Глава 13.

Ее запахом пропах каждый капилляр его жизни, каждый миллиметр квартиры, и даже дождливая черная ночь не смогла прохладным ветром прогнать ее дыхание. Игорь чувствовал пустоту, будто она проникла извне внутрь, отключив свет и закрыв наглухо двери. Проворочавшись в неудобной холодной постели, он обнаружил, что связан с ней сильнее, чем предполагал. От требовал Маше не привязываться, сам же не выполнил своего наказа. Открыл холодильник, тот обдал горящее лицо ледяным дыханием, достал с верхней полки бутылку вина и открыл ее, силой ввинтив штопор в тугую пробку. Жидкость зажурчала в бокале, в алых волнах мерцало дыхание Маши, которое не способен был перебить даже настежь открытый балкон, у которого стоял Игорь. Он выпил до дна, совершая этот ритуал раз в год. Но сердце, такой обычный орган, так любимый поэтами, сложный для хирургов, принесло тяжесть и потянуло за собой все остальные органы. Сознание, будто ставшее чужеродным, не слушалось его; Игорь не мог взять себя в руки и хотел стонать от разлуки. На самом деле, скопление острых чувств случилось не по вине раскрытой их тайны, а по тонкому предчувствию, что это конец. Игорь даже боялся допустить эту мысль и каждый раз засглушал ее глотками, осушая очередной бокал. В ушах звенел дождь, от которого дребезжали оконные рамы и скулил Раф, из угла наблюдая за потухшим хозяином. Игорь усмехнулся мысли, что Аврора и вправду прокляла его за ту ночь, ведь и дождь тогда был так же яростен, и сердце его тогда тоже впервые отяжелело. Он сокрушался, потому что отправил Аврору на такси и ушел из бани, оставив ее стервятникам – какими теперь видел собственных учеников. Аврора в ту ночь до дома не доехала, вернулась в баню и приняла удар судьбы. Игорь внезапно заплакал, как мальчишка, вспоминая тот ужас, тот неподдельный мрак, в котором увидел свою сущность и сущность каждого из их команды, особенно – тренера. Какой сворой они все были, не людьми и тем более не детьми, а сборищем уродов, но не командой. Каждый день, каждый миг, он старался исцелиться от той истории, желая не быть ни частью своры, ни стервятником. Стал тренером, чтобы научить детей не столько спорту, сколько любви, верности, дружбе и командному духу. Он сокрушался по любимой Маше, но еще сильней – из-за предательства Яны, в которую вложил часть души, как и в каждого из учеников, потому что верил и стремился научить этих неопытных молодых людей любви. Случившееся обнажило правду – это безнадежно, эти подростки, а может, и целое поколение, прогнило изнутри. В попытке отработать чувство вины, дать другим то, чего не было у него и его команды, он убедился, что никакого коррекционного роста у подростков не существует. Только злоба и упадок нравов.

Директриса настояла на его присутствии во время беседы с каждым из его подопечных, но предложила закрыться в соседней лабораторной комнате. Он не спал всю ночь, чувствовал себя, словно обнищавшая пустыня, но все же пришел. Дверь в лаборатории была открыта, потому звук четко доносился и проникал сквозь стены одинокого кабинета, где он сидел на хлипком стуле и безразлично листал ленту социальной сети.

Все это директриса затеяла, как концерт для себя и папы Маши, чтобы убедить его не портить молодому тренеру карьеру из-за этого инцидента, ведь никакого принуждения не было, а случилась любовь. Или же, крутился в мыслях другой вариант: что если одноклассники, свора этих неадекватных детей, обвинит во всем Машу, а, судя по настроению в гимназии, директриса была в этом уверена, вот тогда-то она щёлкнет по носу и мятежной Маше, и высокомерному ее отцу.

Яна пришла первая и выдала все, как и ранее. Утверждала, что нашла фотографии у него в телефоне (не у Данила). Подтвердила, что видела их вместе и часто – Машу, висящую на шее у тренера. Игорь только тихо усмехался, окончательно разочаровавшись в этой девчонке. Лена тоже не поменяла линию поведения, добавила лишь ярких деталей – виновата Маша. Они, очевидно, топили ее, и Игоря это начало тревожить. Он почти разгадал замысел директрисы, чья цель была спасти его, потопив Машу. Пришел Данил. Вот уж он-то точно отыграется за все: и за сына директора завода, и за то, что его тренер был с девушкой, которая ему нравилась. Кто знает, может, выйдя тогда из кабинета тренера, где Игорь отчитал его и Яну за фотографии, они сговорились вместе.

– Я что, буду говорить без адвоката? – вальяжно уселся Данил, ничуть не теряя уверенности от хмурого взгляда отца Маши.
– Митрофанов, еще слово, и будешь отвечать перед своими родителями, – предупредила директриса. – Ты тоже видел фотографии Маши на телефоне тренера?
– Какие фотографии? – усмехнулся, глазами обводя кабинет.
– Яна рассказала, что вы вместе их видели.
– Вы имеете в виду фотографии в моем телефоне? – уставился на заинтересованный взгляд отца Маши. – Эти фотографии Яна видела в моем телефоне, потому что бывший парень Маши Кондратьевой продал мне их за пять штук.

Игорь погасил телефон, взбудоражившись от его слов.

Отец Маши подошел к Данилу, но тот продолжал говорить в пределах своего нахальства:
– Андреич может и не идеальный зять, но он не извращенец и лучший тренер, что был у нас во все времена, – процедил, вперив взгляд в глаза прокурора.

Игорь не поверил, в груди щелкнуло, и на глазах навернулись слезы. Неужели он проснулся и вылез из своей холодной кровати, оказавшись здесь, в самом теплом из мест? Слыша это из уст самого нерадивого своего спортсмена?

– Устроили здесь какую-то чепуху, – продолжил Данил, уже с возмущением. – Можете меня отправить чалить в «Черный дельфин» за фотки вместе с ее бывшим скинхедом, но Андреича я в обиду не дам. Этот засранец сделал из нас людей, пока вы щелкали степлерами, господа взрослые.
– Митрофанов, – предупредила директриса.
– Маша не вешалась ни на кого, на Андреич тем более. Так бывает, они просто подошли друг к другу, в любом случае, до сегодняшнего дня никто и не подозревал о таком. А знаете, что? Скажите ему спасибо, что сделал из команды вашей гимназии чемпионов и настоящих спортсменов, сделал из команды – команду. Яна просто ревнует, сделала это со злости, про эти фотографии наплела с дурости. Если такие, позорные по-вашему, отношения заставляют вас плыть лучший «баттерфляй» в городе, то дайте и мне такие отношения.

– Вы бы лучше так собирали нас, когда нашим тренером десять лет был старый извращенец, – едко заметила Оксана, зайдя на расспросы следом. – Игорь Андреевич – человечище. Вы знаете, что благодаря ему я стала занимать призовые места? Он научил меня правильно плыть. Вы в курсе, сколько он сделал для нас и в том числе для Маши? Я бы хотела сказать, будто он заменил нам родителей и учителей, но он и вправду это сделал, потому что мы только при нем стали командой. Мы его семья, и ни Машу, ни нашего тренера мы в обиду не дадим. Я не буду отвечать больше ни на какие вопросы.

У Игоря сердце будто закрыли в шейкере и взбили; он, как юнец, словно совсем наивный и неожиданно сентиментальный, прижимал руку к груди, где жар пылал, и плакал. Теплым словом они не просто его отогрели, а нарисовали крылья за спиной. Никакая не свора, а семья – большая и любящая, какими он и мечтал их увидеть.

– А нас с Мишей тоже на плаху пригласят за наши отношения? – спрашивала Мила и хохотала, а потом серьезно отвечала. – Может быть, это и вправду неправильно, но делать из этого охоту на ведьм – омерзительно. Во-первых, Маха совершеннолетняя, во-вторых, никому и в голову бы такое не пришло, потому что он относился одинаково к каждому из нас. Он любил нас, и вместе они вели себя в рамках приличия. В-третьих, если бы мы не были выпускниками, ушли бы из вашей навороченной гимназии за ним в любую МОУ СОШ. Потому что это наш первый и единственный тренер, который, ругая нас, любил еще сильней.

– При всем уважении, дядь Саша, – улыбался другой Саша отцу Маши, – но вы совершаете ошибку.
– С чего вдруг это? Ваш взрослый тренер принудил мою дочь к отношениям.
– Вы точно знаете свою дочь? Потому что принудить Машу невозможно, она – лидер. А нашим лидером был Игорь Андреевичем, и если вы уволили его и хотите что-то плохое ему сделать напоследок, то не надо. При нем я стал чемпионом, потому что он увидел сильную сторону в каждом и верил во всех нас одинаково.

Ребята сменяли друг друга, и все, как один, возносили дифирамбы, грея Игорю сердце и озаряя его потухшие глаза светом. От радости, переходящей в безудержное счастье, он захотел выйти и всех их обнять, стирая слезы. Он не представлял теперь, как сможет расстаться с этими засранцами, в которых вложил все, что у него было. Которых полюбил, потому что и они научили его любить в ответ. Яркое зарево вспыхнуло в окно, и от него пришлось прищуриться. Посреди раскинутых объятий румяных солнечных лучей благодать сошла на его плечи, рассеяла мрачное чувство вины и, наконец, позволила ощутить: ему удалось создать семью, частью которой он так хотел оставаться, вопреки всему. Даже не попавшие в их спортивную команду из класса Маши говорили о нем с теплотой, радуясь тому, как согрелась атмосфера в их классе за этот год, будто расставание в конце одиннадцатого класса принесет боль каждому. Но если их собственную боль со временем удастся унять, то рану от разлуки с тренером не залечит ничто.