Глава 10.

В начале апреля на одном из уроков Маше показали статью в газете про семью ее отца. Там он с любовью говорил о работе и семье, с фотографиями, где прижимал к груди Алису и обнимал за талию свою молодую жену. Впервые тогда Игорь стал свидетелем ее ссор с отцом: она кричала в трубку после ужина и ревела в закрытой ванне, а ночью призналась ему, самому близкому и родному, в словах отца, сказанных в гневе. Он прокричал ей, что они с матерью запятнали его чистейшую репутацию, а жена и Алиса с трудом ее оттерли. Маша с улыбкой, дрожащей на устах со слезами, спросила, собирается ли он спросить со своей погибшей из-за него дочери за запятнанную этой смертью репутацию?
– Ты дрянь, Машка, вся в свою дурную мать, – выпалил отец и бросил трубку.

Но, вопреки ее взрывному нраву, Игорь любил ее все крепче, боялся очнуться без нее или потерять. Ложь окутывала их отношения; он боялся сказать лишнее, выдать отношения с Авророй, и все эти сдерживающие факторы лишь отравляли их связь. Она стала замечать фальшь в разговорах и его испуганный взгляд, когда говорила про сестру, и он это видел в ее глазах и боялся еще сильней. Если бы Маша была судьей, за дело Авроры она бы вменила ему смертную казнь. Но он до конца был уверен, что маленькая ложь не станет причиной разлада их большой любви, хотя ложь была большой и с днями становилась все больше. Игорь чаще уводил взгляд, чувствуя грызущий стыд за то, что лишает их близости.

Вопреки желанию Игоря, некоторые одноклассники Маши догадались об их отношениях. Данил уверовал в это и стал держаться подальше от нее, и на фоне этого форсированного отдаления почувствовал, будто Маша ему небезразлична. Часто ловил ее взгляды на уроке, а когда она пересела к нему за парту, потому что Оксана на некоторых уроках сидела с Сашей, дрожь прокатилась по всему его сознанию. Смотрел на ее профиль, на улыбку идеально ровных зубов, на то, как смеется, роняя голову, и таял. Когда Маша прятала телефон, потому что кто-то, конечно, Игорь, писал ей сообщения, злоба одурманивала его. Но Маша ничего не чувствовала, поэтому вела себя расслабленно и по-дружески, как раньше, до всего, что случилось в одиннадцатом классе. Самой лунной весенней ночью ему впервые за долгое время приснилась Лера, и это пробила броню из надуманных чувств к Маше. Сквозь скрипящую в груди боль, сквозь желание эту боль унять, он наконец снова встретился глазами с ней – причиной всему. В свете неонового серебристого блеска луны, плывущего по полу, Лера сидела в его кресле в одной его белой рубашке и заразительно смеялась. Носочком обнаженной ноги касалась этого света и легонько подкидывала его, кожа ее, тонкая и бледная, мерцала инеем серебра, глаза сверкали живым блеском, и от этого сна у Данила намокла вся подушка. Он встал перед распахнутым окном и впервые зарыдал во весь голос, как волк на луну; жгучий ветер бил в грудь и лицо, разрывая продрогшие губы ранками, замерзая на глазах каплями слез. За темным горизонтом мрачный отблеск огромной луны лизал пики холмов, за которыми будто пряталась его Лера, и звонкая капель ее смеха неслась по макушкам спящего города. Мучительно хотелось коснуться ее, вдохнуть запах растрепанных волос, и Данилу будто на секунду это удалось. Словно в бреду, когда ветер скользнул в комнату, он почуял аромат ее нежной фиалковой кожи, разглядел перламутровое свечение бирюзовых глаз в собственных воспоминаниях, отяжелевших от потока неумолимых слез. Лера взяла его лицо в свои теплые ладони, отогревая замерзшие щеки, поцеловала в обветренные этой жестокой ночью губы. Прошептала, не открывая рта, но он услышал ее легкий голос в глубине сознания, что все пройдет. От бессилия он свалился на постель, продрогнув до самого утра от распахнутого окна, из которого Лера не спешила покинуть заледеневшую после ее смерти комнату.

В ту ночь она приснилась и Маше, вместе с Авророй. Удивительно, старшая сестра не изменилась за семь лет, теперь они с Лерой были ровесницами и останутся такими навсегда. От этой мысли, шероховатой и острой, у Маши заслезились глаза; она обняла обеих за шеи и прижала к себе, по очереди вспоминая аромат каждой. Аврора пахла мятой и летом, Лера – почти всегда цветами, наверное, фиалковым своим шампунем. Но Аврора прижалась к ее лбу и спросила, насколько она верит Игорю? Ледяной душ заставил ее проснуться, она испуганно обернулась к нему, мирно сопящему на соседней подушке. Раф испуганно поднял голову, проснувшись в своей лежанке у дверного косяка. Маша обняла себя за плечи, продрогнув от объятий мертвецов, сошла на глянцевый пол и ушла в ванную. Рассматривая себя в зеркале, впервые поймала себя на мысли, что ей лгут. Никто не был тому свидетелем, кроме тихого скрежета каждый день, и вопрос Авроры будто обнажил это, заставил Машу очнуться. Ложь, ведь, словно тесные ботинки, которые старательно игнорируешь, пока они не начнут натирать. Пусть она будет спрятана хорошо, но отравляет каждый миллиметр любых отношений, заполняя редкие взгляды и еле заметные паузы перед ответами, слабые интонации и блеклые минуты страха, что ложь эта станет достоянием другого. Чем ближе с Игорем они становились, чем больше их отношения взрослели, тем теснее ей становилось в них. Ей вдруг почудилось, будто ложь эта настолько страшная, что знать ее не нужно вовсе. Маша вернулась в вернулась в спальню – к Игорю, ставшему частью ее жизни и сердца. Наклонилась к его лицу, рассматривая мерцания лунного света на коже, и когда губы его были сомкнуты, и тайна замыкалась тоже. Легла на свою подушку, пытаясь найти, в каком месте чувствует фальшь. Сердце ли то было или разум? Любовь слепа, так почему она ощущает подвох во всем, что стало ей домом и любовью, целью и даже семьей. Маша закрыла глаза, узнав эту тесноту. Когда-то она чувствовала себя также в своей семье. За прохладными взглядами родителей друг на друга, за слезами сестры по ночам, когда та думала, что маленькая Маша спит и ничего не замечает. За отсутствием совместных отпусков, как у всех, за неимением общего семейного досуга, когда родители никогда не держались за руки, но всегда улыбались, стоило увидеть Машу. Во всем этом сквозило фальшью, к девяти годам происходящее настолько стеснило ее, что податливый характер стал портиться. Маша становилась озлобленным подростком, способным уловить любую ложь, и когда ей исполнилось десять, когда старшая сестра, идол ее жизни, умерла, она все узнала. И про несчастливый родительский брак, про их любовников, про мучительные страдания старшей сестры в их внешне идеальной семье. Маша открыла глаза, потому что схожий коготь царапал ее душу, а ботинки вновь нестерпимо жали ноги….

Но откровенно поговорить об этом им не удалось следующим утром, ведь все закончилось. Маша поцеловала Игоря в губы в их последнее совместное утро. Они разошлись на улице, чтобы, как обычно, добраться в гимназию разными путями. Он уехал на машине, она отказалась, не догадываясь о грядущей трагедии. Но сердце, этот предательски тонко чувствующий орган, предупредил ее об этом. У Маши тряслись колени, под кожей леденела кровь по дороге до самой гимназии. Пришлось выключить музыку в наушниках, чтобы унять эту удушающую дрожь. Под странные взгляды школьников, Маша несла в себе тревогу да самой раздевалки, враждебно смотрела по сторонам, поднимаясь в класс. Данил заболел и на уроки не пришел, Оксана опаздывала, и только Саша, сел позади, поинтересовался, что случилось.
– Что-то точно случится, – прошептала она ему.
В классе, полном одноклассников, она никак не могла согреться и избавиться от ощущения надвигающейся трагедии. Снег за окном повалил так, что серая пелена мутной стеной заслонила взор, а ведь уже наступил апрель. Оксана опоздала, прошла к их парте и села рядом с Машей. Продрогшие пальцы дрожали и не гнулись; Маше приходилось делать усилия над собой, чтобы написать «классная работа» в тетради. В дверь постучали, и этот звонкий стук отдался у самого основания ее позвоночника, вызвав волну трепещущих мурашек. От неистовой дрожи она не сразу услышала, что обратились к ней. Оксана приблизилась, теплым дыханием опалив застывшее ухо:
– Тебя вызывают к директору.
Маша оглянулась, не замечая у остальных никакой реакции, лишь короткий взгляд Лены в ее сторону, наполненный пылающими, грозными раскатами. Маша догадалась, что всему пришел конец.

В кабинете у секретаря сидел Игорь, спиной ко входу, но обернулся сразу, стоило Маше переступить порог. Бледное, мертвенное его лицо замедлило ее сердечный ритм почти до нуля; ей показалось, что со следующим шагом она потеряет сознание. Он натянуто улыбнулся, успокаивая, но ничего уже не могло ей помочь. Директриса в кабинете, с копной алых волос, взбитых в пучок, угрюмо взглянула на нее, ткнув пальцем на стул напротив. Маша села, испуганно глядя на ее брови, которые сбились в одну линию под гармошкой морщин на лбу, нависая над враждебным взглядом ярко-накрашенных глаз. Директриса удивительно тепло поздоровалась с ней, совершенно не соответствуя внешнему виду, спросила про дела и учебу. Маша теребила край юбки от школьной формы, которую надевала так редко, и так странно надела ее именно сегодня. Директриса отложила ручку в сторону и уставилась в ее лицо.
– Тренер Игорь Андреевич применял в отношении тебя что-либо, переходящее черту?
– Что это значит? – голос звучал, будто не ее вовсе, и Маша испугалась больше всего именно этого – что не контролирует себя.
– До меня дошли неутешительные слухи, что между тобой и Игорем Андреевичем сложились отнюдь неприличные отношения, которые должны быть между учителем и ученицей.
Маша замотала головой, не нашла своего голоса в миллионах других, звучащих в ее разуме в эту минуту. В горле пересохло, и от мучительной жажды потянулась к стакану воды, стоявшему напротив. Не совладав с трясущимися пальцами, она чуть не уронила его, жадно вцепилась пальцами в стакан и стала пить. Казалось, эта секунда превратилась в минуту перед ее неутешительным приговором.
Психолог Анна Витальевна в кресле у окна внимательно изучала Машу, с тревогой записывая что-то в тетради. От этого у Маши внутри забурлил жар. Они жалеют ее? Она не жертва, а он – не ее мучитель.
– Не волнуйся, Маша, твоей вины нет, ты всего лишь ребенок, – улыбнулась тепло и с жалостью Анна Витальевна. – Скажи нам правду, тебя никто не накажет за это.
Взгляд директрисы говорил об обратном – она винила во всем Машу. Сбитое дыхание, дрожащие пальцы и пронзительные взгляды обеих, с абсолютно разной реакцией, вывели Машу из себя. Она громко поставила пустой стакан, на котором блестели следы ее пальцев в ярком свете дорогой люстры.
– Я не ребенок.
Директриса ухмыльнулась:
– Ответь на вопрос, Маша.
– Какие именно слухи? – она упрямо смотрела в глаза директрисы, не собираясь пасовать перед этой искусной дуэлью.
– О ваших отношениях с Игорем Андреевичем.
– Неправда, – процедила Маша, краем глаза замечая тот же жалостливый взгляд Анны Витальевны. – Кто разнес эти слухи?
– А вот Игорь Андреевич не отрицал сей факт, – будто гордясь тем, что переиграла Машу, ответила директриса. – Твое право молчать, но я уже вызвала сюда твоего отца, и он скоро приедет.
У Маши задрожали колени, а улыбка прилипла к губам от едкой мысли, что папа наконец-то нашел на нее время посреди своего рабочего дня.
– Маша, не бойся, это никак не повлияет на твою успеваемость. Скоро экзамены, ты окончишь школу, но нам надо понять, какие мотивы преследовал ваш спортивный тренер.
Директриса сложила руки на груди, откинувшись на спинку стула, с проблеском злобы смотря на Машу, будто та увела ее мужа.
– Наши отношения с Игорем – не ваше дело, – ответила она и почувствовала себя наконец уверенно. – Это не имеет отношения к его работе с нами. Наши отношения начались за пределами гимназии.
– Увы, отношения школьного тренера и его ученицы – дело гимназии, – с наслаждением заявила директриса. – Ты всегда создавала излишние проблемы нашей школе, но это – слишком.
– Мы хотим помочь, – все еще кротко говорила психолог. – Ты ребенок и неосознанно могла счесть мотивы своего взрослого тренера иначе. Он подтолкнул тебя к этим отношениям?
Маша рассмеялась, теряя самообладание; ей абсолютно не хотелось отчитываться перед ними и тем более оправдываться.
– Не смейся, Игоря Андреевича мы и так уволили, но еще решаем, что будет с его дальнейшей карьерой после такого. Можно ли ему доверять детей? – объявила директриса.
Ей будто дали пощечину, и Маша очнулась от сладкого сна, где была счастлива и любима. Они все испортили, сломали ей жизнь и разрушили их с Игорем отношения. Уволили! Он не простит это Маше, ведь столько раз предупреждал ее. Ей захотелось рыдать, все органы внутри вымотались от непрерывной дрожи, все тело горело от мук. Глаза вспыхнули, и, пренебрегая желанием заплакать, Маша сжала кулаки и стиснула зубы.
– Кто распустил эти слухи? Яна Григорьева или Лена Кострова?
– Это не важно, – ответила директриса.
– А мне плевать на то, что важно вам, – едко отчеканила Маша.
– Следи за своим языком. На него заведут дело, ты это понимаешь? – Маша не верила, уши горели, кровь прилила к лицу. – Неизвестно, какого рода и когда начались эти отношения, но твой отец, я уверена, сделает все, чтобы он понес и уголовное наказание.
Директриса упивалась ситуацией, будто отомстив Маше за все годы террора и неконтролируемого поведения.
Маша вскочила, не выдержав происходящего безумия.
– Я буду говорить только со своим папой!
– Конечно, с тренером теперь тебе не удастся поговорить, – раздраженно ответила директриса. – Остальные твои одноклассники тоже расскажут нам, что это за отношения, и были ли у кого-то еще подобные отношения с тренером. Сколько у него таких, как ты.
– Я попрошу вас, – робко вступилась за Машу психолог.
– Анна Витальевна, мы уже все обсудили, можете идти работать, – снисходительно кинула директриса и обратила внимание на Машу. – Иди, когда приедет папа, мы пригласим тебя снова.

Она вышла под марш собственного сердца; их взгляды с Игорем страстно встретились, до этого метаясь в агонии разлуки. Дмитриевна подтолкнула ее в спину, пригрозив идти на выход и не останавливаться. Маша не смогла это вытерпеть; так больно, остро нарывало в душе, что ее оглушило со всех сторон. Свет мерцал, секретарь яростно била ногтями по клавиатуре, жар бросился в лицо, но она вдруг почувствовала, как вся холодеет. Игорь испуганно встал, и последнее, что увидели ее измученные глаза, были его протянутые к ней руки. И холодная темнота, спрятавшая ее ото всех и вся. Как хорошо, тихо и тепло… Если она умерла – это к лучшему, все закончится. Годы с трауром по сестре, с открытой раной по Лере, с холодными родителями, предательством друзей, фантомными болями по всей спине от ударов ревнивца и с преждевременной разлукой с любимым.

Но она открыла глаза, помутневшие от обморока; свет зарябил в них, и все вокруг продолжало кружиться. Медсестра сидела рядом на кушетке и мерила ей давление.
– Ты не беременна, случайно? – брезгливо спросила она, обращаясь еще к кому-то сзади.
Дмитриевна закатила глаза, но Маша не слышала их; слезы в глазах царапали и душили. И почему бы не умереть от этого позора и разлуки с ним?
– Тест ей надо дать, этого еще не хватало, такой скандал будет. Отец ее всех нас порвет на британский флаг.
Маша оттолкнула руки медсестры и постаралась подняться, вновь упала, но никто не попытался ее поймать. Все вокруг наслаждались ситуацией, предвкушая, как будут перемалывать эту историю за столом в своих квартирах, усмехались над ней и даже упивались властью. Сознание медленно возвращалось к Маше; она свесила ноги с хрустящей кушетки и отдышалась, дрожа каждой мышцей. Хотелось заткнуть их голоса, но она держала себя в руках, контролируя мучительные порывы упасть и разреветься, окончательно ослабнуть в цепких руках судьбы.
– Где моя дочь?
Голос отца, громкий и резкий, заставил женщин замолчать, смутиться и отойти к стене. Он подбежал к Маше, сел перед ней на колени и прижал ладонь ко лбу.
– Что случилось здесь? – спросил он у них так, как у подсудимых, и женщины вздрогнули.
– Она упала в обморок, – ответила медсестра.
– Беременна. Может, надо тест ей сделать? – будто специально бросила это Дмитриевна.
Маша убрала пальцы с висков и враждебно взглянула на них исподлобья. Отец вскочил перед ними, чувствуя то же смятение, что и дочь.
– Если эта история выйдет за пределы гимназии, вы все будете делать тесты в здании суда.
Они побелели, и Маша усмехнулась. Отец схватил ее за руку и поднял на ноги, как куклу, вывел из кабинета и хлопнул дверью. Она задышала легче; пусть ругается на нее, в обиду не даст никому, оградив невидимой завесой. Дышать ей стало легче. Уперлась в пол носками, крепко сжала руку папы, останавливая его. Он обернулся; в глазах полыхала ярость, тонкая линия вместо губ дрожала, но Маша не боялась его никогда и сейчас тоже.
– Я не беременна, пап.
– О, час от часу не легче! – он вскинул руки, откинув ее ладонь. – Что происходит, Маша? Я снял тебе квартиру, чтобы ты туда с тренером таскалась? Поверить не могу, какое позорище ты заставляешь меня пережить.
– Не волнуйся, у тебя же есть чистовая семья, она все исправит, – снисходительно улыбнулась.
Он хмуро вцепился в нее взглядом, вопросительно моргая.
– Я имею в виду, что твоя черновая семья и черновая дочь выкинули очередной фокус, – Маша выпрямилась. – Не переживай, Алиса с мачехой тебе дают чистейшую репутацию. Ну, и что, что дочка из черновой семьи спуталась со своим тренером? Старшая так вообще….
– Закрой свой рот, – прервал он ее истерическую речь. – Я пришел сюда не для твоих экспрессивных концертов.
– Еще бы, – Маша сложила руки на груди, пытаясь закрыться от этих чувств, но они все же проломили броню. – А где ты был, когда моя лучшая подруга погибла у меня на глазах? Когда мать годами таскала в квартиру новых мужиков, ты где был? Не со своей чистовой семьей? – Он дрожал, но прерывать ее не решался. – Маша дошла до взрослого разряда, а где был папа? На соревнованиях чистовой дочери? Ты в курсе, что я за один год под тренерством Игоря Андреевича добилась того, чего не смогла за десять лет? Где ты был, папа, когда мой бывший избил меня ботинком, а тренер возил меня в больницу проверять, не сломал ли он мне ребра? – удивительно, но она не чувствовала слез и впервые ощутила свой стержень, наблюдая, как потухает злоба в отцовских глазах, сменяясь смятением. – Где ты был, когда этот бывший продал мои откровенные фотографии моему однокласснику за деньги и тот показал их всей гимназии? Это не позор? Я просто полюбила – это позор, а то, что ты – плохой отец, не позор?
Он вскинул перед ее лицом ладонь, и Маша только усмехнулась, припав к ней щекой.
– Ударь, ты разве что не бил меня, а вот мужики моей мамы делали и это.
Папа побледнел.
– Это воспитание твоей матери, – выдавил он. – Мы слишком много тебе позволили, и вот – что выросло. Ты говоришь мне в глаза, что имеешь взрослые отношения со взрослым мужчиной? С учителем! Поверить не могу.
– Не трогай мою маму. Она больна и очень сильно, уже давно она не в состоянии управлять собой, не говоря уже обо мне, – Маша почувствовала себя сильной, сепарированной, отделенной от их обоих, и смело озвучила свои мысли. – А что тебя так бесит? Что деньги не заменили мне родительское воспитание и любовь? Или что тренеру даже не пришлось покупать меня, чтобы я его полюбила?
– Я исправлю и это, – прошептал отец.

С этой минуты жизнь Маши превратилась в кошмар. Упрямо смотря в глаза каждого в гимназии, она твердила, что именно она подтолкнула тренера к отношениям. Как бы отец ни тряс ее за руку, не сдавалась, пытаясь обелить Игоря. Изыскивая лучший рычаг давления на мятежную дочь, он пригрозил ей возбудить против тренера уголовное дело, если она не разойдется с ним. Маша не велась на угрозы, прибавляя громкость радио в его машине и чувствуя равнодушие к отцу. Тогда он добавил к угрозам еще одну: если она не расстанется с Игорем, перекроет ей кислород в плавании, и никогда уже Маша не вернется в спорт. Она метнула взгляд в его сторону, до конца не поверила в жестокость, но взгляд главного прокурора не предполагал теплоты. В лифте они не обменялись ни словом, но стоило Маше ступить за порог своей квартиры, отец запер ее на ключ, предупредив, что завтра сам отвезет ее в школу, а пока она будет сидеть и думать над своим поведением. Ноги подкосились, она сползла по двери, пытаясь выбраться из-под осколков разрушавших ее жизнь мыслей. Однажды она прочитала, что потери – обязательный этап взросления. Сначала была бабушка, старшая сестра, отец, мама, Лера, Антон, теперь и Игорь. Она загибала пальцы, считая каждого и удерживая внимание не на боли от потери, а на происходящем в эту минуту. Кухня слева озарилась янтарным светом, она купалась в лучах весеннего солнца. Лучи ползли по линолеуму через дверной проем, обнажая кружащие в воздухе пушинки пыли, касались вытянутых ног и лизали ее пальцы теплом. Она поймала луч одной ладонью, жар медленно нарастал в паутине линий ее жизни, сняла прозрачный чехол с телефона и подставила другой рукой под луч, тогда свечение его сделалось алым на ладони. Рассматривала удивительный переход света и вспоминала ночь, когда на ее руках застыла такая же алая, но уже леденящая субстанция. Вмиг мелькнуло видение, будто она здесь не одна, повернула голову и уперлась глазами в ее потускневший взгляд. Лера улыбнулась, словно живая, и Маша потянулась, стараясь дотронуться, удержать образ, проснуться от кошмара, в котором юные сердца могут вот так остановиться. Но Лера была неосязаема, хотя казалось натуральнее всего, что окружало ее в эту минуту. Маша снова взглянула на алый луч в своей ладони, но он уже исчез, как и Лера. Коридор залил лиловый блеклый свет, за окном властвовал вечер, и Маша наконец почувствовала, как боль, подобно приливу, сменилась на отлив и отпустила ее. Задышала легче, морок от случившегося рассеялся, и она смогла адекватно осмотреть свою жизнь.

За дверью раздался стук, будто отец вырвал ей не только сердце, но и звонок, и она услышала голос Игоря. Он несколько раз повторил ее имя, и сердце предательски оттаяло. Как она может отказаться от него из-за чужих ультиматумов? Отец не сможет его посадить, ведь это не более, чем отчаянная угроза. Оставит ее без денег? И что тогда в ее жизни останется кроме денег? Пьющая мать и безразличный отец? Но спорт она действительно теперь боялась потерять.
– Папа меня запер, – шепнула Маша и засмеялась. – Наказал восемнадцатилетнюю Лолиту.
Игорь рассмеялся, и по приглушенному его смеху она поняла, что он упирается головой в дверь – так близко и так далеко.
– Телефон не брала, я испугался и приехал к тебе. Ты в порядке?
– Я – да. У меня он на беззвучном, – она прислонилась щекой к деревянной двери, словно к его плечу. – Тебя уволили?
– Конечно. Наши отношения – против правил. Я знал, на что иду, потому и сказал им, что совратил тебя.
Маша испуганно уставилась в извилистые артерии двери.
– Удивительно, не вижу тебя, но знаю, что ты в шоке, – улыбка прилипла к ее губам от его слов. – Ради тебя это все, Маш. Если в гимназии будут судачить или во время соревнований – меньше у тебя будет проблем. За любовь у нас наказание суровее, чем за разврат.
– И почему это? – наивно спросила она.
– Совратить может каждый, полюбить – дано не всем, наверное, поэтому. Люди завидуют, – он замер, прервавшись на полуслове, и ей вдруг стало холодно в все еще отапливаемой квартире.– Нам надо на время прекратить видеться, – произнес он смертный приговор.
Слезы заволокли глаза, у Маши задрожали губы, она ощутила себя маленькой девочкой, которую родители оставили в пустой квартире и уехали на соревнования сестры. Они считали, хорошая Маша ничего не натворит без них. Но творила не она, а вселялось в нее. И сейчас зияющая пустота вновь раздирала душу.
– С тобой говорил мой папа?
– Почему ты так решила? – Игорь внимательно смотрел в глазок, будто мог увидеть там Машу.
– Он тоже пригрозил мне, что если не расстанусь с тобой, то или посадит тебя, или перекроет мне возможность плавать. Но ведь нет уголовной ответственности за это, я уже совершеннолетняя.
– Но человек с таким влиянием вполне может сломать твою спортивную карьеру.
Из его голоса исчезли нотки уверенности, и Маша напряглась.
– Он мой отец, не сделает такого. В конце концов, мы можем видеться тайно.
– Ты заслуживаешь большего, чем скрывать отношения с тобой. Я уже говорил тебе: важнее всего – твои желания. Маш, чего хочешь ты?
Она села на пол, запустив пальцы в волосы. Представила себя под водой, под оглушительный рев трибун, сияющие улыбки своей команды и мощную атмосферу состязаний, в которых впервые почувствовала себя живой и настоящей. Ни тенью сестры в материнской квартире, в углу от нескончаемых восьмилетних пьянок мамы, ни «черновой» дочерью отца с чистой репутацией и головокружительной карьерой, времени которого у него на нее не хватало вовсе. Она отделила себя от желания доказать что-то родителям и начала хотеть доказать самой себе, что достойна была родиться восемнадцать лет назад. Просыпалась с утра с улыбкой, неслась на тренировки и жила полной жизнью, соприкасаясь с водой. Этот смысл, этот ориентир показал ей Игорь, и быть с ним она тоже хотела. Отделяя себя от его тренерства, она видела мужчину, любящего и любимого, с которым хотела разделить свою взрослую жизнь.

Он почувствовал ее сомнения, то, как она мечется между двумя главными желаниями, и тяжело вздохнул. В груди стало тесно; Игорь прижался спиной к двери и, смотря на оранжевую лампу в подъезде, принял решение помочь ей сделать правильный выбор.
– Ты говорил ведь, что спорт не самоцель и не всегда лечит, – Маша вдруг нарушила тишину. – Чаще ломает. Пока я не приняла решение, скажи, что имел в виду. Мне всегда казалось, ты недоговариваешь что-то важное. Хочу понять: это мнительность или я была права?
Страх сковал его слова, в горле пересохло. Игорь повернулся к двери и несмело прошептал сквозь щель:
– Прости меня.
– За что? – Маша напряглась.
– За то, что погубил твою сестру. – Маша вскочила на ноги и прижала ухо к глазку, решив, что ослышалась. – У нас с Авророй были отношения. Не как с тобой, мы дружили, но она любила меня, а я ее – нет. – У Маши задрожали колени, она не верила.
Игорь прижался лбом к двери, и она уже не видела его в глазке.
– Я не защитил ее, но не от спорта, а от нашего тренера. Наверняка, по этой причине твой папа так категоричен в отношении твоей связи со мной.
– Ты что несешь? – Маша побледнела, как мертвец, и чувствовала себя также.