Глава 14.

В пять утра Маша открыла глаза и осознала, что это ей не приснилось. От страха задрожало тело, зарябило в глазах, и в темноте одинокой комнаты она попыталась нащупать привычный теплый участок его тела, унять трезвонившую тоску и заснуть снова. Но в обледеневших простынях не было никого. Она поднялась с постели и прошла к кухне. Город мирно спал за окном, покачиваясь в облаке ГЭС. Маша внимательно наблюдала за внешним миром, чтобы не смотреть внутрь себя. Там паутиной заросли чувства, обледенелые стены пропитались едким запахом потери, и все органы будто замерли в этой ледяной буре.

Она отсидела все уроки, к концу вечера ощутив себя сломанной пополам, будто свет в ее душе перерезали, и теперь оставалось носить в себе эту бездонную темноту. Игорь звонил трижды, но больше донимать не стал, отчего в груди все сильнее скребло от ее глупого поступка – расстаться с ним. Засунув наушники в уши, она тряслась в маршрутке и вспоминала, когда впервые они остались наедине после гимназии здесь, посреди незнакомцев, с общими наушниками. Тогда она рассказала о бабушке, потом слушала его музыку…. Улыбка прилипла к лицу, но стоило Маше обнаружить это, как тут же сдернула ее. За новомодным жилищным комплексом замерцали покатые крыши ее района, над которыми паутиной вились провода, а сверху кружили стаи птиц. Ей вдруг стало страшно, руки заледенели, а сердце в груди принялось выбивать быстрый ритм. Полосы василькового цвета поверх потускневшего от вечера неба напомнили экран телевизора в ее детстве, когда каналы отключали, и горел лишь васильковый экран с редкими помехами. Они подъехали ближе, Маша увидела за гаражным кооперативом, что спускался от ее дома, ребристую темную полосу из макушек деревьев, над ними – нежно-розовая помадка – отпечаток исчезнувшего этим днем солнца. От тепла на улице журчали ручьи, она хлюпала по ним, стараясь обойти, но каждый раз наступая вновь, так что белые кроссовки стали коричневыми. Поднялась к каменистой тропе, опоясывающей ее дом, и прошла, огибая его. Остановилась перед подъездом и почувствовала дрожь в руках от нарастающей тревоги. Во рту в миг все пересохло. Заметив соседку, чья голова торчала из окна второго этажа, Маша любезно улыбнулась и вошла внутрь. Дверь в их коридор была прикрыта, но внутри она наткнулась на поваленную полку с их обувью. Подошла к двери и потянула на себя, за ней – разноголосые звуки из телевизора и запах жареной картошки. Маша разулась, подозревая редкие минуты материнской чистоты, и прошла в кухню. И вправду, мама стояла у плиты и дула на картошку в деревянной ложке. Повсюду царила удивительная чистота, на столе бутылка вина и наполовину полный бокал с мерцающей на свету алой жидкостью. Сняла куртку, от шороха мама обернулась, заметив Машу, буднично поприветствовала ее и переставила чугунную сковородку на деревянный поддон. Поставила его на стол, Маша села напротив и стала рассматривать маму. Убранные в хвост рыжие волосы с проседью, уставшие заплаканные глаза и удивительно трезвый взгляд.

– Кушать будешь? – Маша замотала головой. – Как хочешь.
– Где Сережа?
– Он в гараже, придёт скоро, – мама прищурилась на нее, как всегда щурилась сама Маша. – А ты надеялась, что он в тюрьме?
– Плевать мне на него, – она убрала руки в замок, не решаясь начать этот, тяжелый для нее и, наверное, для мамы тоже, разговор. – Рада видеть, что ты в порядке. Пить бросила? Это я шучу, конечно. На вино перешла? Проснулась с утра и решила стать леди?
Мама усмехнулась ее доброй колкости и кивнула:
– Водку уже неделю не пью, вот сегодня устала убираться и решила выпить винца. Тебе налить?
Маша отказалась, с тоской смотря на нее. Хотела порадоваться ее трезвости, но знала, что это ненадолго. Такие моменты у матери наступали по весне и длились совсем недолго, стоило ей убраться, пару дней провести с чистой кровью, и все начиналось заново. Наверняка, у нее просто кончились деньги на водку, а Сережа вышел из запоя и не хочет давать ей.
– Почему Аврора сделала это с собой, мам, ты знаешь?
Та жевала картошку, но остановилась, кинув удивленный взгляд сначала на Машу, потом на фотографию Авроры позади нее.
– Я устала, что у меня душа болит, будто мне девяносто лет, – Маша выдохнуло: от тяжести этого разговора дыхание сбивалось. – Хочу обсудить все и закрыть это навсегда. Пора ее отпустить. И тебе тоже, – кивнула в сторону бутылки. – Ведь чувство вины приковало тебя к ней, я права?
– Ой, Машка, такая ты у нас дура родилась, ни пожрать с тобой, ни посрать, – она отодвинула сковороду и налила себе вина до краев. – Дрянь ты такая бестолковая, – отпила залпом.
Эти слова ее больше не ранили, сердце и так саднило.
– Извини и забей, – отмахнулась, почувствовав, как не желает слушать эти оскорбления снова.
Ненароком вспомнила Игоря, который смотрел на нее, словно она не дура и не дрянь бестолковая, а произведение искусства. Отвыкла от подобного обращения и терпеть такое уже не могла.
– Ладно, ты уже у меня совершеннолетняя, можно и поговорить, – внезапно сдалась мать и впервые за все эти восемнадцать лет посмотрела ей в глаза без отвращения. – Я дерьмовая мать, и для тебя, и для нее. Гуляла с папаней твоим, забеременела в семнадцать Авророй. Отношения наши с ним не задались с ее рождением, но мы старались. Я пыталась стать «правильной» мамой, но из меня и человек был так себе, какая уж там мать могла получиться? Когда решили, наконец, разойтись, я оказалась беременна тобой. Наивно решили, что это наш шанс попытаться вновь, но невозможно войти в одну реку дважды. Так моя мама всегда говорила, и оказывалась права.
– Ты говорила, что вы любили друг друга когда-то, – горько улыбнулась Маша, и как больно ее резала правда.
– Да, любили, до первой ответственности. Когда забеременела Авророй, он мне в рот смотрел, умолял оставить. Когда тобой – вымолил второй шанс. Тогда я еще любила этого подлеца, позволила ему провернуть и это. Урок тебе – никогда не наступай на горло своим желаниям ради какого-то мужика, – сделала глоток.
– И что дальше в твоем чистосердечном признании?
– Мне противно, что ты так похожа на меня, – она хихикнула, снова наливая себе и опять предлагая Маше. – Такая же бессовестная дрянь с гадким характером.
– Я не такая, как ты, – страшней мысли для Маши не существовало: быть похожей на мать значило быть такой же безответственной маргиналкой.
– А как кто? Как папаша ваш трус несчастный? Мудак и слова мне поперек не сказал в ту ночь, когда ты подслушивала, стоя за дверью.
Маша нахмурилась, не понимая, о какой ночи речь.
Мама улыбнулась, в глазах ее свет не горел уже очень давно, а сейчас в них разразился истинный мрак, от которого у Маши по коже пробежали мурашки.
– Я спала с тренером ее Арсением. Она как попала в команду их, сразу все между нами закрутилось, – мама сделала глоток, царапая ногтями края бокала. – Я влюбилась, он тоже. Аврора как-то увидела нас, закатила мне скандал, что я изменяю папе, тогда-то я ей рассказала, что у папы уже три года любовница с работы. Шалашовка эта – Мирослава его по карьерной лестнице и толкнула. У нее отец был какой-то шишкой там.
– Не хочу знать, – отмахнулась Маша, все больше пугаясь настоящей правды.
– Ты будешь слушать, раз пришла сюда, – мама жестоко смотрела, не собираясь смягчать историю.

Аврора с тренером каждый день ссорились, и тот постоянно жаловался на нее, просил привести в чувства, иначе он не сможет с ней работать. Но мама видела в этом другое: она чувствовала, как Аврора ему нравится. Красивая, как она в молодости, горячая и неподвластная, она манила его, и этого мама их испугалась. В одну из ссор, которая случилась у них по дороге домой, она предупредила Аврору прийти в себя и больше не ссориться с тренером, иначе она заберет ее из спорта.
– Я папе расскажу все про тебя, и хренос два, он позволит тебе меня забрать, – усмехнулась Аврора и с улыбкой взглянула на мать. – Тебе не кажется, будто я ему нравлюсь? Он ведь сам меня цепляет.
– Закрой рот, Аврора, ты слишком много себе стала позволять.
Аврора привстала и приблизилась к матери, с улыбкой смотря в ее лицо:
– Ревнуешь? Ух ты, мам, у тебя что ли есть сердце? Мы – твои дочери, были не в курсе.
– Сядь на место.
– Боишься? – Аврора не отвела взгляда. – И правильно делаешь. Я тебе покажу, что мы с Машей переживаем под твоим сраным материнством, имею в виду, какого это – когда сердце болит.

– Глупости какие, – Маша рассмеялась. – Аврора не была такой.
– С тобой – нет, но я не виню ее. С такой матерью ты в принципе родилась с пулей в голове, а Аврора выросла, подростковый возраст ударил в голову, она стала постоянно мне мстить, делать все назло. Потому что отец, который ходил налево – это фигня. Он же делал больно этим только мне, а не вам. Он натрахается на стороне, придет радостный, поиграет с вами, меня поколотит и спать. А я, которая умывалась слезами всю нашу паскудную семейную жизнь, где он мне постоянно изменял и бил, не имела право на любовь, так? Так считала она.
Маша мрачнела.
– Ты всегда считала, что я злодейка, но он, – мать указала пальцем в сторону, имея в виду отца, – еще хуже. Я ведь просила его забрать тебя, – Маша побелела, как полотно, из материнских пьяных уст сочился яд. – А он мне сказал, что у него только родилась дочь, нет времени воспитывать и тебя. Денег дал, сказал, обеспечит всем, но к себе не заберет. Ты не в курсе, да? Я сломала жизнь своей старшей дочери, – на глазах у нее навернулись слезы, и Маша даже сначала решила, будто это ей почудилось. – Не хотела сломать и тебе. Уже по черному пила, а у него, видите ли, новая дочь родилась, не возьмет он Машу, сама, говорит, справляйся с ней. Уйти после твоего рождения не дал и воспитывать не хотел, удобно устроился папа твой, согласна?

В груди у Маши треснуло что-то, и она прижалась лбом к столу, в ушах содрогались материнские слова о том, что никому она не нужна была из родителей никогда и всегда эту нелюбовь чувствовала от обоих.
– А потом она вернулась из бани и понеслось….

Сначала Аврора молчала, несколько дней только плакала и отказывалась есть. Когда за одним ужином мать заметила, как исхудали ее и без того тонкие запястья, сказала их отцу, и после ужина они оставили ее на разговор. Капризная и мятежная, Аврора потускнела у них на глазах, практически растаяла как снежинка. В тот вечер, когда Маша подсматривала за дверью, она все им рассказала.
Мать судорожно вскочила из-за стола, не поверив ни единому ее слову.
– Так ты добилась своего? Ни одному слову твоему не верю.
– Почему? – вспылила Аврора, рыдая навзрыд. – Потому что спишь с ним?
Отец метнул в нее хмурый взгляд, и она уперлась в него в ответ:
– Что? Только не играй, будто тебе не все равно на ее шашни, у тебя у самого у любовницы уже пузо на лоб лезет.
– Следи за языком, еще молоко на губах не обсохло, – прошипел отец.
Аврора обескураженно посмотрела на обоих по очереди, а после взвыла, как раненый в чаще леса зверь:
– Вы ведь не родители, вы просто уроды, – взгляд ее потух. – Я вас просто ненавижу, будьте вы прокляты, слышите? Да лучше сдохнуть!
Отец подошел к ней и ударил по лицу, жар полоснул щеку, и Аврора вскочила. Метнула безумный взгляд к матери и спросила:
– Ты не веришь, что он приперся ко мне в баню и взял меня силой? Я все те слова на зло тебе говорила в машине, я ничего и никогда к нему не испытывала, я просто, – слезы вырвались вперед, и она снова упала за стол, роняя лицо в ладони. – Просто напилась, он тоже, и потом все это.
– Сколько раз я запрещал тебе гулянки и пить с твоими бестолковыми ровесниками? – ругался отец. – Ты сама в этом виновата, это будет уроком тебе.
– Не верю, просто не верю, что это правда, – отрицала мать, обнимая себя за плечи и отворачиваясь к балкону. – Ты лжешь, ты специально это делаешь.
Аврора безразлично посмотрела на нее.
– Я в полицию пойду, мне мой друг Игорь посоветовал. Даже сказал, что даст свидетельские показания, если….
– Ты никуда не пойдешь и не будешь меня позорить. Там все мои коллеги! – выпалил отец.
Она замкнулась, взглянув на него.
– Извини, я забыла, у тебя еще и папа твоей любовницы сидит в прокурорах. Какой позор, дочь – жертва насилия.
– Еще раз повторяю, тебе не пять лет, следи за словами.
– Не поеду на Кубок России.
– Поедешь, я в тебя столько денег вложил, что ты не имеешь право отказаться.
Мама обернулась и согласилась с отцом, вынеся ей этот смертный приговор. Аврора смотрела на обоих и не чувствовала ничего, кроме зияющей пустоты, в которую сейчас падала, теряя остатки рассудка.
– Ненавижу вас всем своим сердцем, – отчеканила каждое слово и вышла из-за стола.

– Я никогда не любила фильмы ужасов, – Маша смахнула слезы. – Потому что монстры прятались не в моем шкафу, они меня родили.

Ее мама курила, глядя в потолок, осушая очередной бокал; глаза были испещрены красными паутинами капилляров, а глубоко в зрачках – гнездилась неутихающая вина. Маша встала из-за стола и надела куртку, посмотрела на счастливую сестру в черной рамке на шкафу; и вправду счастливая, ведь теперь эти два монстра ее не достанут. Повернулась к матери и взглянула в ее глаза, потускневшие от горя, измученные семилетними слезами, с пылающей в них ненавистью к себе.

– Он кстати в машине угорел, тренер этот.
– Я рада, что этот мудак подох, – процедила мать и смахнула единственную слезу. – Надеюсь, и я однажды отмучаюсь и подохну, – кинула взгляд в сторону фотографии с Авророй. – Я и так уже семь лет в аду.
Маша кивнула и прошла в коридор. Услышала скрип двери и обнаружила маму на пороге.
– Проводить меня пришла? Мило.
– У тебя не будет денег? – Маша усмехнулась, но мама серьезно продолжила. – Сережа не дает, а мне так хочется….

От избытка чувств у Маши гудела голова. Она достала наличные и передала в трясущиеся материнские ладони. Заметила в этом своеобразный символизм: как сама мама годами покупала ее любовь, так теперь Маша могла предложить ей взамен лишь деньги. И такой вид любви возымел больший эффект, потому что мама неуверенно прильнула к ней, и это было похоже на карикатурный прием из фильмов, ведь Маша не почувствовала в этом объятии ничего, кроме прохлады в груди и запаха, который уже не узнавала. Мама с улыбкой посмотрела на нее, искренне ли та была, она не поняла; все теперь ей казалось ненастоящим и лживым. Но улыбнулась в ответ, ибо внутри все еще теплилась мечта однажды обрести маму.