ЧАСТЬ 2. Команда. Глава 1.

К началу февраля Маша стала замечать изменения в своей внешности. Мышцы обрисовались на руках, на плоском животе проступили неровные контуры пресса, а ноги и спину очертили упругие тугие мышцы. Она любовалась собой перед зеркалом, сгибая руки и приглядываясь к рельефным плечам. Вода расходилась перед ее телом, тело скользило в воде, которое скользило в бассейне с рыбьей легкостью. Руки виртуозно рассекали воду, а давление теперь не мешало, даже наоборот, придавало дополнительную силу для каждого рывка и гребка. Она успевала и прилежно учиться в перерывах между длительными и частыми тренировками. Антон продолжал писать – то хотел помириться, то сыпал оскорблениями и угрозами. Но Маша чувствовала себя на редкость устойчиво: его слова не имели вес, а внутренний стержень держал ее прямо, не позволяя согнуться под тяжестью прежних страхов. Сбилась с настойчивого пути лишь раз – когда взглядом пересеклась с Агеевой Настей на соревнованиях, куда пришла защитить свой взрослый разряд. Гуталиновые глаза конкурентки сверлили ее с соседней тумбы. Машу теребило изнутри волнующееся сердце, но она глубоко вдыхала, сосредотачиваясь на себе, и входила в воду резче, быстрее и настойчивей. В тот день впервые обогнала ее на одну секунду. Всего какая-то секунда изменила все. Ни час, ни год – а целая секунда, равная половине вздоха, единичному удару сердца и мгновенной химии взгляда напротив. Секунда решила исход судьбы Авроры – и та же секунда перевернула жизнь Маши дважды. Тогда папа впервые сказал, что гордиться ею. Но ей уже давно хватало собственной гордости.

Маша никогда прежде не видела Москву и увлеченно рассматривала каждый метр этого города, запоминая незнакомые мелочи. Ребята бурно обсуждали свои любимые места здесь, а она молча глядела в окно и улыбалась всему подряд как, ребенок. Высоткам, что касались верхушками плотных облаков, многоэтажкам с мерцающими окнами, бесконечному течению машин и даже людям, словно пытаясь узнать в лицах незнакомцев кого-то знакомого. Неприметный отель, спрятанный за полосой леса, раздосадовал только Яну и Данила, которые наивно рассчитывали жить в «Метрополе». Маша с улыбкой забежала внутрь, чувствуя освобождение от своей прежней жизни и ощущая себя настоящим подростком, впереди которого – целая жизнь, а сейчас – бурные дни в кругу друзей. Даже Яна, эта болтливая, вечно недовольная хамка, была частью ее нынешнего счастья. Они поднялись на свой этаж, и девочки обнаружили, что жить будут в смежных комнатах с общим небольшим коридором и ванной.
– Это просто издевательство, – прошипела Яна, брезгливо осматриваясь. – Коммунальная квартира какая-то.
– Сразу видно, о коммунальных квартирах ты только слышала, – закатила глаза Маша и радостно оглядела первую комнату. – Оксан, мы остановимся тут.

Две одноместные кровати, прижатые к противоположным стенам, зеркало в полный рост у окна и широкий подоконник, служивший столом с чайником и двумя кружками. Под ним – небольшой комод, куда девочки убрали вещи. На вешалке в коридоре они оставили верхнюю одежду и спустились к завтраку. Тот оказался скудным: яичница, хлеб с маслом, чай и колбаса. Маша продолжала с наслаждением наблюдать за деталями этого удивительного дня. С улыбкой смотрела, как Данил пытается соорудить из этого комплекта бутерброд, и когда у него это получилось, самодовольно продемонстрировал это всем.
На прогулке она впервые взяла Оксану под руку и, зашагав с ней впереди всех, в ответ на удивленные вопросы остальных, продолжала налаживать контакт. Маше нравилась Оксана, она верила ей, и – что было очень важно – видела ее настоящую.

Ажиотаж начался уже с подъезда к огромному спортивному комплексу. Массивные резные плиты цвета морской пены с зеркальными вставками; солнечный цвет мерцал сквозь зимний морозец, скользил по пологой крыше здания и срывался прямо Маше в глаза. Она щурилась, с зудящим волнением всматриваясь в толпу прибывающих зрителей. Шуршащие пуховики сбивались в одну пеструю толпу, под их ногами снег хрустел, будто начинающаяся симфония, а в машине вся команда затаила дыхание. Маша посмотрела на Данила: минуту назад он не умолкал и смеялся, как умалишенный, над собственными шутками, а теперь же с волнением бегал глазами по огромной толпе. Они остановились, и Маша взяла Оксану под руку, боясь упасть из-за непослушных ног; та вцепилась в нее в ответ, и они вместе медленно побрели по скользкой дорожке, втягиваясь в толпу. Маша обернулась, наблюдая, как Игорь Андреевич что-то хмуро шепчет Саше и журит остальных; причину этого она не знала, да и не хотела.

В раздевалке собралось сотни незнакомых лиц. Все они были разными, но сходились в одном – глаза их застыли от волнения, от жажды победить или ухватиться за волну известности, которая может стать решающей для их спортивных карьер. Оксана подошла сзади и бережно натянула шапочку на голову Маше, под пристальным взглядом недоброжелательной Яны, они прошли за остальными к бассейну.

Маша окинула взглядом бассейн – она любила выделять для себя незначительные для других детали. Например, ей показался примечательным потолок, нависающий над водной гладью, – будто собранный из мелких белесых плиток, выложенных словно в тетрисе. Она опустила голову: вода в бассейне казалась не бирюзовой, а васильковой из-за цвета мелкой плитки, выстилавшей дно. Трибуны были переполнены, и Маше стало так тревожно от вида этой толпы незнакомцев, среди которых она не смогла бы найти хотя бы одного знакомого лица, чтобы найти в его глазах поддержку. Оксана теребила замок на толстовке, Яна высокомерно обводила взглядом по соперников, остальные же стояли полукругом у тренера и внимали его привычной мотивирующей речи. Маша встала позади Миши, робея от мысли встретиться взглядом с Игорем, будто он мог вызвать бурю и без того мятежных чувств. И угадала: стоило Мише отойти, тренер подошёл к ней и шепнул так, что услышала лишь она:
– Не волнуйся, эти люди на трибунах вряд ли имеют и половины твоих способностей.
– Мой комплекс отличницы требует только победы, но мы с вами оба понимаем, что вряд ли я войду хотя бы в десятку, – пожала плечами Маша и совсем не расстроилась от своей правды.
Обернулась, желая поскорее слиться с командой, как вдруг он осторожно ухватил ее за плечо и развернул к себе. Она подняла глаза; в его взгляде прочла беспокойство. Он наклонился еще ниже и упрямо повторил:
– Важнее всего поверить в себя, не забывай. Уверенность исполняет самые смелые желания.
Она скользнула пальцами по его руке и бережно сняла ее со своего плеча. Тренер обернулся, раздавая теперь свое внимание Яне, которая стреляла глазками ему, сияя улыбкой. От этого у Маши на зубах скрежетала злость, которую она силой подавила, вернувшись к ребятам.

Прозвенел первый звонок и все разместились у своих стартовых тумб. Маша взглянула на зал: люди на трибунах сидели, словно прикованные, и не издавали ни звука – то ли вода в бассейне поглотила все шумы, потому что она слышала лишь свое дыхание. Со вторым звонком зашла на стартовую тумбу, оперлась, и с третьим звонком, прозвеневшим по всему залу, прыгнула в воду. Адреналин ворвался в каждый капилляр, наполнил энергией легкое тело, и Маша ощутила силу в каждой своей мышце. Выныривая из воды, словно бабочка, она смотрела через очки только вперед и считала собственный ритм. Это успокаивало, делало голову пустой и легкой. Жар щипал щеки; на второй дорожке, когда она плыла обратно, дыхание чуть оборвалось, но адреналин виртуозно управлял всем организмом и заставлял Машу только плыть. Когда она коснулась стенки ладонью, то впервые услышала звуки, выныривая из воды. Люди вокруг галдели, как на рынке, оппоненты кричали и радовались, громко хлопали в ладони, а кровь бурлила у нее в висках. Вода словно вскипала, потому что Маша ощущала жар всем телом и влагу, что сочилась по коже. Стянула очки с глаз, вода стекла по лицу, и Маша обернулась к своим ребятам. Те широко улыбались ей, переводя взгляд к турнирной таблице. Она вылезла из бассейна, и Игорь Андреевич накрыл ее плечи махровым бежевым полотенцем, как птенчика, пряча от внешнего мира. Она заглянула ему в лицо, встретив его встревоженный взгляд, и окинула взглядом команду. Оксана уже шла к старту, остальные с волнением наблюдали за ней и уже не замечали Машу.

В итоге у Маши получилось то, что до этого дня она считала невозможным: она увеличила свою скорость и сократила время, влетев в десятку и заняв четвертое место со стилем в баттерфляе, но не попав даже в десятку с остальными стилями плавания. Расстроилась ли? Совсем нет, ведь «баттерфляй» она все же довела до собственного, пусть и не абсолютного, но совершенства. Улыбка не сходила с лица и заставила окончательно уверовать в свою исключительность, когда зал аплодировал ее четвертому месту и фантастической «бабочке», как позже шепнул ей Игорь Андреевич.

Остальным повезло больше, а кому-то меньше. Оксана заняла пятое место в кроле на спине, Саша – занял второе место в брассе, а Данил – шестое. Миле тоже удалось попасть в десятку, как и Мише, как и Яне, которая заняла седьмое место. Игорь Андреевич гордился ребятами, и они все друг другом тоже очень гордились. Победа не просто сплотила их, а скрепила, словно стиплером. И тогда Маше еще казалось, что худшее в их команде уже позади.

За окном происходило какое-то безумие из лилово-синих оттенков. Небо было изрезано ими на множество неровных частей, а блеклые лучи солнца окрашивались в лиловое сквозь синие облака вечернего неба. Шел снег – такой крупный и пушистый, он кружился у нее перед окном и застывал на стекле примитивными мазками. Маша чувствовала дрожь под кожей, от волнения у нее намокли ладони, и она в десятый раз проверила экран телефона. Мама так и не удосужилась поздравить ее с совершеннолетием, а время неумолимо приближалось к полуночи, когда магия этого дня рассеется вместе с этим безумным пейзажем за окном.

Оксана молча собиралась на соседней кровати и смотрела ей в спину, не решаясь заговорить. Яна и Мила шуршали в соседней комнате и заразительно, удивительно громко смеялись. Они выглядывали из-за проема и что-то комментировали, Оксана отвечала, но Маша не различала слов. Из-за глухих стуков сердца и шума в ушах ничего не понимала, жила одними чувствами, уязвленными материнским безразличием. Хотела обмякнуть на постели и разлиться по ней горькими слезами, но продолжала упрямо стоять перед окном, скрестив ноги, чувствуя в них тепло, и не шевелилась. Вдруг теплые ладони скользнули по ее обнаженным плечам, чьи-то пальцы трепетно откинули волнистые локоны на одну сторону, и Маша увидела в отражении напольного зеркала встревоженную позади Оксану. Она поправила ей волосы, подтянула лямки от платья на плечи и поправила его по талии. Заглянула через ее плечо и улыбнулась, внимательно изучая макияж. Маша не сделала ничего необычного сегодня, давно уже избавилась от кольца в носу, но накрасила пухлые губы привычной винной помадой.
– Ты красавица, именинница, – блеск помады сиял на губах у Оксаны вместе с теплой улыбкой.
Ее красивые крупные глаза цвета застывшего Марса были подчеркнуты густыми ресницами и длинными стрелками. Она часто моргала, во взгляде ее Маша читала вопросы, которые останутся без ответа, и желание поддержать, послушать, протянуть руку. Маша удивлялась, как эта казавшаяся невыносимой девчонка стала ей так близка, сравнялась с родными. С таким огромным крепким сердцем, о котором она и не догадывалась раньше, – способная читать мысли и быть внимательным наблюдателем, без интриг и зависти, какими были полны их одноклассницы в холодном городке.
Оксана отошла от Маши, поправляя свое короткое, до колен, блестящее платье.
– Ты иди, я сейчас спущусь, – отправила ее Маша, надеясь получить поздравление от мамы хотя бы через секунду.

Но ни через секунду, ни через минуту, мама не совершила этого шага. Кровь застыла в жилах, и Маша подняла глаза к потолку, моргая от нахлынувшей слабости перед этим леденящим чувством. В дверь постучали и тихо приоткрыли ее; она обернулась и встретилась с пристальным взглядом Игоря Андреевича. Он вошел, прикрыв дверь, и направился к ней, а в его глазах она увидела незнакомый блеск, когда он взглядом скользнул по ее силуэту. В костюме и расстегнутой рубашке он выглядел как жених. Только Маша на невесту совсем не походила – с потухшим взглядом, с мучительными вздохами, как у тургеневской героини. Она теперь рассматривала Игоря через зеркало; там он остановился в шаге от нее и взглядом обжег ее обнаженную спину. Маша шелохнулась, выпрямляясь; Игорь несмело протянул руку и коснулся пространства между ее лопаток. По коже пробежали мурашки, поднявшись до самых ушей, и те вспыхнули огненным жаром. Она посмотрела на него через плечо, ощущая шероховатые пальцы, скользящие вверх по выступающим позвонкам. Смотрела обескураженно и почти не дышала.
– Удивительно, что наш организм способен на подобное, – Игорь Андреевич вперил в нее свои прозрачно-небесные глаза. – Я помню, сколько страшных гематом было, рад, что все зажило.
– Не все раны заживают, хоть их и не видно, – с сожалением прошептала она.
Тело застыло, будто раскаленная лава; сердце впопыхах стремилось наполнить его кипящей кровью, но ничего не выходило. Маша мерзла, а от его очередных касаний вспыхивала.
– Это правда, – слегка улыбнулся он и убрал руку с ее спины. – Пошли, такси уже приехало.
Она обернулась лишь тогда, когда дверь закрылась, и рухнула на постель, потому что ноги онемели. В ушах так дико застучало, что вспотевшие ладони выронили телефон. Подняла его и снова проверила, но мама так и не позвонила. Лицо пылало, и Маша ощутила, как настойчивая улыбка прилипла к губам; взглянула в свое пылающее отражение и, мотнув головой, сбросила наваждение.

Узкий коридор гостиницы был пропитан запахом женских духов, похожих на те, что носила мама восемь лет назад. Стоя напротив лифта, Маша ощущала ее присутствие за спиной; обернулась лишь раз и будто различила временную пелену, что на секунду обнажила значимую деталь прошлого.

Мама тогда опустилась перед ней на корточки у раздевалки для девочек. Шерсть ее темной норковой шубы сияла в свете ярких ламп и переливалась; ярко накрашенные ресницы, такие же длинные, как у Авроры, и такие же янтарные глаза, как у Маши, и румяные губы с редкой улыбкой.
– Аврора заберет тебя после тренировки, хорошо, солнышко? – мама никогда не называла Машу так, но от одного ласкового слова внутри все сжалось от неожиданного тепла. – У тебя ведь день рождения сегодня? – будто насмехалась или просто шутила.
Открыла ладонь с бледной кожей, внутри которой лежала аккуратно сложенная купюра сине-зеленого цвета.
– Сходите с сестрой в кафе.

В десять лет, стоя в коридоре спортивного комплекса, Маша поняла, что родительская любовь измеряется одной-единственной сине-зеленой купюрой. Она почувствовала себя отрезанной от семьи и от детства, одинокой при обоих родителях, и внимательно всмотрелась в ледяные материнские глаза. Они подсвечивались, но не из-за Маши и ее праздника. Глубокое декольте перетягивало внимание на себя, платье рубинового цвета и игривая улыбка на устах.

Свои дни рождения она всегда принимала с радостью, когда бабушка была жива, – та часто устраивала ей роскошные праздники. От льющегося детского смеха у Маши улыбка надолго застревала на лице; Аврора всегда была центром этих вечеринок, развлекая детей от всего своего большого сердца. Стояла всегда за ее спиной и часто спрашивала, все ли ей нравится. От вкусностей, что готовили любящие бабушкины руки, ломился стол, и в животе тепло укладывались домашние сладости. К вечеру приходили родители и дарили Маше купюры, иногда – игрушки, но чаще всего она желала в подарок лишь их полного присутствия.

В девять лет, когда бабушка уже тяжело болела, праздник ей устроила Аврора. Она украсила квартиру разноцветными флажками, с подружками испекли торт и заставила стол сладостями. В тот вечер на лицах у папы и мамы сияли улыбки, а во взгляде друг на друга плескалась ненависть. Маша заметила это по потускневшему взгляду вечно смеющейся Авроры, которая смотрела на них из-за длинного стола и злилась. Маша перевела взгляд на родителей и увидела то, что так расстроило сестру.

Но две сестры отличались и в этом; Маша с рождения впитала родительскую нелюбовь друг к другу, принимала вместо ласки и любви деньги, а семейное тепло ей дарила старшая сестра с бабушкой. Аврора часто плакала после обыденных ссор родителей, к которым Маша относилась, как к естественному течению своей жизни. Как солнце, восходящее каждое утро, так же стабильны были и родительские ссоры. Аврора ругалась с ними и часто предъявляла огромный список родительских обязанностей, которые они не выполняли. Маша в такие минуты рисовала за столом и не чувствовала ничего. Сердце ровно билось, родительские крики и ругань сливались с голосами актеров из телевизора. Аврора просила любви, а Маша довольствовалась деньгами и теплом сестры. Аврора красила волосы в разные цвета и жаждала их внимания, а Маша не понимала ее страданий. Любила ее всем своим маленьким сердечком, которое щемилось лишь от ее слез. Родители улыбались Маше в те минуты, когда называли ее спокойной и говорили, что она непохожа на их мятежную старшую дочь. Маша не понимала их, но в десять лет поняла сразу все. Родители были для нее как мебель; всегда стояли на своем месте и не играли в ее жизни никакой роли. Когда Аврора умерла, она наконец поняла, что все эти годы была сиротой.

Но в тот день, когда ей исполнилось десять, когда мама лучезарно улыбалась ей, протягивая деньги, Маша ощутила себя иначе. Сердце заколотилось, и чувства, что прежде она ощущала лишь фоном – даже когда умерла любимейшая бабушка, – забурлили в ней. Она оттолкнула материнскую ладонь и замотала головой, больше не желая вестись на родительское «отвали», спрятанное за шуршащими купюрами.
– Ты с нами не пойдешь в кафе?
– Солнце, у мамы дела. Мы ведь на выходных устроим тебе праздник и позовем друзей.
– Хочу сегодня! Хочу с тобой и папой! – Незнакомые чувства, бурля, вылились из нее, заставляя хмурить брови и искривлять лицо от злобы.
– Это еще что за тон? – мама выпрямилась перед Машей и привычно дернула ее за плечо. – Что за характер ты мне тут показываешь, Мария?
Она устало закатила глаза, и Маша с яростью толкнула ее в бок. Слезы обожгли щеки; холодные руки мамы схватили в ее плечи и развернули обратно.
– Ты ведь послушная девочка, перестань вести себя, как твоя сестра. Она думает, что взрослая и самая умная, но у тебя нет и половины ее ума, – Маша слышала это слишком часто, но теперь различила увесистое оскорбление в будничной материнской речи. – Аврора в твоем возрасте была паинькой, сейчас в ней бурлят подростковые гормоны, а что тебе в голову ударило? – она небрежно похлопала ее по плечу, как пацаненка. – Будешь себя плохо вести, я тебя накажу.
Маша выдернула руку, взглядом полоснула мать по лицу так, что та отшатнулась, обескураженно глядя на нее, будто перед ней не дочь, а демон.
– Мария, не смотри так, – глаза матери под редкими бровями забегали по ее красивому лицу с тонко высеченными скулами.
Внутри у Маши сжалось все в один комок, и миллион чувств, миллиард невысказанных слов, что она научилась запирать глубоко внутри с самого детства, разорвали ее разум. Сквозь череду удушающих и болезненных ощущений она наконец поняла, как ненавидит собственную мать. За десятилетия безразличия, за леденеющий взгляд и полную до краев копилку с деньгами, за попытки откупиться от ее жажды материнской любви.
– Ты мне не мама. Ты меня не любишь, – выплюнула она и стерла слезы.
Мать ударила по лицу. Ноги у Маши застыли, окаменели вместе с телом, а щека вспыхнула болью. Мама вцепилась в высокий хвост на ее макушке, сжала его в кулаке, заставила посмотреть на себя, бегая глазами по сторонам.
– Будешь снова показывать свой характер, я тебя накажу.
От мысли, от блеклых воспоминаний, в которых мама никогда не била Аврору и всегда опускала глаза от ее обвинений, у Маши сжалось горло, а щеки вновь запылали от слез.
– Тебе не позволено все то, что мы позволяем твоей сестре, услышала меня? – она дернула сильнее за хвост. – Услышала?
Маша кивнула. Мама сунула ей деньги, небрежно подтолкнула к двери раздевалки, как собачонку, и приказала войти. Маша послушно вошла, и дверь за ней захлопнулась. Внутри души ее зияла пустота, потому что мама забрала оттуда все свои редкие вещи и съехала навсегда. Остались чемоданы папы и все то, что дала ей Аврора. Но материнское пустое место заболело и заныло; в груди жгло, и сердце билось так, будто Маша бежала, опаздывая на тренировку. «Если мама может любить только хорошую Машу, то я буду хорошей». Она решила извиниться и открыла дверь.
Увиденное заставило слезы замереть на ресницах; словно кто-то нажал на паузу, и Маша даже перестала дышать. Ее тренер оторвался от губ ее мамы; та залила ярким смехом узкий коридор и, держа его за руку, скрылась за поворотом. Маша захлопнула дверь у себя перед носом, снова задрожала и заплакала, ведь в сердце мамы не нашлось места для нее, но нашлось для еще одного мужчины.

Пелена воспоминаний спала со скрипом дверей лифта. Маша обескураженно обернулась и вошла внутрь, погруженная в тяжкие думы. Свет нервно мигал, холодная стена обожгла обнаженную спину, и она отпрянула, продолжая перемешивать мысли в котле сомнений. Если Аврора видела то же семь лет назад, не стало ли это причиной ее рокового шага? Не явилась ли мама причиной того, что ее сестра сделала это с собой? Маша прикусила губу, но, вспомнив о помаде, одернула себя. Она давно уже смирилась с материнской сомнительной любовью и даже созависимыми отношениями, видела в этом высший смысл, раз после кончины любимой сестры она осталась жить ни с папой, который выражал хоть какие-то признаки тепла, а с холодной и явно безразличной к ней матерью. Годами наблюдала, как та меняет мужчин и упивается до беспамятства, меняясь внешне и внутренне до неузнаваемости.

Маша вышла из лифта и окинула взглядом небольшой холл с зеркалами вместо потолка. Стены, присыпанные золотой пылью, и черные потертые диваны так не сочетались со всем остальным дизайном. Ветки длинных кустов в углах кланялись к Маше, и она прошла к дивану, смиренно сев, ощущая дрожь в обнаженных коленях. Ей вдруг так отчаянно захотелось вернуться в детство и ударить маму в ответ, схватить себя-маленькую за плечи и заставить перестать глотать то, что годами вытворяла мать по отношению к ней. Маша, будучи подростком, вела себя громко и экспрессивно, с лихвой заполняя тот десятилетний пробел в своей великой терпимости. Родители умилялись, какая у них спокойная дочь Маша, принимая за глубокое несчастье Авроры – ее дерзость. Но Аврора никогда не была, как Маша, не была экспрессивной и мятежной; она просто была несчастной настолько, что не могла больше этого терпеть и пыталась получить родительское внимание хотя бы так, через вечный мятеж. А Маша никогда не была спокойной; она лишь верила в свою детскую игру, что если притворится удобной, родители будут ее любить. Но им было просто не до этого: ведь отец годами жил с другой женщиной и в конце концов ушел к ней, а мама, оказывается, крутила роман с тренером Маши и, соответственно, с тренером Авроры годами. Маша представила так отчетливо, что мама могла быть любовницей Игоря, что ее затошнило. Кровь отхлынула от головы, и неприметный холл закрутился перед ее помутневшим взглядом.

Саша оказался прямо перед ней и помахал ладонью перед ее глазами. Ее взгляд скользнул от его светлых прядей к обнаженному участку груди у ворота рубашки, спустился ниже, и она задышала настойчивей, понемногу приходя в себя. С другой стороны кто-то потянул ее за руку, и Маша увидела перед собой встревоженное лицо Данила. Удивительно, они вроде как с с Сашей помирились. Они о чем-то спросили друг друга, но Маша еще не пришла в себя, и за гулом в ушах не различила слов. Данил поднес к ее губам маленькую бутылочку, и едкий, обжигающий вкус ошпарил губы, язык и горло. Она вцепилась в бутылку пальцами и стала жадно пить, будто воду, а не коньяк. Парни переглянулись и рассмеялись в унисон.
– Ты так побледнела, чемпионка, все хорошо? – спросил Саша, забирая пустую бутылочку из ее влажных ладоней.
У Маши голова налилась свинцом, тепло разлилось по телу до самых кончиков пальцев, и ей стало наконец-то хорошо.
– Я хотела, чтобы мы это распили на троих за твое совершеннолетие, но ладно, – обескураженно прокомментировал Данил и достал следующую бутылочку. – Саня, у меня есть план «Б».
Сидя в пустом холле, они опрокинули три бутылочки обжигающей жидкости и, уверенные в себе, словно заново рожденные, вывалились на улицу.

Пар полз по стеклу напротив ее лица, пряча угасающий закат за окном. Ярко-рубиновые огни смешивались с лиловыми облаками и исчезали; от надвигающейся темноты у Маши по коже поползли липкие мурашки. Глаза наполнились слезами, мысли об умирающей Авроре не покидали ее опьяненный разум. Разве не чувство вины заставляет мать годами упиваться до беспамятства? Разве чувство вины – не прямое следствие фатальной ошибки? Окно окончательно покрылось мутной пленкой, не давая ей разглядеть ничего, кроме смазанных огней придорожных домов и ярких косых полос от фар. Если Аврора узнала о связи мамы с их тренером, стало ли это концом ее многолетнего терпения? Маша прижала пылающий лоб к холодному стеклу и прикрыла глаза. Сестра всегда была несчастна с родителями, но счастлива с ней. Все стало плохо после ее победы на чемпионате, а через два месяца она покончила с собой. Какая немыслимая глупость. Убить себя из-за материнской неверности и такой же отцовской? Но Маша до самой смерти сестры не догадывалась, что у папы есть другая, хотя та явилась к ним после похорон с огромным животом. Она вспомнила, что Аврора написала в своем прощальном посте: во всем виноваты родители. Неужели она узнала о неверности обоих? Или случилось что-то еще?

Мысль оборвалась, и Машу толкнула в бок Мила.
Она открыла глаза и встретилась с внимательным взглядом Игоря Андреевича с переднего сиденья. Если он был знаком с Авророй, мог ли он знать, что любовница их тренера – ее мама? Или он не был их общим с Игорем тренером? Может, поэтому его так волновали отношения прошлого тренера с Оксаной – ибо он знал о гибели Авроры из-за связи того с ее матерью? «Какой несвязный бред», – поймала себя она на мысли.
– Все нормально? – спросил он, будто прочитал ее немые рассуждения.
А Маша в этом время ковырялась в его разуме, ища ответы. Зачем он ей понадобился именно сейчас? Чтобы не думать о безразличии мамы? Или чтобы разлюбить Игоря через эту возможную ложь? Потому что мама ударила ее десять лет назад в день рождения и не переставала бить морально все эти годы? Или виноват чемпионат, в котором Маша участвовала, а Аврора в нем победила в почти том же возрасте?
– Все нормально, – прошептала она.

В приглушенном свете зала мерцали редкие огни на высоком потолке. Столы вокруг были заполнены людьми, и их голоса сливались в негромкий гул на фоне приглушенной мелодии скрипки. Еда оказалось вкусной – Игорь определенно знал толк в заведениях. Пар от индейки в вишневом соусе играл на языке сладостью, и Маша с наслаждением смаковала эту симфонию вкуса. Да, тут не было папы и Леры, даже мамы, и, конечно Авроры, но ее окружали люди ничуть их не хуже.

У Оксаны глаза блестели в неярком свете, когда она улыбалась Маше, сидя напротив. Яна не была желанной гостьей за этим столом, но вела себя сдержанно и даже говорила приятные тосты, поднимая за бокал с газировкой – тренер не разрешал алкоголь. Но мальчики все же уговорили его выпить по бокалу с шампанского в честь совершеннолетия Маши. За столом воцарилась атмосфера оживленных бесед, с паузами для пожеланий и подарков от всей их сплоченной команды. Саша произнес самые проникновенные пожелания, и Маша чуть не расплакалась от того, каким преданным другом он ей всегда оставался. В груди у нее трепетало, а на лице сияла улыбка. Голова кружилась от заразительного смеха, на который оборачивались люди, и Маше приходилось снижать громкость, но счастье свое она убавить не могла. Когда ребята вручили фирменный плавательный комплект от дорогой марки, слезы еще она смогла сдержать. Но когда Игорь Андреевич встал и протянул ей неожиданно личный подарок при всех, она чуть не упала со стула. Дрожь пробежала по телу и сковала легкие. Дыхание участилось, но стало тихим, как и все вокруг. Игорь стоял, держа все еще полный бокал, и уверенно смотрел на нее, а улыбка легко касалась его губ. Пальцы у нее перестали слушаться, ведь сердце так и норовило выпрыгнуть из груди. Упаковочная бумага с розовыми нарисованными бантами была неумело заклеена сзади, словно ее завертывал ребенок, и Маша по-доброму усмехнулась.
– Андреич, в наше время можно отдать упаковать в любой цветочный бутик, и все сделают красиво, – Данил закинул руку на спинку стула и важно подначивал его, как всегда. – Или зарплата тренера так печальна?
– А мне нравится, спасибо, – смущенно проговорила Маша.

Игорь Андреевич не велся на комментарии Данила, уверенно возвышаясь над столом и над их командой в целом. Невзрачный свет струился по складкам его белоснежной рубашки и спускался по закатанным рукавам, переливаясь в светлых волосках кожи. Маша опустила глаза к подарку, сдерживая истому во всем опьяненном теле, вызванную его ошеломительным образом.
– Не пробовал писать субтитры к фильмам? У тебя очень хорошо получается не закрывать рот, – по-доброму ответил он Данилу.
Негромкий смех прокатился за столом, но у Маши тряслись все внутренности, и она не слышала ничего, кроме испытующих, быстрых стуков собственного сердца.
– Хватит меня цеплять, всем и так очевидно, что ты неравнодушен ко мне, – блистал сарказмом Данил.
– Завидую твоему самомнению, сын начальника завода, – отвечал Игорь Андреевич, не отрывая глаз от Маши.

Она чувствовала его взгляд и дрожала до тех пор, пока непослушные пальцы наконец не содрали виртуозно натянутую бумагу. Повернула книгу лицевой стороной – и запахи еды, звуки голосов перебил возникший перед ней образ. Дыхание сорвалось, и Маша ощутила соленый привкус на губах. В руках дрожала книга «Муми-Тролли» – такую же ей читала бабушка в детстве. Маша открыла ее, прохрустела корешком, запах счастливого детства ударил в лицо; она поднесла раскрытую книгу к носу и глубоко вдохнула аромат. Ресницы дрожали, намокшие от слез, а за закрытыми веками она увидела бабушку – с той же любящей улыбкой, читавшей ей всю серию этих книг. Маша открыла глаза и пропала окончательно. Разглядывая Игоря Андреевича, с волнением следившего за ее реакцией, она больше не могла скрывать своих сильнейших к нему чувств.
Ребята переглядывались: химия между этими двумя стала почти осязаемой.
– Спасибо, – прошептала Маша пересохшим языком, облизывая сладкие от шампанского губы.
Тренер расцвел, но за секунду погасил и эту хрупкую эмоцию, сдержанно кивнул и произнес пожелания:
– Я желаю тебе добиться всего, чего ты хочешь. Желаю еще много побед, потому что ты одна из талантливейших пловчих, каких я встречал в своей жизни. А поверь, моя жизнь была полна разных личностей. Но главное, Маша, я и мы все желаем тебе никогда не предавать и быть верной тому, что находится здесь, – ткнул в ее грудь. – Не забывай, важнее всего твои желания.
Она подняла полупустой бокал с каплями белой пены по краям; он дрожал в ее руке. Бокалы устремились к центру, задребезжало стекло, ребята тихо поздравляли и улыбались ей. Маша прикоснулась губами к бокалу, не отрывая взгляда от Игоря, который смотрел на нее через золотистые волны шампанского в своем бокале, жадно глотая его. Истома разливалась по коже, жар стыл в щеках, и Машу как никогда потянуло к нему, ведь его пожелание предполагало это – важнее всего были ее желание.
– А теперь танец, – Данил, словно переродившись, вскочил из-за стола. – Дамы и мужчины, сойдемся в эпилептических припадках!
– Где мужчины-то? – съязвила Яна.
– Ты за них, – коронно парировал Данил.

Все захихикали, но музыка в зале и вправду заиграла танцевальная, похожая на вальс: медленная, льющаяся подобно меду, тревожащая сознание и сбивающая дыхание. За столиками постепенно пустело; многие поддались зову скрипок. Саша потянул за собой Оксану, Мила растворилась в объятиях Миши, а Яна отошла с Данилом, который вел себя подобно джентльмену, но держа между ними почтительную дистанцию.

Маша кинула робкий взгляд на сидящего напротив Игоря и услышала, как ребята, прервав танцы, требовали, чтобы тренер подарил Маше ее первый взрослый вальс. Она смущенно отвела взгляд, но он внезапно вырос перед ней и протянул раскрытую ладонь. Его пальцы захватили ее руку и сжали в своей теплой ладони. Маша, как ведомая, оказалась в круге его рук, в считанных миллиметрах от его тела. Свет стал еще рассеянней, его приглушили, и за этой матовой пеленой, словно за невидимой вуалью, она не видела никого, кроме него. Смело взглянула в лицо Игорю. В его блуждающий по ее лицу взгляд, в глазах цвета моря у береговой линии, и в несмелую улыбку на манящих губах. Тело ее внезапно напряглось, вытянулось как по струнке, и ладонь Игорь скользнула на обнаженную часть ее спины и застыла там, почти впиваясь в кожу. И по вспыхнувшему в его глазах желанию Маша осознала, как полна решимости положить конец этой полугодовой фальши между ними. Хотела спросить, но губы сами собой сомкнулись, язык стал неповоротливым, и разум лихорадочно перебирал возможные варианты этого вопроса. Она отвела глаза, но и в этой хрупкой темноте чувствовала его пристальный взгляд, магнитом притягивающий к себе. Маша набралась смелости и нырнула в водную гладь его глаз, уверенно входя в его рассудок. Игорь впервые смотрел так открыто и совсем иначе.
Тело ее налилось жаром. Маша сделала шаг – расстояние между ними исчезло. Ощутило дрожь под его грудной клеткой и задала единственный верный вопрос:
– Что ты чувствуешь ко мне?
Густые брови Игоря сомкнулись, он отдалился, вновь создав между ними пространство.
– Я не понимаю, о чем ты.
– Правда? – горький привкус на языке и прерывистое дыхание Игоря – затушило слабый огонек внутри нее. – Значит, мне показалось?
– Маша, – он снова произнес ее имя, улыбаясь и отводя глаза, – прости, если какими-то своими действиями дал тебе почву для таких мыслей….
В груди у нее что-то надломилось, и ужас отразился на ее лице, но блеклая надежда все еще тлела.
– Это нормально – влюбиться в своего тренера, – тихо, с оттенком жалости, сказал он.
– Мне не нужна твоя лживая жалость! – выплюнула Маша.
– Это не жалость, – он шептал, глядя ей в лицо, но глаза его не могли так лгать. – Я правда ценю твою честность, но это невозможно.
– Боишься быть с ученицей? С дочерью прокурора? Или с дочерью алкоголички? – гордо вскинула подбородок, не отводя взгляда, видя в его глазах чистейшее смятение.
Он лишь замотал головой, а у Маши мысли бунтовали, вырываясь наружу привычным огнем:
– Или с сестрой знакомой своей, которая совершила суицид? Чего ты боишься, тренер?
Что-то звериное мелькнуло в его взгляде. Игорь обескураженно уставился и тут же отвел глаза. Ладонь на ее спине вспотела; он и сам весь будто обмяк от ее слов, и лицо его потухло.
– Поэтому и носишься со мной, чтобы я тоже не покончила с собой?
Мысли понесли ее в другую сторону, и это ощущение сбросило Машу с седьмого неба на дно ада. Непрожитые и такие сильные чувства горели дотла, причиняя боль каждой клеточке, и все ее тело вместе с опьяненным рассудком погрузилось в мучительную агонию.
– Нет, все не так, ты меня неправильно поняла.
– С самого начала неправильно поняла, – она сбросила его руки с себя, милость сменилась отвращением. – Наша «дружба» закончена, Игорь Андреевич.

Откинула волосы за спину и зашагала между столами к своему месту. Схватила сумку и пошла к выходу, отвечая поднятым средним пальцем на вопросы ребят из команды. Остановилась у парапета и глубоко вдохнула студеный воздух; за сбившимися в кучу многоэтажками не было видно неба, да и звезды в городе были редкостью. Она не плакала и не собиралась этого делать в свой день рождения. Пусть он не лжет, пусть и лжет – она растоптала их хрупкую историю в сердце и больше к ней не вернется.

Разглядывая проносящиеся мимо машины, Маша согласилась с тем, что это невозможно. Не потому, что она дочь своих родителей, а потому что все тайное становится явным. И если между ними будет что-то большее, неспортивное, то все узнают и уничтожат карьеры обоим. А Маша хотела плавать, но признаться себе, что еще сильнее хочет любит и быть любимой, она не решалась.
На улицу, накинув верхнюю одежду, повалились недовольные ее сценой одноклассники. Один Данил высказал общую позицию в своей любимой эпатажной манере: наклонился перед ней и выдал:
– Госпожа, ну, спасибо, что обосрали этот прекрасный вечер.
– В мой день рождения мог бы и придержать свой поганый язык, – огрызнулась до краев наполненная злобой Маша.
– Но ты ведь не придержала свой поганый характер, – придвинулся ближе и откровенно спросил. – И что ты не поделила с Андреичем на этот раз? Снова оскорбила его? Или на него полезла?
– Ты больной на голову? – у нее перехватило дыхание.
– А что, это невозможно? На кого ты только не лезла в своей жизни.
Маша дала ему пощечину, а тот в ответ только нагло рассмеялся.
– Поверить не могу, что моя подруга влюбилась в это подобие мужчины.
– Малыш, не разевай рот, ты еще ничего не видела.
– А мне Оксана все рассказала, – выдавила она и улыбнулась.
– Конечно, спелись две общественные деятельницы, еще бы, – от его виртуозных оскорблений рука у Маши вновь потяжелела. – И как такая девочка, как Лерка, может дружить с тобой?
– Твое уязвленное моим отказом эго можно пролечить сеансом психотерапии. Выдохни, наконец. Для меня ты был не больше, чем перекур на балконе.
Данил уже хотел ответить, но следом появился Саша и взглядом заставил его прикусить язык.
– Вы, все в такси садитесь, – следом вышел Игорь Андреевич. – Оксана, Маша и Мила поедут со мной. Данил, проследи, чтобы все остальные доехали с тобой.
– Какая честь, господин.
– В себя пришел и в темпе пошел к машине, – хладнокровно процедил, не оставляя шанса на очередную дерзость.

Маша отправилась следом, но крепкая рука Игоря Андреевича сжала ее запястье, и она вопросительно оглянулась. Он бросил взгляд на уходящих ребят и приблизился к ней, смотря сдержанно, но с бурлящими волнами в глазах.
– Забудь, что я сказал в ресторане. Но любовь, Маша, это не то, что тебе кажется. Любовь – это не бить ботинками, не угрожать фотографиями, не менять ее на деньги. Это не секс и не преследование объекта «любви». Любовь – это иногда поступиться своими чувствами ради блага другого человека. Не быть рядом, чтобы не навредить.

В глазах его вспыхнул блеск. Ветер пронесся мимо их лиц, и Маша продрогла до самых костей. Игорь выпустил ее руку и пронесся мимо, как скорый поезд, как улетающий самолет с самыми близкими, но без нее. Она обернулась; уши горели, несмотря на леденящий ветер. Маша прошла к машине и села сзади. До самой гостиницы они не обронили ни слова. Машина застревала в пробках на долгие минуты, медленно блуждая и теряясь в улицах; Маша лишь раз взглянула на него и по дрогнувшим плечам поняла, что он это почувствовал. Мысли струились, не приобретая формы, мерцая в одной части сознания надеждой, в другой – глубоким и пронизывающим разочарованием. Она чувствовала дрожь в пальцах и сбитое дыхание, но не могла справиться даже с этим, что уж говорить о мыслях, так настойчиво разрывающих истину надвое. Если это было его признание в любви, то он сделал его посмертным для их чувств. Если это было вовсе не признание, то так еще больней, ведь Маше теперь учиться быть не только сдержанной его ученицей, но и жить с разбитым вдребезги сердцем.

Она вспомнила мальчика, который ей нравился в детском лагере. У него тоже были глаза цвета льда и улыбка, от которой будто звенели насекомые в утренней траве. Его звали Валерой или Ваней – она не помнила, потому что слишком много времени прошло, а детство безвозвратно унесло с собой слишком многое. Но она ощутила под ребрами знакомое тепло, с которым познакомилась тогда впервые. Они гуляли после ужина за ручку, а после разъехались в конце лета навсегда.

Потом случился в ее жизни Антон. Его крупные глаза на лице с выразительными скулами, пухлыми губами и дерзкой полуухмылкой встревожили это детское тепло и разбудили жар глубоко внизу живота. Она помнила, как по вечерам следила за светом в окне их с Лерой комнаты, как ловила его редкие взгляды на себе, а после завоевала внимание дерзким поведением в их компании. Тогда Маша ударил в нос одну из знакомых – уже сейчас она и забыла за что – алые капли брызнули на белую толстовку, и Антон оттащил ее, крепко прижимая к себе. Маша росла бунтаркой, назло матери, и к этому моменту достигла апогея своей мятежности. Но Антон разглядел в ней другое. Вытер ее кулак влажной салфеткой и заглянул в глаза, прекрасно понимая этот гнев. Так они влюбились, так их губы встретились впервые, и Антон научил ее любови между мужчиной и женщиной.

Но все это прошло и близко не стояло с тем, что в ней творил Игорь. Он вошел в ее привычный мир, и под ласковым взглядом реки в долине ее души повернулись вспять, океаны забурлили, солнце просияло перламутром. Маша почувствовала, как дрожит не тело, а само сердце. Как орган, бившийся за жизнь, требовавший то сестры, то мамы, то папы, внезапно перестал быть просто органом. Он бился в конвульсиях и менял всю ее внутреннюю геологию. Игорь не трогал ее руками, но от его слов каждый раз кружилась голова, и Маша менялась – стремилась стать лучше, выше и сильнее. Не для того, чтобы в очередной раз заслужить чью-то любовь, а потому что впервые чувствовала – ее любят просто так, по праву существования. Оказалось, так легко расти ввысь в плодородной земле, которая тебе подходит.

Машина затормозила, под шинами засвистел лед, Маша очнулась, заметив потускневшее ночное небо. Девочки выбрались из машины; Оксана внезапно взяла под руку Милу и потащила вперед. Ничего не сказала, но Маша знала – это было намеренно. Игорь шел позади и не стремился ее обогнать, а она по инерции замедлила шаг, позволяя девочкам отдалиться. Но навстречу им выскочил Данил, и она раздраженно ускорилась, обошла его и скрылась в холле.

Сердце дрожало и ныло, никак не успокаивалось, и под ложечкой у Маши все саднило от обиды. Оксана слушала Милу, но смотрела на нее – взгляд ее был пристальным, будто она все знала и понимала. Лифт открылся, и оттуда выскочил Саша с Мишей; Оксана велела им увести Данила, ибо он где-то успел перебрать и достал тренера, стоящего с ним в дверях и рассуждавшего о бытии. Саша усмехнулся, кивнул Маше мимоходом и направился к парням.

– Ни слова, – предупредила Маша, когда они с Оксаной заперлись в комнате. – Хочу воды купить, после коньяка во рту пересохло.
– Ты Данила не слушай, он больной на голову.
– Мне все равно. Но этот «больной» встречается с моей лучшей подругой.
Оксана скептично смотрела.
– И это удивительный факт его биографии.
– Я в это не лезу, но пахнет сомнительно.
– Почему именно эту книгу подарил тебе тренер? – с любопытством спросила, разглядывая ее в руках у Маши.
– Я как-то рассказала, что бабушка в детстве мне ее читала. Вот он и додумался только до этого.
Маша попыталась выстроить стену, но между ними это больше не работало. Оксана знала ее наизусть и, если бы Маша молчала, прочитала бы все в ее мыслях.
– Ты сама в это не веришь.
– А тебе какая разница? – выпалила Маша, взбесившись от ее расспросов. – Ты что, решила, что мы с тобой лучшие подружки, и теперь можешь лезть ко мне в душу?
От ярости даже щеки вспыхнули, но Оксана не повелась и продолжила мягко улыбаться.
– Как скажешь. Ты ведь именинница.
– Надоела!

Маша швырнула книгу на кровать и выскочила за дверь. Платье развивалось на бегу. Она стремительно вошла в лифт, глубоко дыша, спустилась в холл и направилась к автомату с напитками. Набрала номер на табло, заплатила картой и достала прохладную бутылку. Ледяная вода остудила горящее горло и неугомонный разум, но силуэт рядом снова запустил внутри нее целый оркестр чувств. Игорь оплатил картой, достал свою воду, взглянул на Машу и отпил. Вены выступили на его длинной шее, кадык ходил ходуном, пока вода бултыхалась в горле. Она отвела взгляд, ища знакомые лица в почти пустом холле, но, кроме них, там были только девушка с кудрявыми волосами на ресепшене и лысеющий мужчина за пятьдесят на диване, устало смотрящий в телевизор.
– Где мальчики? – спросила она небрежно.
Игорь закрутил крышку на бутылке, и они одновременно зашагали к лифту.
– Спать их отправил. Видите ли, хотели устроить себе променад, – рассмеялся своим глубоким голосом.

Она поджала губы, не решаясь смотреть в его лицо от нахлынувшей слабости. Окинула взглядом холл, стараясь придумать тему для их неловкого разговора, но внезапно напомнила себе о недавней мысли, что Аврора, возможно, узнала об измене матери с ее тренером. Навязчивые фантазии об их несбывшейся близости померкли, и Маша со свойственной ей уверенностью посмотрела Игорю в лицо. Взгляд его дрогнул, словно водная гладь, в которую бросили камень, но глаз он не отвел.
– Вы знали Арсения Александрова?

Теплый океан его глаз внезапно взволновался штормом.
– И что за вопрос такой интересный на ночь глядя?
Лифт открылся. Маша вошла первая и сразу обернулась к Игорю, который теперь явно избегал ее взгляда. Над ними мерцала несчастная лампа, и в ее свете мир показался ей враждебным.
– Он тренировал мою сестру в последние ее годы и однажды в детстве заменял моего тренера, – Игорь посмотрел на Машу. – Я просто вспомнила тут, буквально сегодня, – улыбнулась, потому что так глупо было думать о таком в свой день рождения и еще глупей – говорить это ему. – В общем, я видела, как они с моей мамой целовались, представляешь? Вспомнила только сегодня и подумала, а что, если моя сестра это узнала и поэтому так расстроилась? Ну, я не знаю, зачем думаю об этом, но будто это и вправду важно.
Он прислонился к поручню и мрачно посмотрел на нее, а когда двери открылись, позволил ей выйти первой.
– Да, он нас тоже иногда тренировал, – замедлил шаг Игорь, потирая затылок, и Маша тоже сбавила темп. – Даже если он и был любовником твоей мамы, что это меняет?
– Где он сейчас?
– Он погиб семь лет назад, – огорошил Игорь и добавил еще более тревожно: – Задохнулся в гараже.

Маша остановилась. Ей показалось, что все это – части одного целого, но сложить их в правильном порядке она не могла. Дыхание вновь сбилось, огонь в его глазах снова взволновал берега ее чувств.
– Ты сказал, что не быть рядом, чтобы не навредить. А кому навредило чье-то присутствие? – Игорь молча смотрел, взгляд его вспыхивал, каждый раз опускаясь к ее губам. – Получается, что тренер моей сестры погиб после нее? Тоже суицид? И мама моя пьет уже восемь лет…
– Случайность, – прошептал но, не дав закончить. – Я провожу тебя до комнаты.

Маша не верила в случайность, но разумом овладела истома, и все тело потянулось к нему. Они прошли до самой комнаты; она замедлилась за его широкой спиной, не зная, что сделает через секунду, но очень хотела осмелеть достаточно для роковой ошибки или высшего счастья. Игорь обернулся, устремляя в ее лицо весь свет своих глаз; под неярким освещением очертания его лица стали мягче, и даже взгляд словно заискрился от общего желания.
– Это было такое своеобразное признание в любви? – спросила она и прикусила губу, боясь, но действуя в свойственной ей манере.
Игорь оперся ладонью о стену с витиеватыми обоями. Дыхание его сбивчивое, струилось ей на лицо, и у Маши хватило набранной смелости, чтобы вновь встретиться с его взглядом. Ладони заледенели, а под грудью сердце сжалось в комок.
– Я – твой тренер, Маша, – мотал он головой, тихо настаивая на своем. – Это против правил, возможно, даже противозаконно. Ты еще очень юна, чтобы осознать это.
– Всегда думала, что ты меня никогда не недооценивал, но сейчас, – шагнула к нему, под самое его лицо.
– Хочу поступать по совести и не быть причиной чьих-то проблем. Сначала будет хорошо, а если остальные узнают – станет очень и очень плохо, Маша.
– Боишься за свою карьеру? – улыбка дрожала на ее губах.
– В том числе, но больше – за твою. Связь с тренером – тяжкая плата за спорт.
– Откуда ты это знаешь? Ты точно в этом уверен?
– Точно, – мрачно опустил он голову.
– Спорт тут не при чем.

Маша скользнула пальцами по торчащему краю его рубашки, обвила шею и, не осознавая, откуда берется такая смелость, припала к его губам настойчиво и безрассудно. Через теплый поцелуй внутрь скользнул ощутимый свет; под сердцем распустился целый сад, будто яркое солнце взошло после потопа и озарило это когда-то темное место. Она задрожала, испугавшись содеянного, но крепкие руки Игоря внезапно обвили ее, укрывая от всего мира. Грудная клетка его дрожала вместе с ней; его жар проник внутрь, истома пронзила все тело, и в темноте за сомкнутыми веками все замерцало у Маши перед глазами. Он крепко прижал ее к себе, целуя в губы, познавая теперь не только руками, но и всем телом. Внутри все горело и выходило из берегов; кровь вскипала в каждой клеточки, и Маша вспыхнула от жара, от теплого чувства и подлинной близости с ним.

Они пошатнулись, как сбитые с толку новички, выронили бутылки с водой, и их понесло к двери, но Игорь удержал себя и хрупкую Машу в своих крепких руках. Они заулыбались, потому что разум не слушался, а завороженные глаза видели лишь друг друга. Игорь прижался к ней и поцеловал в лоб. Она смотрела, как взмокли его ресницы, как сияют глаза, хоть свет в пустом коридоре почти не горел, как горячее дыхание сводит с ума. Он посмотрел ей в глаза и осторожно выпустил из объятий. Поднял бутылки и передал одну ей. Маше вдруг стало холодно и одиноко; она вцепилась в его ладонь, как дитя, но поспешила усмирить эту девичью тоску. Облизнула губы, все еще хранившие его вкус, и встала на обе ноги, будто до этого парила в воздухе. Игорь улыбнулся ей; от смущения лицо его разрумянилось, словно у замерзшей продавщицы чая на масленице. Он выпустил ее ладонь и отошел, не сводя с нее пристального взгляда.

Ей не хотелось расставаться, хотелось впасть в беспамятство, бежать за ним, узнать, как пахнет его подушка, но она осталась стоять на месте, провожая его взглядом. Игорь прошел к первой на их этаже двери и повернул ключ, все еще разглядывая ее в ответ. Мир чуть дрогнул, и она оперлась спиной о прохладную стену, пытаясь выдохнуть этот жар и избавиться от глупой улыбки, намертво прилипшей к лицу. Игорь тихо, робким шепотом, пожелал ей спокойной ночи и остановился, открыв дверь. Он тоже не хотел уходить, она читала это в его непослушном теле, что окаменело в шаге от распахнутой двери. Она оторвала себя от стены, на ватных ногах развернулась к своей двери, вновь посмотрела на Игоря. В узком коридоре желание обоих остаться рядом росло, проникало в чужие комнаты, вырывалось за оконные рамы и даже за границы страны. Маша поджала губы, настойчиво открыла дверь и вошла первая, не решаясь проверить, вошел ли он. Закрыла дверь тихо и прижалась к ней спиной, зажмурила глаза и отсчитала стуки собственного сердца до того момента, когда жар отступил из конечностей. Когда измученное от несбывшейся близости тело потянулось к одинокой холодной постели, она выдохнула и тихо вошла в комнату, где все еще не спала Оксана.

Та лежала в постели и что-то листала в телефоне, повернулась к ней, и во взгляде ее цвета крепкого чая пробежал огонек.
– Пить будешь? – спросила Маша и поставила теплую воду на подоконник, повернувшись к зеркалу.
Погладила себя по лицу, сдерживая дурацкую улыбку, стянула прилипшее от пота платье и обернулась в полотенце. Повернулась к Оксане, которая теперь сидела на кровати и с искрящимся взглядом наблюдала за ней.
– Ты чего пялишься? – смутилась Маша.
– Что с твоим лицом? – Оксана сдерживала смех. – Влюбилась?
– Ты опять за старое? – она закатила глаза, но наполненное теплом тело не слушалось; она и сама чувствовала, как фальшивит, ведь огонь в глазах подавить оказалось сложней, чем улыбку.
Оксана смотрела, как мать, поймавшая ребенка на глупом вранье, и ехидно улыбалась, щурясь под бледным светом плафона.
– Приложи лучше эту холодную воду к своим раздутым губам, – скептично взглянула на бутылку. – Или она уже тоже вспотела? – хихикнула Оксана.
– Ты дура? – Маша хотела уйти, но на самом деле ей хотелось рассмеяться.
– Ладно, я молчу, просто ты не в доме терпимости – у тебя на лице все написано.
– Ого, ты еще и суфлер? Ну и что написано? – уперлась руками в бока.
Оксана показала на свои губы, еле сдерживая смех:
– Губы твои покраснели, видимо, обветрились, – снова хихикнула. – Ну, и щеки красные, ты бежала стометровку в платье и каблуках? Завидую, вот это мотивация! Игорь Андреевич координировал эту тренировку?
Маша подошла к ней, стискивая зубы, и, теряя терпение, процедила:
– Пошла в задницу.
Оксана рассмеялась, Маша еле сдержала смех, закрывшись в ванной.
Теплые капли воды жгли горящее тело, обжигая каждый миллиметр, что пробудился от чувств и неумолимой тяги. Смыла макияж, каждый раз замечая на своих устах глупую улыбку. И даже это она чувствовала впервые, потому что раньше контроль никогда не покидал ее так безвозвратно.