Глава 15.

Маша почувствовала себя с утра взрослее на несколько лет, словно ее против воли толкнули в чан с волшебным зельем. Не узнала своего отражения в зеркале, не поняла, зачем набила столько татуировок в честь умерших. Умылась и вновь взглянула в свои озлобленные правдой глаза. Не хотела видеть отца, знать ничего о матери и, в общем-то, совершенно не желала быть Кондратьевой. Со скрипом оторвала себя от их фигур, за одну ночь изменилась и решила больше не опираться ни на кого из них. В ее жизни есть она и только она, как хорошо заметил Игорь, – нет ничего важнее ее желаний. Интересно, где он сейчас? Сладко ли спит или так же мучается от бессонницы, когда тоска душит? Она открыла контакты и захотела ему позвонить, но за секунду передумала. Впереди важные соревнования и разговор с папой, тратить энергию на их разрушенную любовь она не хотела. Убрала волосы в хвост и спустилась к машине, где ее, как всегда в последнее время, ждал отец. Смотрела в его молчаливый хмурый профиль и гадала, сколько раз он причинил боль ее сестре и почему не чувствует за собой вины? Головокружительная карьера, идеальная дочь Алиса и невероятно красивая жена Мирослава. И она – Маша, непослушная, мятежная, связанная отношениями со взрослым тренером, младшая сестра его старшей дочери, что так печально ушла из жизни. Она усмехнулась, потому что теперь ненавидела его. Ни любви, ни тоски, лишь едкая ненависть, от которой зудело под кожей и разрывало детскую ее шелуху.

– Мама мне все рассказала про Аврору, – наконец нарушила она тишину. – Ты крепко спишь по ночам?
Ни единая мускула не дрогнула на его каменном лице; даже в его бездонных глазах она видела лишь свое кривое отражение и ничего более.
– Это очередная попытка отвести от себя вину?
– Моя вина в том, что я полюбила своего тренера, а твоя вина – что ты решил, будто моя сестра полюбила своего.
– Я не собираюсь говорить с тобой на ту тему, – он равнодушно пожал плечами. – Это было давно, дочь мне ничто не вернет. Более того, раз ты стала внезапно такой взрослой, я запрещаю тебе заниматься плаванием, – губы Маши дрогнули в издевательской усмешке, потому что она не собиралась его слушаться теперь никогда. – Потому что спорт сломал твоей сестре жизнь, и потому что спортом ты сейчас ломаешь свою. Хватит уже. Я не был ни на одном твоем соревновании, но до тебя не дошло, поэтому я говорю это ртом. Никакого плавания.
– Да мне, в принципе, плевать на твое мнение, папочка. Я буду делать все, что хочу, – с наслаждением прошептала.
Сердце забилось в безумии. Отец повернулся к ней, глаза его налились злобой, и впервые в жизни он ударил ее по лицу. От пощечины обожгло кожу, Маша поджала губы от боли, что саднила не щеку, а сердце, но не поддалась ей.
– Перебарщиваешь, это уже слишком. Я дал тебе все, если бы не я, ты бы росла в детском доме, потому что твою мать-алкоголичку лишили бы родительских прав, – правда из него полилась, словно ядовитая, кишащая жижа.
Капилляры в глазах отца напряглись в пульсирующем гневе.
– В детском доме? То есть ты признаешь, что из родителей в моей жизни была только пьющая мать? – Маша виртуозно играла на правде, и отец от этого лишь сильней завелся. – Ты забыл про мое день рождения и тебе глубоко плевать на меня и мои желания. Ты не пришел ни на одно мое соревнование, потому что тебя не волнует Маша Кондратьева, тебя волнует лишь твоя репутация, – Маша приблизилась к нему. – Ты сломал жизнь моей сестре, но свою я тебе сломать не дам.
Он впился взглядом в ее лицо, словно сжигая каждый миллиметр, потому что лицо у Маши будто загорелось. Они смотрели друг другу в глаза как отец и дочь, а говорили, как чужие люди.
– Аврора сама виновата, – у Маши дыхание оборвалось. – Я воспитывал ее в строгости, держал в ежовых рукавицах, чтобы уберечь. Сделал из нее чемпионку, спортсменку, а что сделала она? Напилась, хотя я запрещал ей пить, и сломала свою жизнь. Что бы стало, если бы она поперлась и написала заявление? Сел бы он? Не смеши меня. Ваша мать бы не позволила очернить своего любовника. Думаешь, я негодяй? Я говорил с ним, и тренер мне сказал, что отношения между ними были взаимными. Аврора всегда лгала, она пыталась привлечь внимание, – его дыхание сбилось, и всего на секунду Маше показалось, что папа винит себя в случившемся. – В то утро им надо было лететь в Москву, она села ко мне в машину, но сзади сидела Мирослава. Аврора сказала выкинуть ее и не позорить перед командой. И знаешь, что я сказал своей дочери, после чего она села в такси и уехала не в аэропорт, а на вокзал? Я сказал ей, что она уже опозорила и себя, и команду, и меня, когда пьяная легла под своего тренера.

Все восемнадцать лет Маша любила родителей и не понимала, почему от обоих веяло прохладой. Особенно остро это ощущалось после смерти Авроры, когда папа уехал жить к другой женщине, а мама подсела на рюмку. Она жила с мамой, но та никогда не улыбалась ей, редко разговаривала и чаще была невменяема. Но Маша любила маму и хотела спасти, в попытке помочь забывала о себе. Убегала к папе и там ненадолго чувствовала себя ребенком, его дочерью. С годами встречи стали реже, а с пятнадцати лет они практически перестали видеться. Отец поднял лимит на ее карте, компенсируя свое внимание. Забросив спорт, она думала вернуть его, но папа был занят. Как за соломинку, она хваталась за редкое его внимание, и даже когда он лишил карманных денег за татуировки, была на седьмом небе от счастья, потому что за два года впервые отцу было на нее не все равно. Смотря в его глаза теперь, видя слезы, которые он так умело сдерживал, как прокурор – эмоции, она чувствовала, как окончательно отрывается от него. Как выросла из их семьи и уз, что были похожи все эти годы скорее на путы, чем на любовь. Он смахнул слезу и молниеносно отмахнулся от вины за Аврору.

Маша поджала губы, вспоминая маму, снова посмотрела на папу и тихо прошептала:
– Мама была плохой матерью, но всегда была рядом, пыталась понять нас. А ты был вроде «хорошим» отцом, но никогда не любил, никогда не верил и никогда не считал нас своими.
– Мне жаль, что я сказал те слова Авроре, но не будь несправедлива. Я не бросил тебя, я годами оплачивал все твои «хочу», я снял тебе квартиру, я даже сейчас здесь с тобой, защищаю тебя от этого тренера, потому что не смог защитить Аврору от ее, – он поджал губы. – Если бы я мог, я бы никогда не сказал ей тех слов. Я был несправедлив к дочери, но я всегда был справедлив с тобой, Маша. Не ограничивал тебя, позволял все, чтобы подобное не случилось с тобой. Как жаль, не смог.
– Спасибо за твои деньги, пап, я, правда, это ценю, – она улыбнулась, окончательно высвобождаясь из своего хрупкого детского кокона. – Ценю, что пару раз в год ты находил для меня время, и что так внимателен ко мне стал, когда со мной случилось вроде бы то же, что и с сестрой. Вот только я не Аврора, и свою вину через меня тебе никогда не удастся загладить. Я Игоря люблю, и плавание люблю, ты не запретишь мне ни первое, ни второе. К сожалению, у тебя больше нет такой власти, и ни твоя защита, ни твое одобрение, ни твое внимание и уж тем более твои деньги – мне больше не нужны.
Она вышла из машины, не интересуясь его мнением, и прошла за территорию гимназии. Ветер бил в лицо, как отец минуту назад, но внутри больше ничего не болело, потому что Маша выросла и освободилась. Обернулась перед лестницей, заметив, как папа стирает слезы с лица, и пошла дальше.

– Это безумие какое–то, – Оксана сокрушалась от этой истории, стоя в соседней душевой кабине. – А папа что сказал?
– Я не интересовалась.

Маша прошлепала по влажному полу в раздевалку, заполненную толпой девушек, и теперь уже знала почти каждую из них. Справа смеялась команда из спортивной школы по плаванию, куда Маша ходила в детстве, но потом перестала, и где до конца тренировалась Аврора. Слева были группы из соседних поселков и городов, кого-то она совсем не узнавала, но у зеркала заметила Настю Агееву и остановилась рядом с ней. Та спрятала волосы в алую шапочку и взглянула на нее своими выразительными черными глазами.
– Признаюсь, ты не похожа на сестру. Это ведь надо быть такой самоуверенной, чтобы не побояться притащиться сюда, где о твоей репутации тренерской подстилки болтают все, – Маша усмехнулась на ее комментарий. – Я думала, тебя дисквалифицируют после такого, но, видимо, папа-прокурор все замял.
Оксана встала сзади и нервно задышала.
– Видишь, какая я, что даже ты не осталась равнодушна, – больше ничто не цепляло Машу.
– Ты кто такая, чтобы думать о тебе? Где ты и где я?
– И вправду, у нас разные стартовые данные, – Маша коснулась ее шапочки, поправляя, от чего Агеева застыла и испуганно уставилась в ее лицо. – Но я буду на вершине, а ты сегодня окажешься на дне, – с улыбкой шепнула ей в ухо.
Агеева побледнела.
– Маша, идем, – Оксана схватила ее за плечо. – Тебе проблем не хватает?
– Извини, подруга моя, – Маша с улыбкой посмотрела на Оксану, и та просияла в ответ от ее обращения.

В симфонии гула, всплесков воды и разноголосых криков Маша остановилась у трибуны и заметила в самом центре папу вместе с Мирославой и Алисой. Заметив ее, Алиса вскочила и радостно помахала, отец рядом хмуро смотрел и, не говоря ни слова, одним лишь красноречивым взглядом дал понять, зачем пришел – убедиться, чтобы Маша послушно бросила плавание сегодня. Как восемь лет назад смотрел на кухне на Аврору, которая плакала, так сейчас смотрел в ее глаза. Но Маша отличалась всем, ведь сестра ее была розой, а она – стеблем и шипами. Окинула взглядом остальной ряд, не найдя Игоря, обернулась и зашагала обратно, в лабиринты коридоров ее гимназии. Смотрела в проходящие мимо окна и заглядывала людям в лица, желая разглядеть в незнакомых чертах и бликах его черты. Грудь сжималась изнутри, словно подпираемая воздухом, дыхание сбивалось, и Маша увеличила скорость, обогнула кабинеты и прошла к раздевалкам. Остановилась, когда услышала яростный голос Яны, попятилась назад и спряталась за стену. Данил выбежал из женской раздевалки, а Яна схватила его за капюшон толстовки, развернула к себе и со злостью выпалила:
– Все это случилось по твоей вине. Ты избалованный мудак, я все сделала ради нас, а ты предпочел мне эту убогую Машу, а потом и ее убогую подругу.
Маша нахмурилась, подслушивая их ссору. Данил схватил Яну за обнаженные плечи и рывком толкнул в стену, крепко прижался к ней, навис над ней, цедя каждое слово:
– Ты дрянь, по твоей вине Андреича выкинули из гимназии, и ты думаешь, будто я могу быть с тобой после этого? Дура совсем?
Она потянулась к нему, поцеловала в губы. Маша обомлела. Данил отшатнулся от Яны, как безумный. Развернулся к Маше, она спряталась, Яна опять схватила его за толстовку и взвыла на весь коридор. Маша заглянула опять, наблюдая, как та висит у него на шее и ревет, как никогда прежде, почти валяясь в его ногах. Впервые видела ее такой, ведь Яна, будучи самой взрослой и сногсшибательной, до кончиков волос высокомерной, никогда прежде не вела себя вот так. Более того, Маше часто казалось, что чувств у нее нет совсем. Но все внезапно встало на свои места, как пазл с недостающими частями, только не ревность к Игорю двигала зловредной Яной, а ревность к Данилу. Он небрежно сбросил ее со своей шеи и пошел в сторону Маши, она забежала за дверь, рассматривая через щель его удаляющийся силуэт. Тихо вышла из-за двери и прошла к раздевалке, остановилась перед ней под громкие всхлипы Яны. Остановила руку в миллиметре от ручки, потому что не была уверена до конца, хочет ли знать правду, желает ли успокоить Яну. Но человечное в ней, взращённое бережно Игорем и Авророй, победило. Она вошла внутрь, и Яна уставилась на нее красными глазами, с бликами ненависти в них, с дрожащими пухлыми губами и взъерошенными кудряшками.
– Тебе чего надо, овца? Добить меня пришла?
– Я – тебя? – Маша усмехнулась. – Прикалываешься? Ты всему городу сдала наши с Игорем отношения, а добить тебя пришла я? – Яна закатила глаза. – Что у тебя с Даней?
Яна исподтишка на нее посмотрела, улыбнулась, как зверюга, с красными глазами. Внезапно рассмеялась, словно в жутком фильме, и Маша по инерции отступила. Яна встала, выросла над ней и с наслаждением призналась:
– У нас отношения.
Маша нахмурилась, почему-то жар проник через лицо к голове, и она внезапно захохотала, как бесноватая. Яна ухмылялась, стирая слезы с лица, продолжала:
– Смешно? Мы встречались восемь месяцев, – Маша широко раскрыла глаза, перестав смеяться. – Ага, ты кувыркалась с моим парнем, стерва.
– Ты бредишь? – она медленно моргала, не соображая, где правда и где ложь.
Яна скрестила руки на груди и вскинула бровь, вперив в нее взгляд.
– Что удивляешься? Он Оксане изменял, мне изменил, вот и твоей подруге бы тоже начал, но ей повезло. Помнишь, я пришла на соревнования с перегаром, и Данил всем вам рассказал, что я завалилась к нему, а он выгнал меня? – рассмеялась. – Никого он не выгонял, и трахал нас с твоей актрисульской по очереди.
– Стой. Одиннадцать месяцев?
– О да, еще когда он с Оксаной был.

Маша запустила пальцы в волосы, с ужасом отсчитывая месяцы лжи. Данил заглядывал ей в глаза, касался, целовал и просил быть с ним, пока встречался с Яной. Они играли в бутылочку, пока встречался с Яной. Лера была влюблена в него и считала себя его девушкой, а он встречался с ними обеими. Села на скамейку, потому что ноги задрожали, в ушах зазвенело, словно ее оглушили по голове.

Яна села рядом и толкнула ее в плечо, заставив посмотреть в свое обезумевшее от боли лицо, и рассказала правду. Как на дне рождения Оксаны они с Данилом в первый раз были вместе. Оксана тогда выпила лишнего и уснула в соседней комнате. Данил все лето провел не в Испании, а с ней – Яной – в бунгало в Таиланде, где они два месяца не вылезли из моря, вечеринок и общей постели. Оксана умывалась слезами, потому что Данил улетел и ничего ей не писал, не отвечал, не разговаривал, и по вечерам Яна звонила ей и успокаивала ее. Когда они вернулись домой, одной ночью Оксана приехала к Данилу и застала их полураздетыми на пороге его квартиры. В ту ночь Данил позвонил Саше и попросил его найти Оксану и успокоить. У Саши и Оксаны все случилось в ту же ночь, и спустя неделю они начали встречаться, – и так получилось, потому что Данил солгал, сказав, что изменил Оксане, потому что она сделала это первой и уже не любила его. Но Саша оказался мужчиной, потому что за Оксану стоял горой, несмотря на то, с чего начались их отношения. Он любил ее, и Яна удивлялась, почему все предпочитают из двух друзей – непокорного избалованного бабника, а не хорошего, уверенного в себе Сашу. Подумала об этом впервые 1 сентября, когда увидела улыбчивую Оксану рядом с Сашей, а горящие глаза Данила напротив нее, Маши. Как потом узнала от Оксаны, что у них с Данилом все было ночью, и что именно Яна подначила Оксану избить в раздевалке Машу. С той минуты Яна Машу ненавидела, потому что Данил не отлипал от нее, везде следовал за ней и часто по ночам говорил Яне о Маше. Потому что она не давалась ему, была неприступной, совершенно отличалась от покорной и преданной ему Яны. А Яна терпела из-за любви, ведь любить Данила было проще всего: он всегда умел любить женщин, не привязываясь к ним сердцем. Пока не появилась Лера. Она будто приворожила его, потому что Данил почти перестал пускать Яну к себе. Через месяц пропал из ее жизни совсем. И любил эту убогую, невзрачную, абсолютно ничем не примечательную девчонку так, как не любил никого и никогда. Злость Яны росла, вместе с тем, как разбивалось сердце, и в отношениях Данила с Лерой она винила Машу. Ведь это она познакомила их. Никогда Яну не интересовал тренер, она лишь щекотала Данилу ревность так, а он все равно не реагировал.

– Когда твоя подружка эта умерла, он совсем изменился и просто отрезал все наше общение, – лицо ее стало, как у куклы – безэмоциональным. – Ты познакомила их, а когда я поняла, что между тобой и тренером что-то есть, не могла простить твоего счастья. Я умывалась слезами, а ты любила, тебя любили, почему? Почему ты, а не я? Почему какой-то девке из «Зеленой Рощи» – все, а мне – ничего? Из-за тебя Данил влюбился в другую, я хотела и тебе также сломать жизнь.
– Ты просто больная на всю голову.
Маша вскочила, но Яна схватила ее за руку.
– Я всегда получала все, что хотела, пока не появилась ты. Ты забрала все мои места в плавании, мою подругу и моего парня. Я никогда не понимала, почему ты – такая стремная, наглая и вечно злая – притягиваешь к себе их всех. Тебя выбрал лучший из мужиков, я даже поверить не могла, что наш красавчик-тренер взглянет на меня, но он выбрал тебя. Выдать вас директору было чистым наслаждением.

Маша вырвала руку и быстрым шагом устремилась прочь, подальше от этой грязи, от чужой злобы. Она ворвалась в зал, наполненный кипящим дыханием многолюдной толпы, прорвалась через других спортсменов к своей команде и схватила Данила за шиворот, на глазах у обомлевших одноклассников.
– Какой же ты урод моральный, ты весь этот год был с Яной и путал голову мне, моей подруге. Обеим моим подругам!
Все вокруг затихли, устремив взгляд на разгорающуюся ссору. Маша ударила его по лицу, каждая клетка тела наполнялась яростью, душа изнывала от жара, все тело трясло от злобы. Сердце подкатило к горлу, руки тряслись, и от бессилия перед его эгоизмом она не могла взять себя в руки. В глубине своей души, далеко за потухшими мечтами, Маша винила его за гибель подруги и теперь ненавидела всем нутром. Он игрался с их сердцами, как с хрустальными игрушками, заставляя тонуть во лжи, и бороться друг с другом. Запутал всех: протянул щупальца к Маше, разбивая Яну, а до этого ранил Оксану. И Лера, которая ненароком оказалась втянута в игры чужой вседозволенности, внутри их прогнившей команды.
Данил покорно смотрел в ее лицо, позволяя ей бить себя дальше – хоть руками, хоть словами.
– О чем речь? – спросил Саша, стараясь встать между ней и Данилом.
– Он встречался с Яной все это время, был с ней в Таиланде все лето, а не в Испании, – Оксана уже ничему не удивлялась.– Но ладно, ты подкатывал ко мне несколько месяцев, я спала с тобой и не знала, что этим разрываю сердце этой бешеной дуре. Даже она не заслужила этого. Ты хотя бы понимаешь, что виноват во всем, что случилось за этот год? Потому что ты животное, Данил, ты сволочь.
– Прости меня, Оксана, – прошептал Данил.
Оксана равнодушно кивнула, получив желаемое извинение тогда, когда уже не нуждалась в нем.
Маша усмехнулась, все лицо горело от ярости, но внезапно ее оттолкнули в сторону, и Яна схватила Данила за плечо.
– А у меня не хочешь попросить прощение?
– Какая ты дрянь, подруга, – с отвращением взглянула на нее Оксана.
Остальные не успевали за происходящим, только моргали и удивленно переглядывались друг с другом. Яна схватила Данила снова, он оттолкнул ее, и она сорвала с его шеи цепочку. Данил побледнел, Маша наклонилась, потому что это был компас Леры.
Яна посмотрела не него и с горечью улыбнулась:
– Чтобы быть любимой тобой, надо быть мертвой?
– Закрой свой рот, – прошипел Данил.
Маша взяла кулон, выпрямилась, внимательно посмотрела на Данила, протягивающего руку. Он поджал губы, снова этот разбитый, омраченный гибелью Леры взгляд. И ведь она сама вручила ему этот кулон на похоронах, с той игры в «бутылочку» знала о Яне и могла бы догадаться об остальном. Он робко коснулся ладони ее, уже умоляя немым взглядом вернуть часть его сердца обратно.
Не отрицал своей вины, но каялся в ней; с уходом Леры осознал величину своих подлых поступков, и каждый раз, мучаясь в агонии, отрабатывал вину за сердца, что разбил до встречи с ней.

– Вы головы дома позабывали? – Игорь растолкал их. – Что творите? На вас все смотрят.
Данил выхватил у Маши кулон, она не помешала, увидела Игоря и замерла. Так долго не видела, что, увидев, услышав его голос и запах, почувствовала, как мурашки пробежали по коже, жар спал с лица, а все тело пронзила тяга, словно к ней поднесли магнит. Он посмотрел на каждого, избегая лишь ее взгляда, и хмуро отчитал:
– Чему я вас учил? Не быть сворой, но вы опять творите что хотите.
– Мы и есть свора животных, – усмехнулась Яна. – Вам не удалось сделать из нас команду.
Все молчали, потому что теперь соглашались с ней. Игорь вопросительно оглядел ее и впервые посмотрел на Машу. Взгляд его лазурных глаз изменился, заснеженные холмы радужек затуманились, и он сделал шаг к ней, при всех, обнажая их отношения, наклонился и спросил, лаская дыханием ее губы:
– Что случилось?
Ей хотелось коснуться его лица, но она сжала руку и опустила глаза, теряясь в любимом взгляде, во взмахе его длинных ресниц и сбитом дыхании. Он все еще управлял геологией ее тела, и справиться с Игорем Маше так и не удалось. Он обернулся к Оксане, и она рассказала ему все. Нисколько не удивившись, он только усмехнулся этой увлекательной истории.
– Детишки, вы ведь уже все совершеннолетние, так? – все кивнули, кроме Милы. – Знаете, где болит? Спросите у него, – он кивнул на помрачневшего еще в феврале Данила. – И поверьте, вам его уже не наказать, жизнь наказала и так. Молитесь, что вам никогда не удастся понять тяжесть его наказания. Я учил вас дружбе, любви, пониманию и поддержке, где это все? Ради чего это все? Чтобы в конце этого огромного пути вас выкинули отсюда из-за бестолковой ссоры? Посмотрите на этого вашего обидчика, ему и так больно. Но он здесь, позволяет вам бить себя, как собачонку, потому что знает о вине и искупает ее. А вы, как животные, только и рады бы побить его, пока он позволяет. Сладкая месть, да? – взглянул Яне в глаза. – Я отдал каждому из вас все, что у меня было, верил в вас, поддерживал, любил вас, пытался сделать из вас людей и команду. Вы зачем опять спускаетесь на дно? – посмотрел на Машу. – Или нравится быть на дне?
Они все смотрели в пол, стыдясь его слов, и впервые слушали и внимали. Маша стыдливо отвела глаза, ведь она и вправду набросилась на Данила, зная, что он уже все свое получил.
– Вы не свора, вы просто маленькие дети.
– Не правда, – вмешался Саша. – Простите нас.
– Если это неправда, будьте, наконец, командой. Один за всех и все за одного. Простить – это по-взрослому, идти дальше – тоже. И, несмотря ни на что, быть спортсменами, быть командой и поддерживать друг друга – это черта людей, какими вы все являетесь.

– Извините, а вы что тут делаете?
Анна Николаевна – новоиспеченная тренерша гимназии, встала сзади и окликнула толпу. С щербинкой между зубов она сдержанно улыбнулась всем, но никто не откликнулся. Маша наблюдала, как ее одноклассники роются внутри себя, смотря в пол, думая над словами Игоря, внимая их вместе с кислородом и, наконец, взрослея.
– Вам нельзя находиться рядом с Машей Кондратьевой, директор попросила вас отойти.
Команда их ожила и одумалась, переглядываясь между собой. Маша усмехнулась, но Игорь, опережая ее реакцию, загородил собой и учтиво кивнул.
– Я уже ухожу.
Маша взяла его за руку, как ребенок, не желающий снова оставаться без родителя. Игорь обернулся к ней, коснулся робко подбородка и подмигнул. И не понимала она, что это значит, с тревогой провожая взглядом его спину, мельчащую на фоне остальных спортсменов.
– Это наш тренер, не ваше дело, – ответила ей Яна.
Все подозрительно покосились на нее.
– Уже давно нет, – мягко улыбнулась Анна Николаевна.
– Уже давно – да, – передразнил ее Данил. – Расходимся, ребята, – похлопал в ладоши. – Желаю всем удачи.
Остановился перед Яной и посмотрел в глаза. Только сейчас Маша заметила все, что игнорировала целый год: бурлящую страсть, любовь Яны к нему, преданность и желание эту любовь в нем пробудить. Данил попросил прощение, посмотрел на Оксану и вновь извинился перед ней, перед Сашей, перед всей командой, словно виноват был перед каждым персонально.

Перед дрожащей водой, в мелких волнах которой отражались их искаженные силуэты, Маше вдруг стало не по себе. Это были ее последние соревнования в стенах родной гимназии в роли школьницы, последний миг перед чертой между детством и взрослой жизнью. Она вырвалась из своего хрупкого шара, узнала истинные лица родителей, правду о сестре и то, кем хочет стать. Важнее всего – личностью, не зависящей от своей семьи, а в данный момент – победительницей. Плавание – не самоцель, как правильно заметил однажды Игорь, а возможность начать самостоятельный пусть, наконец обретя себя настоящую. Перевела взгляд с васильковой глади на свою команду, в которой обрела друзей, поддержку и даже семью. Они улыбались ей, и в глазах каждого читалась поддержка. Посмотрела на отца, который что-то тыкал в телефоне, и одна лишь Алиса с восхищением смотрела на нее, прижимая ладони к губам. Маша улыбнулась; наверняка, то же видела и Аврора восемь лет назад, когда сама Маша вот так же сидела рядом с безразличными родителями и молилась за ее победы. Наверняка, Аврора сегодня тоже тут и всегда рядом.

Снизу сидел Игорь и смотрел на нее. Ему не нужно было ничего слышать – она уже знала, что он верит и будет верить в нее всегда. Свисток оглушил ее блуждающие мысли. Маша взошла на тумбу, прозвенел третий свисток, и с дрожащим дыханием она вошла в воду. Стоило воды коснуться кожи, кровь забурлила в венах. Сбивчивое дыхание выровнялось, послушное тело рвануло вперед, словно крейсер, набирая скорость для рывка к победе. Маша была уверена, что победит, чувствовала это кожей, мускулами, даже сердцем. Шанс, который сделает из ее нее не дочь прокурора, чем она всегда гордилась, а спортсменку Машу Кондратьеву, она не собиралась упускать. Оттолкнулась от стенки, обгоняя страх и жалость, и пришла первая. Команда вскочила, взревев, как толпа футбольных фанатов. Маша стянула очки, оглядываясь; улыбка тронула ее губы, когда она увидела аплодирующий зал. Агеева уступила ей секунду. От радости не сразу почувствовала жгущий кожу адреналин. Сердце вырывалось из груди, и Маша почувствовала, как вот-вот заплачет – впервые от счастья за себя, потому что заслужила быть лучшей по праву, и ничью любовь для этого ей завоевывать не пришлось.

Она поднялась из бассейна, но вдруг ей стало зябко, словно открыли форточку и внутрь подул зимний воздух, хоть на улице и стояла весна. Оглянулась в тот самый момент, когда рефери объявил о ее дисквалификации. Пол поплыл у нее под ногами. Ребята из команды окружили ее, возмущенно крича на молодого рефери. Новоиспеченная тренерша подошла к нему, и он громко объявил:
– Не выполнен пронос рук над водой.
Жар прыснул Маше в лицо. Она точно знала, что выполнила технику «баттерфляя» безупречно. Оттолкнула Оксану и Данила, пытающихся успокоить ее. Взгляд рефери опустились к полу, он повернулся к Анне Николаевне и пробормотал то же самое. Маша качала головой, не веря, чувствуя ложь, словно ее вновь заперли в хрустальный шар и не собирались выпускать. И ради этого даже готовы были опустить ее, как когда-то Аврору. Она метнула взгляд на отца, и все стало ясно – ухмылка папы все доказала. Она посмотрела на Агееву, что стояла бледная и расстроенная, – ведь фальшивая победа была ей не нужна.
– Отец подкупил рефери, – прошептала Маша.
Ребята из ее команды по очереди повернулись к ней. Яна, стоявшая ближе всех, коснулась ее плеча и с сожалением поджала губы. Тренерша беспомощно повела плечами, и тяжелая несправедливость легла на плечи Маши. Она опустила голову, стиснув зубы, не в силах позволить родителям вновь сломать ее. Отец запретил Авроре не плавать, а Машу – заставил отказаться. Язык жгло от злобы; она не собиралась прогибаться, как делала это все восемнадцать лет. Двинулась к рефери, желая заступиться за себя, швырнуть ему в лицо, что все знает. Но Игорь опередил ее, заслонил собой и повернув парня к себе. Маше смутно почудилось, будто эти двое знакомы, потому что незнакомый рефери внезапно побелел, как мокрый кафель.
– Проверьте по камере. Там был пронос рук на протяжении всей дистанции, соблюдены все правила «баттерфляя». Я лично ставил ей технику и видел, что она выполнила все четко, – настаивал Игорь в свойственной ему манере, хмуря брови.
– Проноса не было, – взгляд рефери уже не выглядел так уверенно.
Игорь схватил его за край футболки и приблизил к себе. И как бы тихо ни пытался шептать, Маша услышала все:
– Сава, ты уже забыл, как вы с Максом заперли Аврору в бассейне с тренером? – Тот позеленен. – Крепко спишь по ночам? А будешь, если несправедливо засудишь ее младшую сестру?
Рефери метнул взгляд в ее сторону. Игорь отошел, и по его лицу Маша поняла, что он намеренно сказал это громче. Она опустила взгляд к бейджу, на котором было имя «Савелий». Максим и Савелий заперли Аврору в бассейне с тренером, они же ее и травили после случившегося. Рефери отвел взгляд и вернулся к судьям.
– Не позволю быть несправедливыми к вам, – сказал Игорь всей команде. – Даже вашим зажравшимся родителям.
– Восхищает твоя попытка всех спасти, Андреич, – мрачно заметил Данил.
Игорь резко схватил его за макушку и повернул к себе, на глазах у всех, впился взглядом и прошипел так, что услышал только он и Маша:
– Хватит ныть и доказывать своему отцу, что он прав. Если их здесь нет, я уверен, что кроме твоей команды и меня, здесь есть тот, кому никогда не было все равно, – он взглянул на кулон. – Хоть ты этого человека и не видишь, должен чувствовать.
Отпустил его. Данил громко вздохнул, зажмурился, чтобы не заплакать, а ребята одновременно окружили его и обняли как члена семьи. Игорю не пришлось им этого говорить – он их научил этому. Маша улыбнулась Данилу и посмотрел на Игоря. Если бы мир остановился, а солнце навсегда скрылось за горизонтом, ее чувства ее не прошли бы. Словно из нескончаемого источника, любовь пополнялась в ее груди, тревожа чувства и никогда не переставая напоминать о себе. Она смотрела на Игоря в эту минуту, когда каждый из их команды стал сильнее и взрослее, и не могла избавиться от этой любовной вспышки. Будто в ее ветхом, отжившем доме сделали ремонт и вселили новых жильцов, которые умели любить и строить семью, не разрушали, а только созидая. И эта перемена оказалась судьбоносной, как и встреча с ним. Их взгляды, полные немого признания, пересеклись, а ребята из команды, увлеченно поддерживая друг друга, делали вид, что не замечают этой безмолвной исповеди.

– Приношу свои извинения, пронос и вправду был, – рядом с новоиспеченной тренершей возник рефери, краснея до корней волос. – Соревнования длятся не один час, человеческий фактор, извините, – он фальшивил, но Маша делала вид, что верит.
Рефери пожал ей руку, поздравляя с победой и извиняясь за ошибку, а она крепче сжала его ладонь и, подтянувшись к уху, шепотом ответила:
– За сестру свою никогда не прощу и не забуду.
Он испуганно взглянул в ее глаза, ведь она все еще была собой – опасной, мятежной, совершенно неконтролируемой. Кивнул и быстрым шагом отдалился. Маша оглянулась, но Игорь уже и след простыл.
– Сейчас вернусь, – предупредила свою команду и пошла за ним.

Отец загородил ей путь у выхода, разочарование полыхало в его глазах, подобно разгорающемуся костру.
Маша остановилась и уставилась на него, не собираясь отступать.
– Спорт сломал жизнь твоей сестре, ты и себе хочешь сломать?
– Ни спорт, а вы сломали ей жизнь, – процедила Маша, наблюдая, как он краснеет. – Ты или принимаешь меня полностью, отец, со всеми плюсами и минусами, или катишься к своей «чистовой» семье, – едва заметно подмигнула и пошла дальше.

В бледном свете коридора, струящемся от окон без штор, Игорь удалялся все дальше. Маша окликнула его, он обернулся и посмотрел глазами, полными потери и тоски. Как бы не пытался смотреть по-тренерски, с холодом и требовательностью, давно уже пал к алтарю их связи. Маша остановилась перед ним, потому что отпускать его никуда не собиралась.
– Вы все выступили лучше, чем я мог представить. Горжусь вами, а вы больше не нуждаетесь в тренере, – с легким теплом во взгляде, как у доброй воспитательницы, коснулся ее щеки. – И ты тоже больше не нуждаешься в тренере.
– Чувство вины отработал и в свободное плавание? – отпихнула его руку от лица.

Игорь мешкал; сомнения испепеляли его все эти недели, и он уже не был уверен, что остаться с Машей – правильно. Папа против, теперь еще и спорт, за который она ухватилась обеими руками, где призрачная слава их «порочной» любви еще долго будет на устах у спортсменов. В одинокой постели привык к опустошению и даже смирился с потерей, будто она не в шаге от него, а где-то на Северном полюсе, посреди вечной мерзлоты и сияющих снежных равнин. Такая далекая и холодная, уже взрослая и цельная. Сначала ее взгляд был мятежным, как у обожженного подростка, а теперь смотрела на него глазами повзрослевшей девушки. Может, его истинный коррекционный рост – не гибель Авроры, а потеря Маши? Ведь с ее приходом в его жизнь изменилось абсолютно вся, география его жизни и ландшафт души. Он обрел в себе тренера, способного научить избалованных и непослушных спортсменов дружбе и добру. Научился быть мягче благодаря им и снова стал улыбаться, как до гибели Авроры. Научился любить и ценить, ведь до Маши его сердце было просто органом.
– Знаешь, в чем твоя проблема? – спросила она, а он с интересом слушал. – Ты учил меня не быть жертвой, но сам все еще жертва. – Маша смотрела, как цыганка-гадалка: ей хотелось вручить все, что у него было. – Делаешь это ради меня? Или ради Авроры? Не смог подарить ей любовь, а ведь она так нуждалась? Наказываешь себя, лишая моей любви?
– Это все было неправильно, Маш. Тебе нужна была опора, ты нашла ее во мне, смогла вырастить свою и теперь не нуждаешься ни в ком. Я горжусь тобой, ты – невероятно сильная.

Она не верила ни единому его слову, но Игорь был прав в одном – она сильная. Ей удалось выбраться их хрупкого шара, отделиться от отчаянной жажды получить любовь, взрастить ее в себе, найти смысл и опереться на себя. Но суть этого разговора была в ее желании этот путь с ним разделить – не из-за страха остаться одной, Маше было достаточно и себя, а потому что она любила его.
– Сможешь уйти? – она скептично посмотрела на него. – Если сможешь – хорошо. Но если любишь, не сможешь ведь, – улыбнулась, как всегда, ехидно.

Игорь отвернулся, потому что казалось, что сможет. Шаг, и еще шаг – тяжело. В груди стало тесно, обувь вдруг оказалась неудобной. Он обернулся к ней, и их взгляды встретились. Маша сорвалась с места, рывком оказалась в его крепких объятиях, посреди раскрытых рук, и губы их слились в жадном поцелуе. И вправду, жертвовать ею ради чувства вины – это слишком, быть без нее – еще хуже. Он любил Машу, и неудачная попытка расстаться показала, что и она любит его. Кто он такой, чтобы бороться с любовью?