Глава 14.

На заблокированном экране вспыхнула рамка уведомления, и ночная комната озарилась сиянием. Лера приподнялась на подушке, потянулась к телефону и среди множества уведомлений увидела одно-единственное, желанное – запрос в друзья от Данила Митрофанова и новое сообщение. Не решилась ответить сразу, уткнулась в подушку и засмеялась. Повернулась к телефону, подняла его над лицом, вглядываясь в привычные буквы и такую непривычную палитру словосочетаний. Конечно, она трезво оценивала свои шансы и видела Данила не через призму розовых очков. Сын богатых родителей, бабник, человек из другого мира. Но побыть рядом с кем-то другим, пусть недолго, ей отчаянно хотелось. Хоть и ненадолго, но почувствовать себя особенной в глазах такого, как Данил. Лера не боялась боли – жизнь и так ранила сильнее, чем мог бы любой мужчина.

Данил был искусен во флирте; с улыбкой ждал ее ответа, сидел и пил газировку в темноте своей огромной комнаты в ночь после Нового года. Сапфировый свет ночника мерцал под кроватью, отбрасывая призрачные блики на стены. Телефон завибрировал – Лера ответила, усыпав сообщение смайликами и написав что-то простое своим удивительно ярким слогом. В эту ночь они оба по-настоящему заинтересовались друг другом, тщательно скрывая это за небрежными фразами.

Красавицы в жизни Данила сменяли друг друга, становясь все эффектнее, словно он был единственным жюри на конкурсе красоты. Но Лера цепляла другим – чем-то почти неуловимым, что светилось в ее глазах при близком контакте, не касаясь даже руками. Смеясь и подмигивая, она обезоруживала всегда готового к бою Данила. К бою с жестоким отцом и еще более жестокой матерью. А мягкость ее сердца топила его холод, доставшийся по наследству. Поцеловала она его первая – не робея и не смущаясь, впилась в губы и наполнила его тело горящим светом, бившим из самого ее нутра. Сердце Данила перевернулось и зашлось, как при землетрясении. После посиделок у Маши он привез Леру к себе, и под привычную тишину в его огромной квартиры наполнил ее девичье тело своим многогранным опытом. Наутро, когда отец и мать застали в коридоре растрепанную Леру, они с ужасом в глазах прочитали ему нотацию: ведь она не ровня ему, а он – совсем отбился от рук. Требовательный отец, который за семнадцать лет ни разу его не похвалил, и мать, холодная, как Северный Ледовитый океан, впервые проявили внимание к его жизни. Но оно ему уже было не нужно, Лера с лихвой заполнила эту пустоту, которую не удавалось заполнить десяткам самых разных и самых красивых. Лера не пыталась понравиться, не хотела казаться другой, но собой оказалась удивительнее всех. Когда Данил увидел ее снова на сцене перед Рождеством, то окончательно пропал. Она там менялась до неузнаваемости, словно и не она совсем, какая-то волшебная, способная быть с ним теплым котенком, а на сцене превращалась роковую красотку в красном платье с обнаженными прямыми ногами. Партнеры кружились вокруг нее, с вожделением заглядывая в лицо, и Данил ревновал, впервые в жизни – до скрежета зубов, превращаясь в Антона. Он не признавался ни Маше, сидящей в этот момент рядом, ни даже себе в том, что Лера для него – совсем не про месть Маше и не про развлечение, а про первую любовь.

На четвертый день каникул папа пришел к Маше и принес подарок. Новенькие коньки идеально сели на ее тонкую ножку, окантованные серебристыми линиями, они красиво сияли перламутровым цветом. Удивительно, как он угадал с подарком, но не заметил ее потухшие глаза и бледные следы от ревнивого бывшего парня. Маша крепко держала руки папы и Алисы, скользя в обновках по неровному льду городского катка. Под широкой елью, украшенной красными шариками до самой макушки, люди кружились парами или компаниями. Пахло морозом, шарф намок, и Маша стянула его с шеи. Алиса широко улыбалась ей, двигаясь в своих пурпурных коньках с грацией фигуристки. Папа неумело раскачивался, то притягивая Машу, то наваливаясь на нее. Маша смеялась каждый раз, когда им с Алисой приходилось его удерживать.
В эти минуты она чувствовала его любовь, была любимой дочерью и старшей сестрой, все еще была ребенком – и от этого щемящего чувства в груди хотелось плакать. От радости и горя, потому что с мамой такое уже не случится. Потому что Аврора никогда с ней не покатается. Потому что сама мама уже давно не ребенок. Но яркие огни, отражавшиеся в ее глазах, напоминали: живи этим моментом. В Новом году непременно должно случиться чудо.

Маша не сразу это чудо заметила. Когда Алиса с папой отошли за горячим какао у края катка, Маша вцепилась в бортик и заметила в центре Леру. Шапка ее, напоминающая длинный разноцветный чулок, свисала, и за ней сложно было разглядеть лица. Но Лера смеялась и крепко держала Данила. Маша бы ни за что не признала его в этой дутой куртке, в несуразной шапке малинового цвета и с сияющей улыбкой, которая освещала часть катка не хуже прожекторов. Пальцы замерзли, она спрятала их во влажные перчатки, но ребят уже не увидела. С Лерой после Нового года не удалось увидеться. Маша не звонила ей, боялась расстроить выходкой Антона; Лера тоже не звонила, и теперь она понимала почему.

В Рождество Маша приехала к маме. В доме в тот вечер творился невообразимый бардак; всюду хаотично разбросанные тарелки, снова разбитая бутылка и новенький плазменный телевизор у фотографии Авроры. Маша не разулась, тихо прошла по узкому коридору и остановилась у спальни матери. Отворила дверь, та скрипнула, как бабулька в очереди, но за ней не оказалось мамы, только мирно спящий Сережа. Она мельком окинула комнату взглядом, не заметила ничего странного, с отвращением взглянула на Сереженьку – свет маминых очей – и громко хлопнула дверью. Сережа завопил, заматерился, Маша рассмеялась от удовольствия его раздражать. Прошла дальше и остановилась у своей комнаты. Шпингалет был сорван, и дверь поддалась вперед легким движением руки. Пол заскрипел, Маша остановилась перед выцветшим ковром, почуяв запах стойкого разлагающегося этилового спирта. На нее смотрела из цветных рамок Аврора, а снизу, заляпанная Машей сидром, висела географическая карта. На столе все осталось нетронуто после ее ухода. Хаотично запиханные книги на полках над столом, шкафчики в тумбе с разными ручками, которые когда-то бережно прикрутил Антон. На кровати у стены перед окном – спящая мама, крепко прижимающая к себе аквамаринового медведя. Ее медведя. От этой картины сжалось сердце, словно оно стало вновь как в детстве – маленьким, беззащитным, непомерно любящим. Маша тихо прошла к кровати и села перед ней на колени. Голова у мамы свисала с толстой подушки, рыжие локоны с проседью спрятали лицо, на котором уже не виднелись гематомы. Маша погладила маму по голове, та не среагировала, очень крепко спала и, как обычно, тихо сопела. Пахло так, что у Маши слезились глаза, но это была мама, все еще ее мама, бережно прижимающая к себе ее медведя. Может, это хороший знак? То самое новогоднее чудо? Маша ушла, не попрощавшись, укрыв маму своим бледно-розовым пледом, упрятав ее в эту теплую и безопасную утробу, подальше от Сережи.

Лера оказалась на ее пороге спустя почти неделю, с виноватым взглядом, будто совершила непоправимую ошибку. Молча вошла внутрь, разулась и уселась за стул в кухне. Под парящую жаром кружку чая попросила у Маши прощения за Антона, который не просыхал после своего ухода отсюда ни дня. Маше было безразлично, она упустила детали: оказалось, сам ее мучитель ничего не рассказала сестре о побоях, лишь про Данила и их расставание.
– Я никогда не прощу твоего брата и никогда больше с ним не буду, – твердо произнесла Маша. – Ничего слышать о нем не хочу и говорить тоже. Давай поговорим о другом.
– О чем же? – Лера отвела взгляд, зная ведь, о чем конкретно.
– Я видела тебя с Данилом на катке. Вы еще общаетесь? – Лера многозначительно посмотрела ей в лицо, и щеки ее покраснели. – Поверить не могу, ты что, дура? Он столько дел натворил здесь, у тебя же на глазах, а ты все еще с ним?
Лера отодвинула чашку и мучительно закатила глаза.
– Ты ничего не знаешь.
Маша была в смятении, злилась и совершенно ее не узнавала.
– У тебя мозг отказал? Он – мудак, еще не поняла?
– Извини, лучше воздыхать по тренеру, с которым вам быть не суждено, жить в розовых очках и верить, будто взрослый мужик обратит на тебя хоть какое-то внимание? – резко ответила Лера и этим напомнила Данила.
– Серьезно? Не ожидала от тебя, – в грудной клетке у Маши стало тесно, она оттянула ворот водолазки, в глазах защипало, но не из-за правды в словах Леры, а потому что она и вправду так считала все это время.
– Я не этого хотела, – она мучительно потерла глаза. – Просто, а что я теряю? Может быть, ты забыла, как Романыч таскал меня за волосы по общежитию? Или как Влад переспал со мной и бросил по смс? Я так боялась довериться ему, четырнадцатилетняя дура, и не зря: он меня использовал и кинул. В моей жизни только и происходит, что очередной мудак пользуется мной. А Женя? – Маша посмотрела в ее глаза. – Он всем пацанам рассказывал, что я делала ему ртом. Забыла? Я ничего не забыла, и я просто хочу тоже попользоваться кем-то, тем более таким. Не из «Зеленой Рощи», где мой уровень, а из другой жизни. Богатого, красивого, которого все хотят, а он мне в рот заглядывает. Почему мне нельзя? Мне уже не может быть больно, но с ним мне просто хорошо, как никогда.
– Ты уже влюбилась в него и не понимаешь, что он распробует тебя до конца и кинет, как кинул Оксану. Три года он, значит, нормально с ней был, а потом – она сложная? Ты что, дура?
– Я как раз не дура и прекрасно все знаю. Мы договорились, что в феврале все закончится. Он успеет остынуть, а я не успею влюбиться. Все ровно, мать Тереза, займись собой.
– Не хочу, чтобы ты страдала, – Маша и вправду не понимала Леру, но обе были правы в своих мирах. – Я дала шанс Антону и посмотри, во что это вылилось.
Хотела показать раны, но не решилась. Пусть сестра не разочаруется в брате. Лера молчала, царапая край кружки, чай ее уже остыл.
– И никогда больше не говори мне ничего про Игоря Андреевича.
– Я сказала лишь правду, – пожала плечами Лера. – Потому что люблю тебя больше всех. Не надо тебе тешить себя иллюзиями на его счет. Что бы он ни делал, ты все не так интерпретируешь. Ему в таком возрасте подавай девушек постарше; малолетка такого заинтересует только в параллельной вселенной.
Маша опустила глаза, от ее слов только заболело сердце. Даже если Лера была права во всем сразу, то ни верить, ни надеяться она не могла. Разве что – настойчивого отделить себя от его образа.