянные пьяницы уже валяются без сознания в собственной рвоте.

«Она останется здесь навеки».

«Как и мы все».

…

Карл стоял у стола, разглядывая спящего. Утренние лучи выхватывали пыль в воздухе, но не согревали. Он лениво изучал фигуру барда: бледное лицо, залёгшие тени под глазами, сбитая набок шляпа и дикий смрад от выпитого им алкоголя, смешанного с потом.

— Обычный пьяница, — негромко произнёс Карл. Голос его звучал сухо и слегка надломленно. — Может, они всё же ошиблись?

Он наклонился ниже. Ветерок из разбитого окна шевельнул белое перо на шляпе музыканта. Карл замер. Всего на мгновение его взгляд изменился. Могло показаться, что прошло всего доли секунды, но для него пробежали прошедшие века. Все те, кто жил до этого и те, кто творил историю.

— Так это правда. Последний из ордена.

Он резко выпрямился, не до конца веря в то, что видит перед собой.

— И ты, хранитель древних текстов, валяешься в этой дыре? — Карл едва заметно усмехнулся.

Тяжёлая входная дверь скрипнула. Хозяин заведения начал обход, методично расталкивая посетителей ударами сапога. Карл проигнорировал его, продолжая смотреть на барда. В этот момент губы спящего шевельнулись.

— ...Дракон сказал... — пробормотал он, — ты не можешь... воспеть свою гибель.

Карл моментально сократил дистанцию. Его пальцы жёстко впились в плечо юноши.

— Как тебя зовут?

Музыкант приоткрыл лишь один глаз и тот, еле видящий, с мутным зрачком, смотрящий куда-то вдаль через него. Уголок его рта дёрнулся в слабой улыбке.

— Андро... Жалкий чело... — Он снова провалился в забытьё, не успев договорить, обмякнув под рукой Карла.

Карл плавно отпустил его и отошёл к окну. В дальнем углу залы он заметил ещё одного посетителя. Тот сидел неподвижно, вцепившись в кружку онемевшими пальцами. Его взгляд был прикован к пустоте. И этого посетителя, он знал как никого другого.

Карл подошёл к нему бесшумно, встав за спиной.

— Здравствуй, мой старый друг, — прошептал он. — Давно не виделись.

Мужчина поднял голову. Движение далось ему с трудом, то ли от усталости, то ли от безразличия к спрашивающему. Увидев лицо Карла, он лишь повернул голову обратно. Его лица не было видно из-за натянутого капюшона и тени скрываемого под ним.

— Опять ты... Тебе мало того, что уже произошло?

— Как видишь, мало, — Карл улыбнулся одними губами.

Сверху, со второго этажа, раздался пронзительный визг. Через секунду на лестницу выскочила служанка.

— Мёртв! В четвёртом номере... он мёртв!

Карл вздохнул, даже не обернувшись на крик.

— Смертные... Вечно они путают тех, кто ещё дышит, с теми, кто просто забыл окончательно умереть.

Он взял со стола пустую кружку и начал методично крутить её между пальцев. Стук дерева о дерево в наступившей тишине казался оглушительным.

— Нравится? — Карл кивнул в сторону спящего барда. — Этот артист? Спит так крепко, думая наверное, что уже в могиле. Хотя, чтобы убить его по-настоящему, не хватит сил ни у кого в этом городе. Даже тебе. Иронично, не находишь?

Собеседник взглянул на него, и в темноте капюшона возникло нечто похожее на презрение.

— Обычный бард. Что в нём такого?

Карл негромко рассмеялся. Только в этом смехе не было теплоты или радости, лишь холод и пустота.

— Ты действительно не узнаёшь его? Это последний из Ордена Певчих Стражей. Тот, чьи песни когда-то запечатывали бездну. Сейчас он — пустая оболочка. Не помнит имён, не знает своей силы. Валяется в грязи, как дохлая крыса. Хотя должен быть героем.

В таверне стало тихо. Даже рыдания служанки наверху стихли.

— Зачем ты мне это говоришь? — Мужчина сжал кулаки, а голос стал звучать внутри сознания Карла. — Мне всё равно на него и на всех живущих.

— Затем, что без него тебе не обойтись. — Карл подался вперёд. — Твоя партия скоро будет сыграна, и боюсь, что те, на кого ты сейчас поставил всё, будут стёрты. Но этот бард знает песню, что сможет их вернуть. Смекаешь?

Собеседник перевёл взгляд на Андро, затем снова на Карла.

— Предлагаешь разбудить его и вежливо попросить вспомнить то, что стёрто веками? Да и откуда тебе, жалкому созданию, знать о моих планах? Не забывайся, Карл.

— Я предлагаю свою помощь, от которой ты так глупо отказываешься. — Карл щёлкнул пальцами. Между ними на мгновение вспыхнуло синее пламя и тут же погасло. — Тягаться до последнего с теми двумя, заведомо зная о том, что проиграешь, — уж очень плохая стратегия, даже для тебя. Я могу лишь предполагать, какие карты они выкинут на стол, но явно не бесполезный шлак. Поэтому соглашайся и не дури себе голову. Мне от тебя ничего не нужно.

Человек медленно поднялся. Его тень на стене дрогнула, принимая неестественно острые очертания.

— Карл, ты, кажется, стал забывать, кто я. Если я хочу проиграть, значит, так задумано мною. И поверь мне на слово, даже моя госпожа не посмеет мне перечить в этом. Она придерживается честной игры и не потерпит вмешательства со стороны. Тебе стоит напомнить, что её сестра будет «очень рада» твоей помощи? Она ведь до сих пор ещё не отошла от случившегося в прошлом.

Мужчина ненадолго замолчал, глядя на Карла, и даже в полном мраке капюшона было видно его невидимую, довольную улыбку.

— Хотя знаешь… я, пожалуй, соглашусь на твою помощь. Хочу посмотреть на то, что сделает с тобой моя госпожа и её дорогая сестра. Так как ты хотел мне помочь, говоришь?

Карл запрокинул голову и искренне расхохотался.

— Ну уж нет, если ты играешь с такими игроками, то я явно буду там лишним. А уж лишний раз появляться перед сестричкой твоей госпожи… желания у меня нету.

У стойки, в глубоком сне, пальцы барда судорожно сжались. Белое перо на шляпе мелко затрепетало, почуяв приближение бури.

…

Бармен, стоящий за стойкой, закончил натирать очередную кружку тряпкой, такой же серой и засаленной, как его собственная жизнь, и с глухим стуком поставил посуду на полку. Подняв голову, он обвёл помещение тяжёлым взглядом. Картина была привычной: дым от сигарет, запах дешёвого пойла и хмурые, помятые лица завсегдатаев, чьё утро начиналось с попыток вспомнить вчерашний вечер.

Сейчас хозяин заведения искал лишь одного «голубка», который задолжал за постой и щедрые порции похлёбки. Покрутив головой, он обнаружил свою цель и, обойдя стойку, направился к человеку в чёрной шляпе с белым пером. Молодой бард спал, уткнувшись лицом в сложенные руки, и мерно посапывал, пуская слюну на щербатое дерево стола.

«Чёртов певун! Когда только успел набраться?» — зло подумал бармен и бесцеремонно толкнул парня в плечо.

— Бард, вставай! Пора отрабатывать харчи! — зычно гаркнул он, продолжая расталкивать юношу. Но Андро лежал неподвижно, больше похожий на мертвеца, не реагирующий на внешние раздражители.

Андро в этот момент пребывал в странном, немного диком сне, из которого не мог — а может, и не хотел — выбираться. Видение было слишком необычным, пугающе завораживающим.

Он стоял посреди бескрайней поляны, освещённой не солнцем, а странным внутренним свечением — бледным, исходящим из самой земли. Трава щекотала босые ступни. А вокруг застыли сотни фигур, облачённых в тяжёлые серые плащи. Капюшоны скрывали их лица, не представляя возможности разглядеть их, оставляя лишь зияющую пустоту. Они пели. Протяжная, тоскливая мелодия плыла над землёй, и мотив её казался Андро до боли знакомым.

Но песня не звучала в привычном смысле слова. Она доносилась через образы, через мурашки на коже и чужие эмоции. Она становилась то голосом ветра, то шелестом травы и эхом его собственного сердца, которое билось в унисон этому ритму. Каждое слово вибрировало внутри Андро, заставляя его двигаться.

Он шагнул вперёд, и фигуры начали таять, растворяясь одна за другой. Через десять шагов не осталось никого. Лишь один седой старик, с плотно закрытыми веками — стоял, склонив голову, и прижимал ладони к груди. Андро подошёл вплотную. Старик резко открыл глаза — за ними не было зрачков, только бесконечный белый свет — и протянул руку к юноше.

— Встань же, мой бард, и запой поскорей… — произнёс старик, и его голос ударил по сознанию Андро, как набат. — Мелодия льётся из уст, как ручей. Души потерянных светом зовёт…

Он коснулся груди Андро, впадая в транс, продолжая напевать:

— Тьму разгоняет, их путь обретёт. Так встань же, мой бард, и запой поскорей…

— Что происхо… — хотел спросить Андро, но из горла вырвалась лишь немой звук. Он почувствовал, как в груди, прямо под пальцами старика, что-то начинает лихорадочно вибрировать и накаляться.

А потом — темнота. Резкая вспышка и боль.

— ВСТАВАЙ, ПЕСНЯР ЧЁРТОВ! — бас бармена громыхнул над самым ухом. Тяжёлая рука вновь врезалась в плечо, и Андро, вздрогнув всем телом, рывком распахнул глаза.

Первое, что он увидел, это низкий потолок с пятнами сырости. Второе — багровое от раздражения лицо трактирщика.

— Чего орёшь?! — прохрипел бард, с трудом поднимаясь со скамьи и ощущая, как затылок наливается свинцовой тяжестью после выпитого.

— Чего ору?! Да потому что ты, певун подзаборный, должен был уже два часа как развлекать этих уродцев! А ты тут разлёгся, как королева на похоронах! — бармен зыркнул по сторонам и снова вперил яростный взор в парня.

Андро провёл ладонью по лицу. Кожа была покрыта чем-то липким, во рту пересохло, а зрачки мучительно медленно привыкали к тусклому свету, но хуже всего то, что голова гудела так сильно, будто вчера по ней прошлись молотками. Сотня ударов, каждую секунду набивали ему по черепной коробке. «Что же мне такое снилось…» — мелькнула мысль, но он поспешил отогнать её, схватившись за виски.

— Дай мне воды… пожалуйста.

От бармена донёсся звук, похожий на гортанное рычание, но он всё же протянул глиняную кружку с мутноватой жидкостью.

— Держи. Только не сдохни, пока пьёшь, — пробурчал он, отступая на шаг и вытирая руки о фартук. — Если ты ещё раз уснёшь до того, как отработаешь долг, я лично закопаю тебя в подвале под мешками с мукой. Крысы, по крайней мере, не будут ныть от твоих завываний.

Андро сделал жадный глоток, едва не поперхнувшись, но влил в себя всё до капли. Горло обожгло от резкой сухости, скопившейся за ночь. Он сел на край грубо сколоченной скамьи, поёжился и оглядел таверну. Обстановка была прежней: полумрак, тусклые огни под потолком лампы и мерзотный запах квашенной капусты из кухни.

А вот гости… что-то в них было странное.

Они сидели подозрительно тихо. Их было немного, но само их молчание казалось неестественным. Вроде обычные посетители, но на душе было неспокойно.

«Это всё похмелье, чтоб его», — успокаивал себя Андро.

Он мотнул головой, пытаясь разогнать наваждение, но тут взгляд зацепился за двоих людей. Они были странно одеты и издалека сошли бы за обычных бродяг, но приглядевшись, Андро узнал в их силуэтах тех, кто был во сне. Те же плащи с капюшонами, и по-прежнему не видно их лиц. Внезапно, без единого звука, они неестественно синхронно повернули головы в его сторону. У одного из них тускло горели глаза серым светом, пробиваясь через тёмный капюшон.

«Ладно. Хорошо. Только не сходи с ума», — подумал Андро и стал шарить рукой под столом, где обычно оставлял инструмент. Пусто. Гитары не было.

— Эй, а где моя… — он обернулся к стойке. — Бармен! Гитара где?!

— У меня, — коротко отрезал тот, вытаскивая инструмент из-за прилавка. — Спрятал, пока ты не разбил её.

Андро взял гитару. Тепло дерева мгновенно успокоило дрожь в пальцах. Он устроился на краю невысокого помоста, служившего сценой, и проверил строй. Сердце ужасно колотилось в горле, ещё немного и выпрыгнет наружу. Сделав глубокий вдох, он прикрыл глаза и запел — так тихо, что боясь вспугнуть нечто, затаившееся в тёмных углах:

— День уходит… Ночь наступит…

Голос вначале дрогнул, но быстро окреп. Мелодия сама ложилась на струны, а слова выходили легко.

— И сёстры с косами придут…

В этот миг капюшоны странных гостей зашевелились. Одна из фигур у дальней стены медленно поднялась во весь рост. Голос Андро зазвучал громче, заполняя всё пространство таверны:

— Они с улыбкой смотрят вдаль… на семь грехов в ночи пустой…

Он сам не понимал, откуда знает эти строки. Они лились подобно ручью через его сознание и заполняли всё пространство таверны.

— Они живут, не зная света. День за днём гребя на дно… Но только лишь безликий взгляд… Видит их насквозь…

Фигуры застыли, не сводя с барда невидимых глаз. Один из незнакомцев чуть приподнял голову. Под глубокой тенью капюшона блеснула неестественно широкая улыбка. Его губы зашевелились, беззвучно повторяя слова:

— Встань же, мой бард, и запой поскорей…

В этот миг сознание Андро вновь помутилось. Реальность поплыла, а ноги стали ватными. Лишившись сил, он опрокинулся навзничь, и последним, что он увидел, была яркая вспышка, разорвавшая темноту его смыкающихся глаз.

26 мая, 7:40. Богатый район. Особняк Ван-Теков. 

Утренний свет, с мягкими, золотистыми лучами солнца, пробивался сквозь тяжёлые занавески, рисуя тонкие полосы на дубовом полу. В воздухе витал едва уловимый аромат духов и свежих роз, купленные вчера на рынке. Тишина поместья, нарушаемая лишь редким щебетом птиц за окнами, казалась почти осязаемой после шумного вечернего продолжения.

Андро лежал под пуховым одеялом, чувствуя кожей утренний холодок. Он моргнул, привыкая к свету, и бросил взгляд на настенные часы. Бронзовый маятник тихо отсчитывал секунды в углу. Стрелки показывали без двадцати восемь.

«Почти восемь», — подумал он, потирая глаза.

Его губы тронула невольная улыбка: рядом, согревая простыни своим теплом, спала Ребекка. Её угольно-чёрные волосы разметались по подушке тёмным шёлком, а обнажённая грудь мерно вздымалась. Она уткнулась носом в край подушки и, судя по едва заметной улыбке, видела что-то приятное.

Андро повернулся на бок, подперев голову рукой, и некоторое время просто смотрел на неё. После трёх лет странствий, одиночества и разлуки с любимой, это утро казалось ему бесценным подарком. Он наклонился ближе, ощущая жар её кожи, и мягко коснулся губами лба девушки. Ребекка шевельнулась, её ресницы дрогнули, и послышался сонный, едва различимый ангельский шёпот:

— Андро… милый мой…

Он улыбнулся, но нежность момента мгновенно испарилась. Голос Ребекки резко сменился на грозный:

— А ну быстро слезь с моих волос!

Андро замер, осознав, что его локоть придавил её длинные пряди. Он поспешно отпрянул, едва не свалившись с кровати, и поднял ладони в примирительном жесте.

— Ой, прости, пожалуйста! Я случайно…

Ребекка, тяжело вздохнув, медленно села, окончательно отбрасывая одеяло в сторону. Она сидела прямо перед ним, абсолютно нагая и беззащитная в этом утреннем свете, но при этом полная невероятной грации.

Андро замер, его взгляд невольно скользнул по её фигуре. Золотистые лучи солнца мягко очерчивали рельеф её тела: высокую грудь, мерно вздымающуюся в такт участившемуся дыханию, и бархатистую кожу, на которой свет играл нежными бликами. Тёмные пряди волос прикрывали лишь малую часть этой красоты, оставляя достаточно места для того, чтобы у Андро пересохло в горле. Он смотрел на изящные линии её ключиц, на то, как свет подчёркивает мягкие изгибы, и чувствовал, что весь мир за пределами этой кровати перестал существовать.

Она яростно протёрла глаза кулаками, смахивая остатки сновидений, и откинула волосы назад, открывая лицо. Когда она наконец подняла веки, её оранжевые радужки — ещё затуманенные и подёрнутые сонной дымкой — сфокусировались сначала на часах, а затем, уже более осознанно, на лице Андро.

Пауза затянулась. Недоумение в её глазах медленно, слой за слоем, вытеснялось нарастающим раздражением. Она заметила его откровенный, полный восхищения взгляд, и это, кажется, только добавило масла в огонь её утреннего недовольства. Ребекка сощурилась, изучая его с хищной внимательностью ястреба, который решает, стоит ли нападать на добычу прямо сейчас или ещё немного поиграть с ней.

— Ты же понимаешь, что я тебя сейчас покусаю? — произнесла она тихо, почти шёпотом, но с такой интонацией, что у Андро по спине пробежал ледяной холодок, мгновенно приведший его в чувство. — И поверь, «прости» здесь уже не поможет.

— Да что я такого сделал-то? — Андро растерянно заморгал, пытаясь на ходу осознать истинный масштаб надвигающейся катастрофы. — Я же извинился за волосы!

— А за платье?! — Ребекка вскинула руку, указывая на кресло у окна. Там, освещённый безжалостным утренним солнцем, покоился чёрный бальный наряд. Вчера он казался верхом элегантности, а сегодня выглядел как после битвы: подол измялся, кружева топорщились, а несчастный замок на спине, вырванный «с корнем», беспомощно болтался на одной нитке. — Кто мне вчера этот замок с мясом выдрал, а? Герой-любовник! Теперь его не то что не застегнуть — его даже не исправить!

Андро почесал затылок, чувствуя, как предательский румянец заливает не только щёки, но и кончики ушей. В памяти вспыхнули яркие подробности вчерашней ночи: домашний бал, по случаю встречи, терпкий вкус вина, их тихий смех в пустых коридорах поместья и то главное решение, принятое у камина. Он помнил, как горели его ладони, как он, ослеплённый близостью и желанием поскорее избавить её от лишних слоёв шёлка, слишком рьяно рванул застёжку. Раздавшийся тогда хруст он предпочёл проигнорировать, но утро оказалось более прозаичным.

— Так он… он изначально неисправный был! — выкрутился он, стараясь придать голосу максимум убедительности. — Бракованная партия, точно тебе говорю. Кто вообще придумывает такие механизмы? Сложные, мелкие… Пару раз дёрнул — и всё, отлетел! Настоящее платье должно сниматься… ну, проще!

— Вот именно, что «дёрнул»! — фыркнула Ребекка. Она вызывающе скрестила руки на груди, отчего её обнажённая кожа пошла мурашками от утренней прохлады. В её оранжевых глазах на долю секунды мелькнула искра, но она тут же скрыла её за маской язвительности. — Нужно было нежно, Андро. С любовью и почтением к чужому труду… А не ломиться, как баран на новые ворота!

— Ну ладно тебе, не ворчи, — Андро мягко подался вперёд, сокращая расстояние, играя мышцами. Он осторожно обнял её за плечи, чувствуя тепло кожи, и ласково сжал пальцами талию. — Прости. Моя вина. Обещаю, я куплю тебе новое. Самое лучшее в этом городе. Сегодня же сходим к лучшему портному и выберем любое, в какое только пальцем ткнёшь. Хочешь — два!

Ребекка прищурилась, оценивая искренность его раскаяния. Затем она ловко, по-кошачьи выскользнула из его объятий и снова рухнула на подушку, натягивая одеяло до самого подбородка так, что торчали только её горящие глаза. Она надула щёки, напоминая обиженного ребёнка, всем видом показывая, что прощение ещё не заслужено.

— Мне то нравилось… — буркнула она, косясь на несчастный наряд. — Его три недели шили на заказ по моим меркам. И вот скажи мне, умник: как я теперь пойду выбирать новое, если это не застегнуть? Предлагаешь мне выйти в коридор голышом? Или завернуться в это твоё пуховое одеяло, как в кокон?

Андро не сдержал короткий смешок, представив Ребекку, величественно шествующую по поместью Ван-Теков в одеяле. Он нырнул к ней под одеяло, обнимая её уже крепче и притягивая к себе. Их горячие тела соприкоснулись и его ладонь медленно и успокаивающе заскользила по её спине.

— Можешь взять что-нибудь из гардероба сестры, — прошептал он ей на ушко. — У Мари полно вещей, и половина из них точно твоего размера. Я уверен, она не будет против спасти твою репутацию и одолжить пару юбок.

Ребекка уткнулась носом в его плечо, окончательно смягчаясь под его руками. Её гнев стремительно таял, заменяясь нежностью.

— Ага, она-то поможет… — простонала она, и в её голосе послышались нотки искреннего ужаса. — Но сначала она вытрясет из меня всю душу! «О, Ребекка, а что это с твоим платьем? А почему замок вырван с куском ткани? А как прошла ваша ночь? А чем это вы там с Андро таким занимались?» — она передразнила сестру высоким, неестественно писклявым голосом и картинно закатила глаза под одеялом. — Она же не отстанет, пока не узнает все подробности в деталях!

— Ну, честно скажешь, что это всё моя неуклюжесть, — рассмеялся Андро, прижимая её к себе. — Она и так знает, что я на все руки мастер… особенно по части разрушения.

В этот момент идиллическую тишину комнаты бесцеремонно нарушил короткий, но уверенный стук в дверь.

Ребекка вздрогнула. Её глаза округлились от шока, и она мгновенно скрылась под одеялом с головой, превратившись в неподвижный бугорок. Андро судорожно сглотнул, пытаясь за секунду принять приличный вид. Он откашлялся, стараясь, чтобы голос не сорвался на фальцет:

— Да? Кто там?

Тяжёлая дубовая дверь плавно приоткрылась, и в проёме появилась Изольда. Старшая горничная, невысокого роста, но вполне себе серьёзная женщина, выглядела как само воплощение безупречности: ни единой выбившейся пряди из аккуратной косы, идеально отутюженное тёмно-зелёное платье, а в руках она бережно несла стопку свежих полотенец, от которых пахло чистотой и мылом.

— Доброе утро, господин Андро, — пропела она мягким, умиротворяющим голосом, который обычно не предвещает беды. — Простите, что беспокою в такой час. Вы уже проснулись?

— Э-э… да, Изольда, доброе утро. Как видишь, проснулся, — ответил он, изо всех сил стараясь не смотреть на подозрительно шевелящийся комок одеяла рядом с собой. — А что-то случилось? Какая-то срочность?

Изольда сделала пару шагов в комнату. Её взгляд, профессионально цепкий, мельком скользнул по помещению: на брошенное платье, на растрёпанного Андро и, наконец, неизбежно остановилась на босой женской ножке, которая в спешке не успела спрятаться и теперь вызывающе торчала из-под края одеяла. Горничная замерла на мгновение. Её брови едва заметно приподнялись, а уголки губ дрогнули в тёплой, чертовски хитроватой улыбке. Сделав вид, что торчащая нога — это элемент декора, она продолжила как ни в чём не бывало:

— Просто пришла предупредить, что завтрак будет накрыт в малой столовой через полчаса. Как вы и просили вчера для наших дорогих гостей. Повар приготовил ваши любимые булочки с корицей, а ещё привезли свежий сыр и горный мёд. Не опаздывайте, господин Андро, а то ваша сестра опередит вас!

— Спасибо, Изольда. Мы… — кивнул Андро, но быстро осёкся, когда чья-то рука щипнула его за одно филейное место. — То есть я… буду вовремя. Спасибо.

Изольда изящно поклонилась. Её улыбка стала ещё шире, приобретая оттенок искреннего счастья.

— Вот и славно. Отдыхайте пока. — мягко сказала она напоследок и, бросив ещё один многозначительный взгляд на одеяло, тихо прикрыла за собой дверь.

Как только звук её шагов окончательно затих в глубине коридора, одеяло взметнулось, и Ребекка вынырнула на воздух. Её лицо было пунцовым — то ли от нехватки кислорода, то ли от жгучего смущения, смешанного с подступающим приступом смеха.

— Она всё видела! — прошипела она, отчаянно тыча пальцем в грудь Андро. — Каждую мелочь! Моё платье на кресле… беспорядок… и мою ногу! О боги, Андро! Теперь к обеду об этом будут знать все! Вся прислуга будет перешёптываться у нас за спинами! Как же стыдно…

— Да брось ты, — Андро не выдержал и повалился обратно на подушки, задыхаясь от смеха. — Изольда — лучшая, она из старой гвардии. Её ещё отец нанимал, она лишнего не скажет. А если кто и спросит — с невозмутимым видом ответим, что ты… ну, просто зашла пораньше, чтобы проверить мой матрас на мягкость. Исключительно из заботы о моём здоровье!

Ребекка фыркнула, не выдержала и, схватив вторую подушку, со всей силы запустила ею в его смеющееся лицо и сама набросилась на парня, прижимая телом. Её глаза уже не метали молнии, а искрились ярким оранжевым, почти огненным светом, который Андро любил больше всего на свете.

26 мая, 7.50, Богатый район. Особняк Ван-Теков. Мари Ван-Тек.

Мари лежала в своей постели, утопая в пучине мягких пуховых подушек. Утренний свет, тем временем, пробиваясь сквозь тончайшие кружевные занавеси, дробился на сотни золотистых искр и рисовал причудливые живые узоры на высоком потолке. Комната дышала безмятежным покоем: где-то в углу мерно и ненавязчиво тикали часы с перламутровым циферблатом, а из приоткрытого окна врывался прохладный аромат цветов, влажных от ночной росы и запах свежескошенной травы из сада.

Её красно-рыжие волосы, ставшие после сна ещё более непокорными, огненным водопадом рассыпались по белоснежной ткани. Веки казались свинцовыми, но сон уже безвозвратно ускользнул, оставив после себя лишь рой навязчивых мыслей, кружащих в голове в такт маятнику часов.

«Эмир...» — его имя всплывало в сознании снова и снова, коротким эхом, которое невозможно заглушить.

Мари нахмурилась и рывком натянула одеяло до самого подбородка, пытаясь спрятаться от собственного воображения. Ещё вчера, в сверкающем вихре бала, он казался ей подозрительным. Слишком безупречный в движениях, слишком внимательный к мелочам, с мягкой улыбкой, за которой опытный игрок может скрыть что угодно — от кинжала до пылкого признания. Его серые глаза, искрящиеся в свете хрустальных люстр, настораживали её, отчего, было поначалу не уютно, но вскоре всё изменилось. Холодная насторожённость сменилась уютным теплом, которое он источал.

«Кто он вообще такой?» — задавалась она вопросом, пока он вёл её в вальсе. Его рука на её талии была твёрдой, уверенной, но лишённой той наглой собственнической манеры, которая была присуща многим кавалерам из высшего общества.

Но потом, когда музыка смолкла и они оказались в саду, всё изменилось. Его смех — неожиданно тёплый и какой-то по-детски жизнерадостный, его искренние вопросы о её увлечениях, его долгий, пронизывающий взгляд, который он так дерзко оставлял по долгу на её шее... Это окончательно сбило её с толку, лишив привычной опоры. И теперь, в тишине утра, она с раздражением осознавала, что не может выкинуть его образ из головы.

Она перевернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку, и глухо застонала. Почему её память так упорно подсовывает одни и те же картинки? Вот он разливает вино в беседке, вот его пальцы случайно касаются её руки, когда он передаёт бокал, а вот его низкий голос произносит фразу, от которой по коже до сих пор бегут мурашки: «Вы вдохновляете одним своим присутствием».

«Божечки-божечки… какой же он… притягательный.»

Щёки Мари вспыхнули, и она зарылась в подушку ещё глубже. В ней боролись два чувства: холодное недоверие и жгучее желание встретиться с ним снова, чтобы просто посмотреть в эти серые глаза и понять — был ли он искренен или просто играл свою роль, как и все остальные на этом празднике лицемерия. Но как организовать встречу, не потеряв достоинства?

«Написать письмо? Слишком официально, да и писать первой, неправильно. Меня не поймут. Случайно столкнуться в городе? Глупо — Демгрейв не деревня в три дома. Расспросить знакомых о следующем рауте? Нет, это будет выглядеть жалко и навязчиво».

Мари перебирала варианты, один нелепее другого, чувствуя, как внутри закипает тупое раздражение на саму себя.

— Так, соберись, — прошептала она и невольно сжала кулон на груди.

Голубой кристалл под пальцами отозвался привычным лёгким холодом, возвращая её в реальный мир. Она вспомнила странный момент в саду: как Эмир посмотрел на это украшение. В его взгляде тогда мелькнуло не только светское любопытство, но и почти хищный азарт.

Раздумья прервал лёгкий стук в дверь. Мари вздрогнула, сердце испуганным воробьём подпрыгнуло в груди. Она быстро села, поправляя смятую ночную сорочку и откидывая волосы за плечи.

— Кто там? — спросила она, стараясь придать голосу твёрдость и прогнать сонную хрипотцу.

Дверь приоткрылась, и в комнату вошла Изольда. Горничная была, как всегда, аккуратна: тёмно-зелёное платье шуршало при каждом шаге, а в руках она держала поднос со свежими полотенцами. Мари сразу заметила, что с девушкой что-то не так. Щёки Изольды, обычно белые, как снег, пылали ярким румянцем, а уголки губ то и дело подрагивали, выдавая отчаянную попытку скрыть улыбку.

— Доброе утро, госпожа, — произнесла она, старательно избегая прямого взгляда. — Простите, что так рано. Завтрак будет подан через полчаса. Повара постарались: булочки только из печи, мёд, сыр и ваш любимый клубничный джем.

Мари прищурилась, склонив голову набок. Она знала Изольду слишком давно, чтобы не заметить это странное возбуждение.

— Изольда, с тобой всё в порядке? Не заболела? У тебя лицо красное, как после бани.

Горничная замялась, её пальцы нервно перебирали край подноса. Она кашлянула, глядя куда-то в сторону окна, но потом всё же не выдержала и выпалила:

— Ой, да ничего особенного, госпожа… просто… на кухне такая суматоха! Вы же знаете этих поваров. Альберт столько всего наготовил, и всё такое ароматное, аппетитное. Я… я просто не сдержалась и попробовала пару новых закусок, когда угощали. Ох, какие шедевры они творят, устоять невозможно! Так за фигурой и не уследишь…

Мари подняла бровь. Этот ответ был слишком быстрым и слишком… обыденным. Она не ожидала услышать такого, больше представляя у себя в голове нечто такое, отчего потом бывает немножко стыдно и неловко. То от чего будоражит воображение и накрывает по-настоящему… Но поедание булочек? Это не серьёзно. Она почувствовала странное ощущение. С одной стороны, это обычная история служанки, но с другой, она как-то странно это всё говорила, как будто придумывая на ходу.

«А может она и вправду в восторге от деликатесов. Или может Альберт заигрывал с ней? Но он ведь женат, человек семейный… Ладно. Я всё равно узнаю ведь. Хотя… да нет, глупости какие…» — размышляла Мари, но посмотрев на служанку, мило улыбнулась.

— Спасибо большое. И не переживай так, устоять от угощений наших мастеров, бывает трудно. Я и сама бывает что-нибудь, да стащу перекусить. А про фигуру ты права. Тяжёлое это бремя… — кивнула Мари, соглашаясь с ней. — Я скоро спущусь.

Горничная торопливо поклонилась и как пчёлка, выпорхнула за дверь, закрыв её за собой, оставляя Мари одну.

«Вечные тайны, вечные секреты…», — подумала она, но тут же отогнала эти мысли. Утро обещало быть шумным. Ребекка и Майк остались после вчерашней импровизированной пирушки, а значит, тишина скоро закончится. Пора вставать.

Она спустила ноги на прохладный пол, чувствуя, как старые доски приветливо поскрипывают. Подойдя к высокому зеркалу в золочёной раме, она распустила волосы, прошлась по ним гребнем и задумалась. Взгляд упал на кремовое платье, в котором она вчера танцевала с Эмиром. Оно всё ещё лежало на стуле, напоминая о каждом его взгляде.

— Хватит, Мари! Совсем с ума сошла! — одёрнула она себя и решительно вытащила из гардероба первое попавшееся платье.

Оно было простым, в отличие от бального, но такого же цвета, нежного кремового оттенка, с изящной вышивкой на манжетах, которое сидело на ней безупречно. Быстро одевшись и заколов волосы серебряной шпилькой, она бросила последний взгляд на своё отражение.

— Сойдёт.

Выйдя в коридор, она сразу почувствовала дурманящий аромат свежего хлеба и крепкого кофе. Но не успела она пройти и десяти шагов, как едва не врезалась в Майка. Тот стоял, привалившись к стене, в помятой рубашке и с таким «гнездом» на голове, будто всю ночь сражался с полевыми мышами. Его глаза были полузакрыты, а в руках он судорожно сжимал свою вечную тетрадь, с которой, казалось не расставался не на секунду. Заметив Мари, он с трудом приподнял веки.

— О, Мари… — пробормотал он, подавляя зев и морщась от звука собственного голоса. — Скажи, как ты умудряешься не только стоять на ногах в эту несусветную рань, но и выглядеть так, будто не ты вчера подливала всем вина, при этом сама осушив пару бутылок?

Мари хмыкнула, скрестив руки на груди. Глядя на его страдания, она невольно вспомнила, как Майк вчера на спор пытался обыграть её брата в «Пей или дурак». Судя по его виду, дурак в итоге нашёлся, и он сейчас стоит прямо перед ней.

— А ты что, забыл, как клялся, что твоя печень сделана из железа? — поддела она его. — Я, в отличие от некоторых, знаю меру. А ты вчера пил так, будто это амброзия последняя на земле.

Майк почесал затылок, явно пытаясь восстановить хронологию вечера, и криво улыбнулся.

— Ну, знаешь… после вчерашнего я вообще удивлён, что я в сознании и в этом измерении. Как в твоего брата влезло столько… — он осёкся, пытаясь сфокусировать взгляд на дверях столовой. — А ты-то сама как? Серьёзно, голова не раскалывается?

Мари пожала плечами.

— Нормально. Только в висках немного пульсирует. Не стоило нам смешивать то красное полусладкое с белым… — Она подошла ближе к «ожившему мертвецу» и ободряюще кивнула в сторону лестницы. — Пойдём, страдалец. Будем возвращать тебя к жизни.

Майк хмыкнул, с трудом оторвался от стены и поплёлся следом за ней, всё ещё нервно теребя уголок своей тетради.

— Если в той комнате нет литра чёрного кофе, я официально объявляю себя покойником, — пробурчал он, стараясь попадать в такт её шагам.

…

Они спустились по широкой парадной лестнице, чьи лакированные ступени поскрипывали под их шагами. Чем ближе они были к первому этажу, тем слаще становился воздух, пропитанный ароматами изысканного завтрака, заставляя животы неистово урчать. К запаху свежезаваренного кофе примешивались нотки корицы, топлёного масла и жареного бекона. Но сильнее аппетитных ароматов манили голоса, доносившиеся из столовой: звонкий смех Ребекки и низкий, чуть хрипловатый рокот Андро.

Мари невольно ускорила шаг. Её желудок, проснувшийся окончательно, выдал предательское урчание.

«С сыром или с джемом? А может, вообще смешать их?» — азартно гадала она, толкая тяжёлую дубовую дверь в столовую.

За длинным столом, накрытым ослепительно белой накрахмаленной скатертью, уже вовсю кипела жизнь. На серебряных подносах красовались пышные, ещё дымящиеся булочки, горшочки с золотистым мёдом и нарезанный тонкими ломтиками домашний сыр. В центре стола возвышалась массивная ваза, полная спелых фруктов: бархатистых персиков и тяжёлых гроздей винограда. Андро, сменивший вечерний камзол на лёгкую льняную рубашку с расстёгнутым воротом, что-то увлечённо доказывал, размахивая ложкой. Ребекка же, подперев щёку ладонью, хихикала, безуспешно пытаясь скрыть улыбку.

Мари с размаху плюхнулась на стул, забыв о всех правилах приличия, прямо напротив влюблённой парочки. Её глаза мгновенно хитро прищурились. Она принялась бесцеремонно разглядывать подругу, облачённую в знакомое небесно-голубое платье.

«И где вы только его откопали?» — промелькнуло в голове. На Ребекке ткань сидела чуть свободнее, чем на самой Мари, мягкими складками ложась на её фигуру, но вышитые на рукавах ромашки удивительно гармонировали с её яркими, почти светящимися глазами.

— Ребекка-а… — вкрадчиво протянула Мари, наливая себе кофе из тяжёлого серебряного кофейника. Насыщенный аромат обжаренных зёрен приятно защекотал нос. Она сделала первый глоток, блаженно зажмурилась, но тут же вернулась к «допросу», переводя взгляд с подруги на брата. — Ты сегодня прям сказочная фея! А какое на тебе чудесное платье. Не припомню, чтобы ты заказывала себе нечто подобное. И где ты только взяла такую прелесть?

Ребекка, как раз в этот момент решившая откусить добрый кусок булочки, поперхнулась. Её щёки мгновенно вспыхнули, наливаясь цветом спелых яблок. Она бросила затравленный взгляд на Андро, но тот внезапно проявил недюжинный интерес к процессу намазывания мёда на хлеб. Он изучал каждый пузырёк с такой сосредоточенностью, будто от ровности слоя зависела судьба всего королевства. Ребекка вновь посмотрела на подругу, виновато пряча взгляд.

— Эмм… ну-у… видишь ли… — замялась Ребекка, нервно теребя кружевной подол. — Моё платье… скажем так, оно пережило небольшую катастрофу вчера вечером. И я… я рискнула немного расширить свой гардероб за счёт твоего. Ты же не злишься, правда?

Она состроила самую невинную рожицу, на которую была способна, глядя на Мари огромными щенячьими глазами и слегка склонив голову набок.

Мари приподняла бровь, не спеша ставить чашку. В этот момент в столовую бесшумно скользнула Изольда с новой корзинкой выпечки. Горничная всё ещё выглядела подозрительно смущённой, а её глаза бегали по паркету, стараясь не пересекаться ни с кем из присутствующих.

В голове Мари фрагменты пазла со звонким щелчком встали на свои места. «Смущённая Изольда. Ребекка в моём платье. Андро, который не может оторвать глаз от мёда». Внутри неё проснулся бесёнок озорства.

— Пострадало, значит? — Мари наклонилась через стол, понизив голос до притворно-заговорщицкого тона. — А не подскажешь ли мне, дорогой братец, как так вышло, что наряд Ребекки пришёл в негодность? Не ты ли, случайно, приложил к этому свои… умелые ручки?

Андро замер. Ложка с тягучим мёдом зависла в паре сантиметров от хлеба. Его глаза округлились, напоминая кота, которого застукали с лапой в кувшине со сметаной. Он открыл было рот, но вместо красноречивого оправдания выдал лишь невнятное:

— Я… э-э… я вообще не понимаю, на что ты намекаешь, сестрёнка.

Ребекка не выдержала и чувствительно ткнула его локтем в бок, негромко шикнув:

— Да брось ты, не выкручивайся! Всё равно уже все всё поняли. Кто вчера с этим дурацким замком возился полчаса, как с неразрешимой головоломкой?

— А-а-а! — торжествующе вскрикнула Мари. — Так замок всё-таки был «дурацким»?

Столовая взорвалась смехом. Даже Майк, который до этого момента больше напоминал тень самого себя, меланхолично цедя кофе и пытаясь окончательно не уснуть над тетрадью, не выдержал и хмыкнул. Его лицо после ночного марафона в «Пей или дурак» было изрядно помятым, а тёмные круги под глазами красноречиво говорили о том, кто вчера проиграл больше всех.

— Вы-то хоть платье сломали, — проворчал Майк, откусывая кусок булочки с сыром и запивая его кофе. — А я вчера в той комнате свою последнюю гордость оставил. Кто ж знал, что Андро умеет так подло и безбожно блефовать, когда на кону стоит последняя бутылка?

Мари расхохоталась так сильно, что едва не пролила кофе на белоснежнуюмо скатерть.

— Ох, Майк, ты сам виноват! Садиться играть с Андро в карты — это всё равно что пытаться переспорить гнома по вопросам золота. Занятие увлекательное, но абсолютно бесполезное! Тем более, этот прохвост, наверняка научился новым «штучкам», за время своего путешествия. Я права, братец?

— Ну, знаете ли! — Андро наконец обрёл дар речи и с достоинством откинулся на спинку стула, приняв вид незаслуженно оскорблённого монарха. — Я выиграл честно, на чистом таланте! Как говорил один очень умный человек: «магия рук и никакого мошенничества!». А что касается платья… — он кашлянул, бросив быстрый виноватый взгляд на Ребекку, — это был чистой воды несчастный случай. Я уже пообещал, что всё исправлю. Сегодня же отправимся в город и выберем самое дорогое и красивое платье, которое только найдём в лавках.

Ребекка фыркнула, но в её глазах заплясали смешинки. Она потянулась к вазе, выловила крупную виноградину и легонько ткнула Андро пальцем в плечо.

— Лучше бы ты, мой герой, научился замки расстёгивать, а не разрывать их, как дикий варвар. Я ведь столько ждала, хотела порадовать тебя. А ты… мужчина, одним словом.

Мари покачала головой, наслаждаясь моментом. Сладкий клубничный джем на свежей булочке таял на языке, и она на секунду зажмурилась от удовольствия. Теперь ей стало ясно, почему Изольда так краснела утром. Наверняка она зашла в комнату брата в самый «подходящий» момент. Мари решила пока попридержать коней и не допрашивать подругу с пристрастием — утро и так выдалось великолепным, а продолжить экзекуцию можно и на обед.

— Кстати, о вчерашнем, — сказала она, решив сжалиться над братом и сменить тему. — Вы же тут такое устроили, стоило мне отойти на пару минут… Я всерьёз вчера опасалась, что от нашего дома останутся одни руины. Чья была гениальная идея танцевать на столе в гостиной среди фамильного фарфора?

Майк, как прилежный школьник, медленно поднял руку и виновато улыбнулся одними уголками губ.

— Моя вина. Но в свою защиту скажу: это была уже третья бутылка, а Ребекка заявила, что я ни за что не смогу повторить тот пируэт, который Андро показывал.

— И ты действительно не смог! — усмехнулась Ребекка, отправляя виноградину в рот. — Зато как эффектно ты вошёл в пике! Благо, на твоё счастье, что ты его не разбил.

Андро хохотнул, подливая себе ещё кофе.

— Да уж, вечер выдался легендарным. Но знаете, друзья, я чертовски рад, что наконец-то вернулся домой. — Он тепло посмотрел на сестру. — Ну, Мари, а ты как? Как тебе вчерашний бал? Судя по тому, что я слышал, ты там была главной звездой.

Мари замерла с недоеденным кусочком булочки, чувствуя, как лицо и даже кончики ушей предательски заливает жар. Она поспешно уткнулась в чашку, делая вид, что кофе внезапно стал невероятно интересным.

— Да ничего особенного… обычный вечер. Скучные танцы, дежурные комплименты, пустые разговоры о погоде и политике. Вы же знаете, как это бывает на таких приёмах… все любезничают, потому что так положено.

Ребекка подалась вперёд, её оранжевые глаза азартно вспыхнули. Она явно не собиралась давать подруге так легко отделаться, особенно после её вопросиков.

— Ой, да не скромничай! Я видела, как тот молодой господин на тебя смотрел. И как вы подозрительно долго «гуляли» по саду, подальше от лишних глаз… А ну-ка выкладывай, чем это вы таким там занимались!

Мари картинно закатила глаза, хотя в груди предательски ёкнуло от воспоминания о низком голосе Эмира и прохладе ночного сада. «Нет, об этом я точно сейчас не расскажу. Точно не при парнях».

— Ничего не произошло, — отрезала она, стараясь звучать убедительно, но голос предательски дрогнул. — Лучше расскажите, чем планируете заняться сегодня? Кроме спасения гардероба Ребекки, разумеется.

— Женские секретики… — хмыкнул Андро. Он явно раскусил её манёвр, но, как истинный джентльмен, решил не продолжать. Ребекка же от удивления вскинула брови, явно не ожидая такой резкой смены темы, и уже набрала в грудь воздуха для новой колкости, но Андро её опередил.

— Платье — это приоритет номер один! — заявил он, подмигивая Ребекке. — А потом можно просто побродить по кваталу, подышать воздухом, зайти в лавки. Майк, ты как? С нами? Или снова забаррикадируешься в своей мастерской, изобретая очередной прогресс науки?

Майк, который после третьей чашки кофе наконец начал приобретать человеческий облик, неопределённо пожал плечами.

— Если прогулка не предполагает заходов в злачные места и дегустации подозрительных напитков, то я в деле. Мой организм объявил мораторий на веселье как минимум до конца недели.

— Не бойся, мученик, спаивать тебя не будем, — рассмеялся Андро. — Закажем тебе детской медовухи или лимонада.

— Очень смешно, — буркнул Майк, возвращаясь к своему напитку.

Мари улыбнулась, глядя на них. В сердце разлилось тёплое чувство — как же давно они вот так не собирались все вместе, просто смеясь и никуда не торопясь. Родители, ещё вчера утром уехали в Валенсию по делам, бумаги в порядке, а значит, весь этот день принадлежал им.

— Кстати, Андро, — спохватилась Мари, — а ты не знаешь, когда именно возвращаются отец с матерью? Они вчера уехали так спешно, что даже не сказали, на сколько затянутся их дела.

Андро отложил тарелку и вытер губы салфеткой, на мгновение задумавшись.

— Отец упоминал две недели. Если бюрократы в Валенсии будут в хорошем настроении, то управятся быстрее. Но зная их темпы — рассчитывай на все три. А что, уже успела соскучиться?

— Да нет, просто переживаю за наши дела в индустриальном районе. Матушка ведь вела основные бумаги по предприятиям, а перед отъездом ничего мне не передала.

— А-а, ты про это, — Андро отрезал дольку яблока. — Не волнуйся. Отец ввёл меня вчера в курс дела. Там сейчас толковый управляющий, он всё держит под контролем. Но для спокойствия я завтра сам туда заскочу, проверю отчёты и познакомлюсь с этим парнем лично.

— Можно мне с тобой? — оживилась Мари. — Я там сто лет не была, всё только по цифрам в ведомостях знаю. Хочется посмотреть, как всё выглядит вживую.

— Без проблем, — кивнул брат.

26 мая, 8:37. Таверна «Закуски Маркуса». Джеймс и Николас.

За угловым столиком, испещрённым зарубками и въевшимися пятнами от эля, четверо собеседников уже час вели разговор. В этой беседе похабные остроты чередовались с намёками на дела куда более тёмные и опасные, чем могло показаться на первый взгляд.

Эван внезапно вытянулся, расправляя плечи. Пальцы юноши сплелись в причудливый, почти ритуальный узор, а на губах заиграла его вечная, едва уловимая улыбка.

— Ну что, мои дорогие грешники, — произнёс он с лёгкой, почти изящной усталостью в голосе, — кажется, мы засиделись. Вы — дальше страдать хернёй, а мы — вершить великие дела.

Элиза, до этого методично и сосредоточенно уничтожавшая остатки холодного омлета Джеймса, медленно подняла голову. Утренний свет скользнул по её лисьей маске, на мгновение высветив сеть тонких трещин на старом дереве и холодный блеск глаз в прорезях.

— М-да-а-а… — протянула она, и в этом коротком звуке было столько же энтузиазма, сколько в теле висельника на третий день. — Опять он что-то задумал… Я уже сбилась со счёта, сколько мест мы посетили за эти пару дней.

Джеймс зевнул так широко, что хрустнула челюсть. Этот звук, казалось, долетел даже до кухни, где повар в пятый раз за утро с остервенением отмывал нож от крови только что разделанной свиной туши.

— О-о, слава всем богам и кому там ещё положено подношения носить… — проворчал он, разминая затёкшую шею. — Я уже всерьёз начал думать, что мы тут прописались на веки вечные вместе с этими жирными тараканами.

Николас медленно и тяжело поднялся. Его новый доспех, который ему подарил Эван, взамен той одежды местного бродяги, отозвался негромким, металлическим лязгом.

— До встречи. — коротко выдохнул он.

В этих двух словах было столько невысказанного напряжения, что его хватило бы на три предсмертные исповеди. Эван в ответ лишь едва заметно кивнул, сохраняя своё непостижимое спокойствие.

Внезапно Элиза вскочила со стула с грацией разъярённой кошки. Прежде чем Джеймс успел хотя бы моргнуть, она оказалась рядом с ним и одним молниеносным движением сдвинула маску в сторону.

— Не скучайте, мальчики, — прошептала она, и её губы растянулись в хищной ухмылке, обещающей одновременно и рай, и бездну, звонко чмокнула парня в щёку.

— И это всё, чего я заслуживаю? — притворно-обиженно надул губы Джеймс, впрочем, в его глазах заплясали весёлые искорки.

Но Элиза уже была рядом с Николасом. Стражник напрягся, видя перед собой эту девчушку. Когда её холодные губы коснулись его щеки, он замер, получив мощный громовой разряд. На его обычно каменном, непроницаемом лице на миг промелькнула целая гамма эмоций — от искреннего шока до чего-то подозрительно похожего на неловкую, стыдливую признательность.

Маска вернулась на место быстрее, чем Николас успел перевести дух.

— А теперь валите отсюда, — бросила Элиза, уже поворачиваясь к ним спиной, но Джеймс успел заметить, как предательски дрогнул уголок её рта.

Тяжёлая дверь таверны захлопнулась за ними, резко обрывая пьяный гомон и запах дешёвого пойла.

Утренний свет, пробивавшийся сквозь серую дымку над центральной площадью, золотил черепичные крыши домов, но даже он не мог скрыть убожества и нищеты грязных улиц. Воздух здесь был тёплым, но тяжёлым от специфических запахов.

Николас остановился на мгновение, оглядываясь на покосившуюся вывеску «Закуски Маркуса».

— Ну и парочка… — процедил он сквозь зубы, качая головой. — Особенно она.

Стражник медленно провёл пальцем по щеке, пытаясь стереть невидимый след или убедиться, что ему это не привиделось.

— Чёрт её дери, целуется, как мертвец. Холодом так и веет.

Джеймс, шагавший рядом пружинистой походкой, растянул губы в довольной ухмылке. Солнце играло на его небритом подбородке, подчёркивая бесшабашную молодость и азарт в глазах.

— Поверь мне на слово, они тебе ещё понравятся! — подбодрил он, хлопнув Николаса по плечу. — Первое впечатление в нашем деле всегда ложное. Тебе просто нужно узнать их поближе, тогда поймёшь, что за этим холодом скрывается… ну, много чего интересного.

Николас не ответил. Его пальцы машинально сжимались и разжимались в такт шагам. В глазах застыла стальная твёрдость, но в уголках губ всё ещё дрожала едва заметная тень сомнения. Больше всего его беспокоил даже не странный поцелуй, а сам Эван. Этот парень казался ему настоящим демоном во плоти, скрывающимся за маской вежливости. Хотя девчонка с её лисьим ликом и ледяными губами выглядела куда понятнее этого слишком улыбчивого юноши.

— Эй, Ники! — вдруг оживился Джеймс, ловя на себе очередной убийственный взгляд стражника. — Ты чего затих? О чём задумался?

— Ники? — Николас поднял бровь так высоко, что его бритая голова сверкнула на солнце. — Это ещё что за новости? Звучит как кличка дешёвого карманника или… куртизанки из портового переулка.

— Ой, да ладно тебе, не занудствуй! — Джеймс широко ухмыльнулся, демонстрируя ровные зубы. — Звучит же отлично, по-дружески! Хватит строить из себя гранитную скалу.

Николас тяжело вздохнул, не веря своим ушам. Его взгляд скользнул по узким улочкам, где вовсю закипала утренняя суета: торговцы зазывали покупателей, а работяги тянулись к причалам.

— И куда же ты теперь направишься, пустомеля? — спросил он, глядя на спутника.

— Да хрен его знает, — Джеймс легко пожал плечами и закинул руки за голову. Солнечный блик весело прыгнул на рукояти его пистолета. — Пойду, пожалуй, с тобой. Как раз поболтаем, познакомимся поближе! Кстати, — он резко развернулся на каблуках и пошёл задом наперёд, едва не врезавшись в прохожего, — а ты-то куда путь держишь? Чем стражи порядка занимаются после таких весёлых ночей? И ещё скажу, что этот доспех сидит на тебе как влитой. Эван постарался.

— Боже мой… — Николас хмыкнул, качая головой. — Ты хочешь увязаться за мной, даже не зная, куда я иду. Ты идиот или просто мастерски прикидываешься? Скажи мне честно.

— Ни то и не другое! Я — свободная личность в поисках приключений, — Джеймс игриво покачал головой, и блики заплясали в его растрёпанных волосах. — Так куда мы держим путь, командир?

— Домой… — Николас устало провёл рукой по лицу, и в этом простом жесте было столько накопленной годами тяжести, что даже Джеймс на секунду притих. — Братьев и сестёр проведать нужно. Да и отдохнуть не мешало бы… если в том бедламе это вообще возможно.

— Чудно! Значит, идём к тебе! — Джеймс вдруг просиял и звонко хлопнул себя по лбу. — Точно! Я же твою сестрёнку спас из той заварушки! Вот и посмотрю, как она там. Надеюсь, с ней всё хорошо и она не сильно напугана.

Он заговорил быстрее, активно жестикулируя, отчего Николас инстинктивно отстранился на пару шагов.

— О-о, а что любят твои младшенькие? Сладости? Какие-нибудь заморские фрукты? Или, может, игрушки? Да что я спрашиваю, дети везде одинаковые! Зайдём по пути в пару лавок на рынке? Я куплю им чего-нибудь вкусного. Ты же не против, Ники?

— Храни меня великая Богиня, — Николас простонал, закатив глаза к небу в немой мольбе о терпении. — Скажи, почему ты такой говорливый? Твой рот не устаёт производить столько звуков?

— Ну да, бывает, — Джеймс серьёзно нахмурился и начал картинно загибать пальцы. — Когда я ем… когда пью… ну, и когда с очаровательными девушками в постели развлекаюсь… А уж какие я с ними вещи вытворяю. Ноги закинуть наверх, прижать к кровати…

— Я ПОНЯЛ! — Николас резко перебил его, и в его голосе впервые за утро прозвучали нотки настоящего, искреннего смеха. — Достаточно. Не продолжай, ради всего святого.

Он взглянул на дорогу, ведущую в сторону Бедного района — места, где был его дом и родные.

— Ты действительно собрался им что-то покупать? — уже мягче спросил стражник.

— Конечно! — Джеймс кивнул так энергично, что его чёлка заплясала на лбу. — А как иначе? Прийти в дом к человеку без подарка — это же верх невежливости. Тем более к детям.

Николас неожиданно улыбнулся — и это было по-настоящему живо и открыто. Его широкая ладонь тяжело и по-дружески легла на плечо Джеймса, отчего он присел, от неожиданности.

— Ты уж извини заранее, но живём мы… небогато. Встретить тебя как важного гостя не сможем. Да и угостить чем-то особенным — тоже вряд ли получится, — он поморщился, глядя на разбитую мостовую впереди. — Приходится каждую копейку считать. Нас много, а моего жалования едва-едва хватает, чтобы просто всех прокормить и одеть.

— Ой, да замолчи ты! — Джеймс неловко отмахнулся, и в его взгляде вдруг промелькнула неожиданная, глубокая серьёзность, смешанная с яростью. — Чтобы я от тебя больше этих речей про «не сможем встретить» не слышал. Я тебе не лощёный аристократ в напудренном парике, а обычный человек, такой же, как и ты.

Он ткнул пальцем в крепкую грудь Николаса, подчёркивая свои слова.

— И я не хочу слышать подобные оправдания от кого-то вроде тебя.

Николас замер, явно поражённый этим внезапным напором.

— Ты хороший человек, Николас, — продолжал Джеймс, и его голос стал тише, но гораздо твёрже. — В одиночку тянуть на себе целую семью, выбиться из низов в городскую стражу… это говорит о тебе больше, чем любые гербы и титулы.

Николас оторопел. Его губы дрогнули, а в обычно холодных глазах появилось что-то неуловимо тёплое и человечное.

— Спасибо, Джеймс… — произнёс он так тихо, что слова едва долетели до ушей спутника. — Мне… мне действительно важно было это услышать.

Джеймс вдруг весь подобрался и оживился, смутившись собственной минутной искренности. Он закричал на всю улицу, указывая на спутника:

— Ну вы только посмотрите на него! Наш грозный стражник, Ника, засмущался! Ники покраснел!

— Я тебе язык оторву и собакам скормлю, — беззлобно проворчал Николас, но в его голосе уже не было и следа прежней суровости.

— Не сможешь — я слишком симпатичный! — Джеймс прыснул со смеху, ловко уворачиваясь от подзатыльника и подмигнул тому. — К тому же мой язык мне ещё пригодится для гораздо более занимательных дел.

26 мая, 9:10. Богатый район. Ресторан «Бон Машье.

Ресторан «Бон Машье» буквально утопал в благословенном утреннем спокойствии самого фешенебельного района Демгрейва. Высокие стрельчатые окна, обрамлённые тяжёлыми рамами из морёного дуба, пропускали внутрь мягкий, золотистый свет. Солнечные зайчики лениво играли на безупречно белых накрахмаленных скатертях и гранях хрустальных бокалов, выстроенных на столах с геометрической точностью.

В воздухе чувствовался обволакивающий аромат свежесваренной «арабики», искусно смешанный с тонкими, едва уловимыми нотками трюфельного масла, печёных томатов и тёплого поджаренного хлеба. За окнами, вдоль безупречно чистой мощёной улицы, неспешно и чинно проплывали лакированные экипажи. Редкие прохожие в дорогих кашемировых пальто вполголоса обсуждали планы и дела грядущего дня; их голоса всецело поглощались толстыми, двойными стёклами, оберегавшими покой сильных мира сего. Внутри же царила атмосфера сдержанной, почти заносчивой роскоши: приглушённый звон тончайшего костяного фарфора, деликатный шорох утренних газет и едва слышный гул голосов немногих посетителей.

За круглым столиком у самого окна сидел Михаил де Факруа. Его пепельные волосы, обычно идеально уложенные, сейчас слегка растрепались от резкого утреннего ветра, а чёрный сюртук был небрежно расстёгнут на верхнюю пуговицу. Эта маленькая деталь выдавала его с потрохами — он был измотан долгой бессонной ночью.

Напротив него расположился статный мужчина в безупречном костюме из тёмно-синей шерсти, сшитом так идеально, что каждая складка казалась выверенной до миллиметра лучшими портными столицы. Его лицо, обрамлённое аккуратной седой бородой, сейчас выражало сложную смесь светского раздражения и привычного, глубоко укоренившегося превосходства. Он неспешно поднёс к губам фарфоровую чашку, сделал крохотный глоток обжигающего чёрного кофе и вернул её на блюдце с едва слышным, сухим звяканьем.

— Михаил, то, что ты предлагаешь сейчас, категорически не укладывается в наш предыдущий план, — начал он. Голос его был глубоким, с той характерной бархатистой хрипотцой. — Пойми, мой дорогой друг, это не так просто, как кажется в твоих фантазиях. Собрать в одном месте ударный отряд наёмников такого калибра и при этом не поднять лишнего шума среди местных банд в том районе?

Он прищурился, глядя на Михаила поверх чашки и этот взгляд делал из него строгого учителя отчитывающего ученика.

— Эти портовые крысы мигом учуют, что на их землях затевается нечто масштабное. А они, уж поверь моему опыту, либо захотят свою долю, либо, что вероятнее, попробуют сорвать всё дело из чистой вредности. Здесь, в Демгрейве, дела делаются скромнее, тише, и, я бы сказал — изящнее. Не твоими… чересчур широкими мазками, к которым ты привык в своих провинциях.

Мужчина взял с тарелки золотистую брускетту с прозрачными ломтиками Пармской ветчины и пармезана. Откусил небольшой кусок и медленно прожевал, запивая горячим кофе. Его глаза на миг прикрылись от чистого удовольствия — повара «Бон Машье» действительно знали, как превратить обычный завтрак в маленькое гастрономическое чудо. Желудок благодарно отозвался на порцию деликатеса, и он деликатно вытер губы шёлковой салфеткой, прежде чем продолжить.

— Вспомни хотя бы недавний инцидент в Пике Греха, — добавил мужчина, значительно понизив голос. — Больше пятнадцати трупов за одну ночь. Из них пятеро — твои лучшие люди, между прочим. И всё это фиаско — результат одной твоей маленькой ошибки. Одной, мой друг, но какой громкой!

Михаил сидел неподвижно, лишь его пальцы сжимали край стола чуть сильнее, чем того требовали правила приличия. Он смотрел на собеседника исподлобья, но в его серых, как грозовое небо, глазах не было и тени раскаяния, только ледяная, колючая решимость, приправленная порцией раздражения.

«Прав, старый лис, во всём прав», — угрюмо думал Михаил, слушая эту тираду. Но осознание правоты оппонента не делало пилюлю менее горькой. «Но это не значит, что я холёный мальчишка без опыта. В этом проклятом городе я недавно, но за плечами осталась Лакония, где я одним щелчком пальцев стирал врагов в порошок, находил любые средства и выстраивал собственную империю на пепелищах. А тут, видите ли, нужно действовать иначе. Изящнее… Бред сивой кобылы для любителей кружевных панталон», — фыркнул он про себя, однако вслух не проронил ни слова.

Мужчина вальяжно откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.

— Если уж ты так страстно желал прибрать к рукам то заведение, мог бы хотя бы проконсультироваться со мной. Я бы подсказал, как провернуть захват чище, без этой кровавой бани, которую устроили твои мордовороты. Нашёл бы нужных людей, договорился бы с кем надо в магистрате. А ты что сделал? Ломанул туда с десятком бравых воинов, половина из которых теперь отдыхает на том свете, и не добился ровным счётом ни-че-го, кроме новой кровной вражды с местной швалью.

Он развёл руками, и его брови взлетели вверх в притворном, почти издевательском недоумении.

— Вот скажи мне, Михаил, положа руку на сердце: зачем тебе вообще сдался тот вонючий клоповник? Это же даже не полноценный бордель, не приличная таверна и уж точно не игорный дом. Это просто грязный притон, набитый отбросами.

Михаил наконец поднял взгляд, и его губы дрогнули в едва заметной, хищной усмешке. Он взял стакан с ледяной водой, сделал пару глотков, чувствуя, как влага остужает пересохшее горло. Стекло звякнуло о поверхность стола, и только тогда он медленно заговорил, выбирая каждое слово.

— Планы поменялись, Алистер. Резко и бесповоротно. Мне нужно было именно то конкретное здание. Другие варианты больше не рассматриваются. Изначально мы действительно планировали занять трактир на улице Святого Бердаля, но в последний момент мои люди доложили, что подземные подходы к нему обвалились после дождей. Путь дальше оказался отрезан.

Алистер нахмурился, его холёное лицо слегка покраснело от сдерживаемого возмущения. Он подался вперёд, опершись локтями о стол, а его голос стал колючим и резким:

— Ну раз планы поменялись, значит, нужно было немедленно отменить операцию и пересмотреть стратегию! А не нестись сломя голову в капкан, даже не потрудившись провести разведку! Ты хоть отдаёшь себе отчёт, сколько теперь усилий и денег потребуется, чтобы разгрести это дерьмо?

Михаил откинулся назад, до треска сжав подлокотники стула. Он смотрел на Алистера главу рода семейства Артелов с презрением, почти безжизненно, хотя в глубине его зрачков на мгновение промелькнула тень сомнения. Да, в Пике Греха он перегнул палку. Да, бессмысленная гибель людей ударила по его репутации в этих кругах сильнее, чем он рассчитывал. Но отступать? Это слово давно было вычеркнуто из его словаря.

— Я сам со всем разберусь, — отрезал он. Голос прозвучал глухо и веско, в полупустом ресторане. — У меня есть ещё варианты.

Алистер лишь скептически покачал головой, допивая остатки остывающего кофе. За окном очередной экипаж с грохотом пронёсся по мостовой, и в наступившей паузе их мысли сплетались в один тугой, не распутываемый клубок.

— Варианты, конечно же, есть, Михаил. Но их круг сужается с каждым твоим неверным шагом. Будь предельно аккуратен. Ещё одна подобная стычка — и мне придётся всерьёз пересмотреть условия нашего уговора. Моё имя слишком дорого стоит, чтобы пачкать его в уличных потасовках.

— Не волнуйся, Алистер. На этот раз всё пройдёт ровно так, как запланировано. Без сюрпризов.

— Это было бы весьма кстати… — Алистер на мгновение задержал на Михаиле пронзительный взгляд, прищурившись. Его глаза, обычно холодные и непроницаемые, вдруг странно дрогнули. Будто в них промелькнула искра узнавания — мимолётная, пугающая, заставившая его на секунду затаить дыхание. Он замер, а затем медленно, словно не веря самому себе, расширил зрачки.

— Точно… я наконец-то вспомнил.

— О чём ты?

— Как там та девчонка? Ты нашёл её? Помнится, ранее ты обмолвился, что наткнулся на след той, кто идеально подходит под описание.

Михаил ответил не сразу. Он медленно отвёл глаза к окну, за которым в этот момент пробегал вихрастый мальчик-газетчик в потрёпанной соломенной шляпе. Мальчишка подпрыгивал на ходу, отчаянно балансируя между вечной нищетой и робкой надеждой на сытый обед. Только когда мальчик скрылся за углом, Михаил глубоко, с явным трудом вдохнул и выдохнул так тяжело, будто выталкивал из груди скопившийся там свинец.

— Нашёл…

Он сделал долгую паузу, взвешивая каждое слово на невидимых весах, боясь сказать лишнее.

— Вот только девчонка оказалась проворнее, чем я предполагал. Вчера она ускользнула с бала гораздо быстрее, чем я на то рассчитывал. Более того, объявился её брат, внезапно вернувшийся из затянувшегося путешествия. Мне пришлось на ходу корректировать план. Но ничего фатального не произошло. Мой сын уже взял ситуацию под контроль. Скоро кристалл будет там, где ему и надлежит находиться по праву — в наших руках.

Алистер приподнял бровь, даже не пытаясь скрыть глубокого скепсиса.

— Ты же прекрасно помнишь, на что он способен? Ты уверен, что он не превратит всё в очередное пепелище?

Михаил поднял на него взгляд. В нём больше не было вызова или агрессии. Только бездонная, выстраданная усталость, такая же глубокая, как старые шрамы на его очерствевшей душе.

— Помню, Алистер. Конечно, я помню. Такое зрелище не забудешь, даже если будешь до конца дней топить память в вине. Это кошмар наяву.

Он взял чашку. Кофе в ней окончательно остыл, и его горечь теперь казалась почти родной, оставляя во рту отчётливый привкус крови. Михаил глотнул. На душе не стало легче, как он втайне надеялся; лишь мёртвая, звенящая пустота отозвалась в груди сухим, надсадным стуком.

— Знаешь… — Алистер почти перешёл на шёпот, хотя в зале по-прежнему было почти пусто. — Когда ты впервые решился рассказать мне о том, что произошло на самом деле… я не поверил ни единому твоему слову. Просто не мог. Это звучало слишком… противоестественно. Противозаконно по меркам самой природы. Но… — он помедлил, тщательно подбирая слова, — зная тебя столько лет, я понял одно: ты бы не стал выдумывать подобные ужасы. Даже ради того, чтобы оправдать свою жажду власти.

Михаил не мигая смотрел в свою чашку, пытаясь разглядеть в чёрной маслянистой поверхности лица тех, кого давным-давно поглотило небытие.

— Я и сам долго отказывался верить своим глазам, — признался он глухим голосом. — Первые недели я был убеждён, что окончательно сошёл с ума. Люди… все те, с кем я делил хлеб и вино, с кем сражался спина к спине, с кем хоронил общих друзей… они просто исчезли. Я бы, наверное, меньше удивился, если бы они все разом погибли на моих глазах. Но нет. Они просто — испарились. Будто их никогда и не существовало в этом мире. Никаких записей в церковных книгах. Ни писем в архивах. Ни имён в долговых списках. Для всего остального человечества — пустота. А я… я один остался гнить с этой памятью о них. О каждом из них. И порой я думаю, что это моё проклятие.

Алистер наклонился ещё ближе, его лицо не изменилось, но в голосе почувствовалось понимание:

— Даже… как его звали, Себастьян О’Нилл? Неужели он тоже… канул в это забвение?

Сердце Михаила болезненно сжалось, он почувствовал резкий укол, будто в грудь вогнали иглу. На мгновение ему показалось, что пол «Бон Машье» уходит из-под ног, и он снова стоит на краю той самой бездонной пропасти в Чёрных Тропах, где впервые увидел мерцание кристалла.

«Себастьян...»

Его лицо всплыло в памяти с пугающей чёткостью: обветренная смуглая кожа, глубокий шрам от бритвы на шее, вечный прищур. Тот самый Себастьян, который за шиворот тащил его, полумёртвого, из-под обвала. Тот, кто отдал ему свой последний сухарь, когда они неделю ползли среди гниющих трупов.

— Нет, — выдохнул Михаил, и в этом коротком слове уместилась вся невыносимая тяжесть его рухнувшего мира. — Он стал совершенно другим. Изменился внутри. А потом.. умер от болотной лихорадки спустя месяц, так ни разу и не сумев вспомнить кто я...

Он механически отпил ещё глоток остывшей бурды, совершенно не чувствуя вкуса.

«Мы были так юны и запредельно глупы…» — пронеслось в его голове, горьким шёпотом из далёкого прошлого. «…и мы совершенно не осознавали истинной силы этого кристалла. Но мы чувствовали её каждой клеткой своего бренного тела. Особенно, его вкрадчивый шёпот, похожий на женский голос, каждый скрежет, оставляющий борозды на самой душе. Это не забыть никогда…»

— Знаешь, сколько людей мы положили в то время только ради того, чтобы вытащить это проклятие наружу? Сколько невинных душ пожрала та тропа? Триста пятьдесят человек вошли в ущелье. Сорок семь — вернулись назад тенями самих себя. А в конце… лишь мы двое, смогли найти в себе силы не сойти с ума, от шёпота бездны.

Он поднял глаза на Алистера. Теперь они были абсолютно пустыми, лишёнными всякой жизни.

— А потом… потом началась наша настоящая расплата. Та, от которой не откупиться золотом.

— Не волнуйся так, мой старый друг. Скоро мы добудем его снова. И тогда мы сможем вернуть всё на свои законные места. Всю историю, которую у нас украли.