Глава 5.

Сквозь плитку в ванной, через трещины в них, пробивалась зеленого оттенка плесень. Маша отодвинулась от пожухлой шторы, норовившей прилипнуть к ее мокрому силуэту. Слабый напор душа приходилось контролировать сдавливанием ржавого шланга. Зеркало напротив запотело и давно уже изуродовалось известковым налетом, но Маша все равно различала татуировку на плече, где рельсы исчезали в луне из морской волны. Она набила ее в память об Авроре: жизнь сестры оборвалась на рельсах, а в бассейне ей хотелось тогда жить. Уродливые шрамы под яркими татуировками на бедрах проигнорировала, как всегда игнорировала тот жуткий эпизод своей жизни. Уран и маленькие звезды – просто для красоты, а еще их любила Алиса, и Машу эта мысль грела.

– Я быстро, не психуй.
Сережа сорвал шпингалет, как всегда, и грузно плюхнулся на унитаз. Тот заскрипел под ним, будто вот-вот они провалятся к соседям и испачкают их экскрементами. Так чувствовала себя и Маша, когда отчим покушался на ее личное пространство. Ее охватила яростью, и она крикнула:
– Сука! Убирайся отсюда!
– Ладно тебе, Машуня.
Он со смехом стал теребить шторой, не заглядывая, но и не оставляя ее в покое. Маша подняла ногу и со всей силы вдавила ступней ему в лоб. Сережа грохнулся на пол, покряхтел, поднялся и вышел из ванны. В трезвом состоянии он боялся вспыльчивой Маши, когда пьянел – море ему было по колено.

Она с силой терла кожу мочалкой, отдирая его смешки и попытки прикоснуться к себе. К вторжению в свое личное пространство привыкла, но всегда отчаянно защищалась. Возможно, этим и отличалась от Авроры; Маша оставалась непробиваема даже под тяжестью суровой реальности. Отчим никогда не трогал ее как женщину, но она всегда этого боялась. Этим недугом, ей казалось, были больны лишь маргиналы, как ее отчим, но недавно поняла, что люди этим просто больно без различий социального статуса. Шпингалет снова затрещал, сердце заколотилось в груди, от страха дыхание сперлось. Шаг был мягкий – значит, вошла мама, что не сулило ничего хорошего.
– Машка, все хорошо?
– А что случилось? – спросила она с подозрением, ведь мама не трезвела со вчерашнего дня, и, к сожалению Маши, это не походило на материнскую заботу.
Мама заглянула за штору и обеспокоено подняла глаза к потолку. Маша последовала ее взгляду и уставилась на ржавое пятно. Вентиляция засорилась, и пар пропитал старую штукатурку желтизной.
– Сколько мух на потолке…
Маша недоуменно посмотрела на маму; та испуганно уставилась на нее:
– Я веточки зверобоя засунула в дверные косяки на кухне. По телевизору сказали, что они защищают от ведьм, – мама безумно смотрела на потолок, а после прошептала. – Людка зашла, я ей говорю: «Проходи в кухню», а она взяла и исчезла. Пройти не смогла, представляешь? Ведьма.
Маша задернула шторку прямо перед маминым лицом. Этот недуг ей тоже был хорошо знаком. Однажды, мама вынесла все ковры из квартиры, уверяя, что в них завелись клопы, хотя их там не было. Заклеивала окна в своей спальне газетами, чтобы Аврора перестала в комнату заглядывать и не знала о материнской зависимости. Маша в такие моменты чувствовала себя маленькой и бесцветной, абсолютно беспомощной. Слова ее не имели веса; мама только кричала, что это Машка – умалишенная. Однажды она рассказала папе, и он сказал, что это, наверное, «белочка». Спокойней Маше от того, что «этому» дали название, не стало. Теперь она стояла за шторкой и глотала подступивший ком. Чувствовала себя бессильной, маленькой и самой больной среди них – здоровых. Терла себя мочалкой и продолжала игнорировать стоящую за шторкой маму. Под кожей вибрировал ужас, в глазах плыло от слез. Ей было жалко и маму, и себя, потому что вылечить маму было невозможно без ее согласия, а мама не считала себя больной. «Да, семь лет уже пьет, так у нее дочь погибла. Да, видит всякое, но это правда – все люди черти, а духи умерших бродят по крыше».

– Людка – дрянь, хочет у меня Сережу увести. Привороты делает… Машка, их надо выгнать, а то весь потолок загадят.
– Лучше за Сережей присмотри, – Маша отодвинула штору и наклонилась к матери. – А то, вдруг, и унесут к Людке на своих мушиных крыльях его эти мухи.
– Машка, ну ты и дура набитая, – рассмеялась мать. – Он же тяжелый.
– Может, он мушиный король?
Маша засмеялась, как умалишенная, – так себя и чувствовала. Высмеивать мамину паранойю оказывалось легче, чем изводить себя по ночам настойчивыми мыслями о помощи. Она представила мух, стерегущих Сережу, и заржала. Это вправду было бы забавно, если бы ее спасли от этой семейки мухи.
– Ой, ну ты и дура, Машка, – махнула на нее мама.
Она задернула штору и подошла к зеркалу у раковины. То висело криво, и мама отражалась в нем искаженной.
– Сережа хороший, не то что твой отец-придурок, – Маша яростно терла волосы пеной, чтобы не слышать это вновь. – Я залетела от него в школе и родила Аврору. Ой, как меня этот кобель любил, пока не начал налево бегать к своим коллегам сраным. А я была такая молодая и красивая. Не знаю, в кого ты такая страшная, Машка, уродилась, но Аврора была красивая – вся в меня. Мужики толпами за нами бегали, а не как этот твой уголовник из соседнего дома. Никогда, кстати, тебя больше ни с кем и не видела. Ну, это и понятно: ты уродилась вся в папашу, – мама говорила с притворной улыбкой, как актриса из погорелого театра. – Внешне, мозгами и характером. Так же по кругу пойдешь, как и он.
Маша молчала, потому что не воспринимала маму всерьез. Она вылезла из ванны и потянулась к полотенцу, но мама обернулась и уставилась на нее, словно на медицинском осмотре.
– Ты что, из тюрьмы? Что за наколки? – мама заржала.
– Шаблонная шутка, обнови прошивку, – терпеливо посоветовала Маша. – Ладно, наслаждайся.
Она уперла руки в бока и гордо вскинула голову, демонстрируя татуировки. Мама кривилась, но неискренне. Маша ухмыльнулась, узнавая в ее глазах старую добрую зависть, будто они соседки по парте, а не мать и дочь.
– Мухи улетели?
Мама перевела взгляд с Маши на потолок и обратно. Улыбнулась, потому что мухи и вправду исчезли.
– Значит, это ты, сучка, на Сережу ворожишь…
Маша подавилась смехом.
– По ночам облизываю его обувь.
Мама остолбенела, а Маша захохотала, как ненормальная. Она обернулась в полотенце и покрутила у виска:
– Ало, у вас все дома, Татьяна?
– Юмор у тебя уродский.
– Ладно, мам, спасибо за очередной душевный разговор между мамой и дочкой, но мне пора. Пойду к своему уголовнику, а то, вдруг, и он в муху превратится.
Мама разинула рот и закрыла, как рыба в аквариуме. Маша вышла, потому что глубоко не уважала ее, хоть и пыталась любить вопреки всему.

Под высоким потолком дрожала бирюзовая гладь в бассейне. Маша чихнула от запаха хлорки и натянула шапочку на заплетенные косички. Встала рядом Яной, с которой они не разговаривали с самого утра, и это Машу очень устраивало. Игорь Андреевич вышел, оглушительно прозвучал свисток, и все выпрямились по струнке. Удивительно, но даже Данил вытянулся у линии.
– Доброе утро. Как ваши дела?
Все принялись перекрикивать друг друга, рассказывая про то, как соскучились за день по своему тренеру и рады его видеть. Он улыбался, и Маша заметила, что, каким бы строгим он ни казался, ему были приятны эти слова.
– Я надеюсь, вы переспали со вчерашним нашим разговором…
– А хотелось бы с тобой, сладкий, – с наслаждением прошептала Яна, проводя кончиком языка по губе.
Девочки захихикали позади, подталкивая ее.

В груди у Маши вспыхнул жар. Ладонь налилась тяжестью, и ей захотелось поднять ее и со всей силы ударить Яну. И откуда в ней столько ярости? Зажмурила глаза и глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Липкая ревность залила щеки краской, но она продолжала сдерживаться. Подняв глаза, заметила, как Оксана пристально разглядывает ее – возможно, все уже поняла. Маша отвела взгляд от тренера; пусть ее догадки останутся лишь догадками.
– И теперь готовы трудиться, тренироваться и идти к цели, – продолжал Игорь Андреевич, прохаживаясь вдоль бортика. – Пусть каждый сформирует свою цель на этот учебный год и озвучит мне. Если кому-то плавание неинтересно, скажите сразу, чтобы я не тратила ваше и свое время, а уделил его тем, кто хочет связать со спортом ближайшие годы.
Подошел к группе и остановился рядом с парнями.
– Вы можете думать, что я пришел сюда, как и другие тренеры до меня, лишь бы отработать зарплату. Это не так. Я люблю плавание и хочу разделить свою любовь с тем, кому это нужно.
Яна томно вздыхала, как героиня дешевого романа, и у Маши от этого глаза закатились так, что стрельнуло в затылок.
– И если кому-то важнее его эго, то вам не место в спорте. Здесь будет тяжело. Вас будут ломать, чтобы сделать сильнее, но вы не должны сдаваться. Сейчас вы все проплывете, а я оценю вашу технику. А после, если она меня устроит, будете работать усерднее.

Первыми вышли Яна, Лена и несколько мальчиков. Затем – Мила, Настя, Саша и остальные. Настала очередь Маши, Оксаны, Данила и других. Маша забралась на стартовую тумбу. Она давно не прыгала, но раньше обожала это. Сердце бешено колотилось в груди. Она ровно дышала, по телу пробежала дрожь, раздался свисток, и она нырнула в воду. Тело превратилось в торпеду. Руки, словно лопасти, совершали грибки синхронно, как ее учили. Вода выталкивала, но Маша сопротивлялась ей, как сопротивлялась обстоятельствам в своей жизни. Ощутила в теле неизмеримую силу, почувствовала в себе стержень и ухватилась за это ощущение. Впервые в голове не было мамы, папы, Авроры. Только она – Маша – и ее жажда победы, ее желание доказать тренеру свою состоятельность. Руки ныли от непривычной нагрузки, в мышцах бурлила сила, и Маша старалась грести еще интенсивнее. Быстрее, резче, рассекая воду ладонями. Плотная вода обтекала тело и превращалась в среду ее обитания. Звуки сгустились. На мгновение, поднявшись над водой, она увидела, что Оксана и Данил уже финишировали, и прозвучал свисток, отражаясь от сводов. Погрузившись, Маша больше не слышала ничего, кроме безумного стука сердца. Она развернулась и рванула обратно. Открыв глаза под водой, сквозь очки заметила, что заваливается при гребке влево. Попыталась выровняться и потеряла скорость. Снова прозвучал свисток – кто-то ее опять обогнал. Сил почти не оставалось, но внутри полыхало желание доказать всем, что она соткана из силы, а не из слабости.

Она приплыла к финишу последней и сразу увидела Игоря Андреевича у своей дорожки. Он поднес свисток к губам и крикнул ей:
– Кондратьева, еще раз!
Она ровно дышала, усмиряя сердце, но недоуменно смотрела на него и не понимала, почему он заставляет ее повторить.

Маша проплыла снова, уже не последняя, но Игорь Андреевич вновь скомандовал ей плыть еще раз, теперь с Оксаной. Она растерянно уставилась на него, но тот смотрел уже на Оксану, давая ей указания. К ним присоединилась Яна, и Маша почувствовала себя униженной. Она плыла без передышки третий раз, в то время как ее соперницы, которых она терпеть не могла, отдохнули и наверняка обгонят ее. А после скажут в раздевалке, что она – слабое звено их класса, и ее место – на районе за рюмкой с матерью. Она прыгнула и вновь поплыла. Мышцы дрожали от напряжения, по телу расползалась пронзительная усталость, в ушах закладывало. Маша открыла глаза и увидела, что уже почти не кренится и не уклоняется от центра дорожки, но гребки выходили кривыми из-за изнеможения. Она обогнала двоих, но все еще отставала от Яны и Оксаны. Безумие! В жилах Маши забурлила кровь, она ударила в лицо, и голова налилась жаром, полыхавшим во всем теле. Сердце бешено колотилось, но Маша не обращала на это внимания. Внутри злость пылала от смеха Яны и улыбки Оксаны, а мышцы сводило от усталости.

– Маша, снова на дорожку. Оксана – тоже.
– Я устала! – Маша наконец вскрикнула, поднимая голову.
Больше не видела в нем мужчину, раздражалась от его всевластия.
– Что, прости? – наклонился к ней. – Устала? Оксана, а ты устала?
– Нет, конечно, – размеренно ответила та.
– Я проплыла три бассейна, а она отдыхала!
У Маши легкие сжимались, ей хотелось кричать, но она старалась не подавать виду, как измотана и возмущена несправедливостью.
– Плыть будешь или собираешься уйти с тренировки? – спокойно спросил он.
У Маши глаза на лоб полезли. Он что, хочет ее выгнать? За то, что она устала? Яна хихикала позади, остальные перешептывались; ей слышалось это так отчетливо, будто слух обострился. Игорь Андреевич прохладно смотрел то на нее, то на воду.
– Нет, я буду плыть.
Маша проглотила обиду. Гребки стали тяжелыми, будто к рукам привязали груз, тело не слушалось, и Машу начало мотать из стороны в сторону. Она слышала мамины слова про тупость и уродство, видела идеальную старшую сестру и ненавидела себя. Ей хотелось остановиться и убежать, но она плыла назло всему. В глазах выступали слезы от боли, усталости и жалости к себе.
– Маша Кондратьева, еще раз, – скомандовал тренер, когда она вынырнула.
– Да пошел ты! – не сдержалась она.
Вылезла из бассейна и рухнула на кафель; мышцы гудели, палец на правой ноге свело. Маша зарыдала, потому что ей стало плевать на всех. К черту бассейн, к черту этого Игоря, и к черту ее спортивную карьеру. Она не способна на спорт, ни на что не способна, и с этим самообманом пора кончать. Распухшими от воды пальцами она пыталась разогнуть стопу, но та дрожала, а Маша ничего не видела из-за слез. Теплая ладонь легла ей на стопу; пару движений его больших пальцев – и спазм отпустил. Игорь Андреевич опустился на колени рядом, приблизился к ней и осторожно взял ее за подбородок. Она не смотрела ему в глаза, потому что боялась увидеть там не просто разочарование, а ярость за то, что послала при всем классе.
– А всю ночь в клубе пить – легко было? Ты сильная. Не знаю, кто убедил тебя в обратном, но прекрати жалеть себя.
– Вы не знаете, что у меня за жизнь, – возразила Маша.
– Ты или не сдаешься, или сдаешься, поняла? Любой психопат может прийти в твою жизнь и предложить тебе силу, чтобы потом уничтожить твою самооценку. Тебе не нужна чужая сила – она внутри тебя. Но если тебе нужна жалость, – психолог на втором этаже с удовольствием вытрет тебе слезы. Если тебе нужна нянька, папа, мама – ты не по адресу. Если тебе нужен мальчишка, вешающий лапшу на уши, – вон, сидит один из них, – указал он на Данила. – Нужна субординация? Лена с удовольствием возьмется за работу. – Игорь Андреевич приблизился к ней недостаточно, чтобы вызвать вопросы у окружающих, но достаточно, чтобы достучаться. – Ты несгибаемая и невероятно сильная, и тебе не нужна ничья жалость, потому что ты не жалкая. Я знал слабаков, и ты на них не похожа. Я строг с тобой, потому что верю в тебя больше, чем в кого бы то ни было здесь. И ты поверь в себя.
Он встал и перевел внимание на Оксану:
– Оксана, у тебя – ноль угла в моменте гребка!
Он показал, как надо.
– Прошлый тренер за такой гребок дал мне леща, попробуйте, может, сработает.
Она вела себя снова вызывающе и отвратительно.
Маша наблюдала за ними, продолжая сидеть на кафеле и истекать водой.
– Если честно, моя рука тяжелеет только при видео вон того товарища, – указал на увлеченного телефоном Данила. – Поэтому заканчивай с драмой, мы не в драмкружке, – твёрдо парировал.
Данил уставился на Игоря Андреевича, убирая телефона на скамейку:
– Эй, Андреич, а я-то что сделал?
– ТикТоки* будешь снимать в свободное от тренировок время, услышал?
– Злой такой сегодня, тебе что, бабы не дают? – Данил встал и вальяжно подошел к бассейну. – Возьми уроки у меня по обольщению женщин. По секрету, я даже Машку обольстил.
Данил закинул локоть ему на плечо, будто они закадычные друзья.
– Пфф, – Маша рассмеялась, вставая. – Чаще повторяй эту мантру перед зеркалом, и тогда твое самомнение станет еще больше.
– Очень интересно понаблюдать за уроком малолетки по обольщению не девушек, а прямо женщин, – Игорь Андреевич аккуратно снял его руку. – Лучше отойди, а то это может быть заразно. Ой, – он оглянулся на Лену и приложил руку к груди. – Извини, что нарушил субординацию.
Лена показала большой палец и раздраженно закатила глаза.
– Ты меня недооцениваешь, – самоуверенности Данила можно было позавидовать. – Да, Машуля? – сладко подмигнул ей.
Маша тоже закатила глаза.
– И каких же женщин ты обольстил до этого дня? – Игорь Андреевич прикусывал губу, сдерживая смех.
Все собрались вокруг и стали греть уши, улыбаясь.
– Не поверишь, Андреич, если скажу, – блаженно улыбался Данил.
Саша засмеялся, встав рядом с Машей.
– Да, не переживай, я и так не верю, – он потерял интерес к их болтовне и дунул свисток, оглушив всех. – Похихикали? Теперь – работаем.

В раздевалке впервые царила тишина; от усталости даже громкая Яна притихла. Сидела молча у зеркала и подводила себе брови. Лена сгорбилась над телефоном, Мила и Настя сушили волосы, а Маша стояла под душем и не спешила. Не хотела опоздать на следующий урок, но она решила дождаться Оксаны. Теплая вода стекала по ее ногам и устремлялась в слив. Бело-голубая плитка покрылась испариной, выступающие на ней капли, словно наперегонки, сбегали вниз. Пар клубился под потолком, и Маша глубоко вдыхала его, как во время ингаляции. Она думала о сестре.

Аврора была лучшей пловчихой в этой гимназии, и ей пророчили блестящее будущее. Она также мылась в этом душе, ходила по плитке в тапках или босыми ногами, уставала в бассейне и спорила с тренером. Возможно, тоже влюблялась или запутывалась в себе. Маша пыталась вспомнить, был ли у Авроры парень в последнее время, но перед глазами стоял лишь ее звонкий смех и светло-розовые волосы до груди, которые она никогда не убирала в прически. Аврора была отличницей и всегда крутилась на стуле в их комнате, пока Маша рисовала. Улыбалась и давала советы. Всегда учила быть внимательнее к людям и находить в себе силы помогать другим. Аврора считала, что сила – в умении поддержать. Хотя сильной себя не считала, но сочувствию ей было не занимать. Маша вспомнила, как Аврора выиграла первенство города, и о ней писали в газетах. Помнила, что после празднования этой победы та ревела всю ночь на соседней кровати. Смотрела в потолок и тихо стонала, как раненный зверь. Потом стала худеть, перестала смеяться, а потом погибла. Маша и не заметила, как раздевалка опустела, а она снова плачет от тоски по сестре. Что та победа с ней сделала? А если победа сделает что-то и с самой Машей? Кто тогда будет следить за мамой? Кто будет рядом с Лерой?

Она вышла из душа и переоделась. Перед глазами всплыли родители, которые стояли над Авророй и твердили, что не дадут ей бросить спорт, чему-то не веря. Маша стояла, затаившись в коридоре в куртке, и потела, подслушивая их. Папа обвинял маму в плохом воспитании, мама – отца. Аврора плакала, и Маша тогда впервые заметила, как исхудали ее руки. Та поднесла их к лицу, и рукава сползли, обнажив иссохшие запястья.
Маша сушила волосы, рассуждая: заметили ли это тогда родители и за что же они ругали Аврору, если она стала победительницей?

В раздевалку вошла Оксана с покрасневшими от слез глазами. Она не заметила Машу, села у своего шкафчика и стала рыться внутри. Пальцы у нее дрожали. Маша выключила фен и осторожно подошла, крадучись, как к дикому зверьку. Присела рядом и затаила дыхание, будто им могла спугнуть Оксану.
– Что случилось? – тихо спросила.
– Тебе-то что? – огрызнулась Оксана, избегая взгляда. – Все тебе надо знать, да? Чтобы потом тыкать в это?
– Я хочу помочь.
Маша слышала свой голос и не узнавала его – такой кроткий и спокойный, будто сама Аврора вселилась в нее и говорила. Не верилось, что она сидит и пытается помочь Оксане.
Та обернулась и с раздражением прошипела:
– Убирайся отсюда.
– Он тебя обидел?
– А что? Побежишь морду ему бить? Защитница хренова, – Оксана стала переодеваться, швырнув купальник на пол. – Себе помоги лучше. Плаваешь, как дохлая селедка.
– Сомнительно, – усмехнулась Маша, снова став собой. – Ладно, как хочешь. Только не сделай глупости.
– Ах, у тебя синдром спасительницы? – Оксана закатила глаза. – Не ссы, я ничего не сделаю плохое этому хорошенькому телу.
– Тоже сомнительно, – наигранно возмутилась Маша.
Оксана нахмурилась и внезапно рассмеялась.
– Лучше свали побыстрее.
Маша кивнула, закинула портфель на плечо и направилась к выходу. Оксана окликнула ее у двери.
– Спасибо за участие, – без тени сарказма поблагодарила она.
Сдержанная улыбка тронула губы Маши, и она вышла.

Маша вышла из такси под низкое темное небо и пообещала папе по телефону, что придет на день рождения к младшей сестре. Луна ярко горела над общежитиями, танцую «Лунную сонату» в кругу сияющих звезд. Маша подошла к подъезду, и тень от козырька упала на ее ботинки. Посмотрела на обшарпанные стены со следами от объявлений, остатками клея и номерами телеграм-каналов, сулящих заработок от 250 тысяч. Маша усмехнулась, прекрасно понимая, о каком «заработке» шла речь.

В кустах кто-то застонал, но рассмотреть что-либо было невозможно из-за плохого освещения. Тени от полуголого дерева падали на асфальт, ветки дрожали – значит, звук шел из-за низкой ограды у первого этажа. Маша заглянула под дерево. Там лежала женщина с голыми ногами, на которой был только один носок. Маша оперлась на ограду и наклонилась, вглядываясь в темноту. Женщина снова застонала и попыталась подняться. Тошнота подкатила к горлу, сердце забилось от страха, что та умирает. Оглянувшись и не увидев никого поблизости, она переборола страх и перелезла через ограду. Присела на корточки рядом с женщиной и с ужасом узнала в опухшем лице свою мать. Коленки у той были в крови, а на лице виднелся свежий синяк.

Машу затрясло. Она приложила ухо к груди матери и услышала частый стук сердца. Ее бросило в жар, руки дрожали, но Маша, твердя «мама», пыталась ее поднять. Та икала, с трудом приподнимаясь. Когда удалось усадить ее, Маша откинула растрепанные рыжие волосы с ее лица и спросила строго, как учительница:
– Это что такое происходит?
Мама была пьяна так, что Маша не могла припомнить, когда видела ее такой в последний раз. Та оттолкнула ее и попыталась встать сама, но безуспешно, переваливалась из одной стороны в другую.
– Вали дрянь! – прорычала мама, с трудом выговаривая слова.
– Мам, приди в себя, это я – Маша.
Она потянула ее на себя, и, наконец, удалось поставить маму на ноги. Они пошатнулись и оперлись на ограду. Мама тяжело дышала перегаром ей в лицо, от чего Маша щурилась и отворачивалась. Перебравшись обратно, помогла и маме.
В свете фонаря мать наконец-то признала дочь.
– О, Машка, ты нахрен меня сюда притащила?
Оттолкнула ее и снова упала.
Маша вновь потянулась помочь, но та от помощи отказалась.
– Я тебя наоборот тут нашла, что это за фигня? Что у тебя с лицом? Где твоя обувь? Как тебе не стыдно? Где ты так напилась, мам?
– Ты что, дура? – мама искренне возмутилась. – Я не пьяная, помоги.
Она потянулась к Маше, и с ее помощью поднялась.
– Не пьяная? Я больше не могу это выносить, – ее трясло, тошнило, а глаза не переставали щипать слезы.
– Да, не терпи, вали, как и твой папаша, – мама важно выпрямилась и, едва передвигая ногами, побрела к подъезду.
– Если бы я тебя не нашла, ты бы тут замерзла и умерла! Ты в курсе, что творишь? – крикнула Маша в отчаянии. – Прекрати так бухать!
– Слушай, иди нахрен, – отмахнулась мать, как от надоедливого комара. – Безмозглая.
– Пожалуйста! – крикнула матери в спину.
Дверь за ней захлопнулась, и Маша опустилась на холодные ступени, тихо плача в ладони. Те пропахли запахом маминой зависимости. От бессилия слезы не прекращались, колени дрожали, и по всему телу пробежали мурашки. Руки не слушались, внутри все горело и разрывалось. Под ребрами закололо, прохладный воздух больше не поступал в легкие, и от жары этой Маша расстегнула куртку. Она пыталась успокоиться, но истерика лишь нарастала. И никому не было до нее дела, а свет в окнах на первом этаже продолжал загораться.

С утра она долго сидела в ванне, пытаясь снять следы ночной истерики. Веки опухли от слез, и Маша теперь стала больше походить на пьющую мать. Сережа долбился в дверь, но она намертво прикрутила шпингалет, и теперь никто не мог нарушить ее покой. Ругань доносилась через щель вместе с материнскими воплями; Маша прибавила громкость на телефоне и продолжила равнодушно слушать музыку. В этом она видела свою силу; каждая истерика притупляла чувствительность, и ей казалось, что скоро сердце окоченеет окончательно. Будто это не орган, качающий кровь, а самый настоящий сейф для чувств. И их было так много там, особенно плохих, подобно вирусу, разрушающему ядро, они также уродовали ее юное сердце.

Маша вышла из ванны и проигнорировала отчима; тот пыхтел, шумно запираясь в ванне. Из маминой комнаты доносились ругательства, а Маша напевала и делала вид, что ничего не слышит. Переоделась в новые шмотки и накрасилась взрослее – без ярких стрелок и пирсинга. Надела толстые колечки в уши из золота, подаренные отцом еще на семнадцатилетие.
– Вырядилась, посмотрите, – жевала мать и смотрела на нее враждебно. – Где взяла такую одежду?
– Папа купил.
Мать демонстративно выплюнула хлеб.
– Продалась за бабки, значит.
Маша надела пальто и захлопнула дверь, не удосужившись дослушать маминых проклятий.

Антон разглядывал ее по дороге в гимназию, будто видел впервые. Лера отсыпалась после смены, потому они ехали вдвоем. Из колонок лился андеграунд, и Маша подпевала, чувствуя себя собой – в новом облике, но с прежней душой. Когда остановились у ворот, они взялись за руки. Солнце ярко светило в окно, а на улице бурлила жизнь. Осень красовалась золотая и теплая, дети визжали от восторга, родители ругались, но улыбались. Даже птицы, казалось, тоже радовались внезапному теплу. Под лучами солнца ее бело-синяя гимназия смотрелась престижно, будто из модного сериала.
– Папа купил, – ответила она на вопросительный взгляд Антона.
– Зачем в школу так вырядилась?
Его взгляд буквально прожигал ее насквозь. Маша отпустила его руку и всмотрелась в карие глаза.
– А что не так?
– Юбка не коротковата? А под рубашку такую хоть лифчик надела?
Он хмурился и ни капли не шутил.
– Что? – Маша фыркнула от удивления. – Ты кто такой, чтобы я перед тобой отчитывалась?
– Ты моя девушка. Я не хочу, чтобы другие хотели тебя.
– Антоша, голову полечи, ладно? Иначе мы расстанемся. Я ухожу.
Он вцепился в ее запястье; от его силы у Маши свело руку. Антон был сильным, крепким и вспыльчивым.
– Ты для козла этого тренера так вырядилась? – она широко распахнула глаза, и шок заглушил боль. – Или для мажора этого? Отвечай! Я видел, что ты добавила себе в друзья Игоря тренера. Покажи переписку.
Маша силой вырвала руку; кольцо Антона содрало ей кожу, и жар полыхнул до самого плеча.
– Мне больно, – понизила голос.
От испуга сама не поняла, как позволила проверить сообщения. Переписки с тренером действительно не было, но Антон открыл диалог с Данилом, и Маша вырвала телефон, ужасно испугавшись последствий. Она знала: если Антон узнает о связи с Данилом, он задушит ее прямо в машине. Лицо его исказилось от ярости, он кричал, и брызги слюны летели Маше в лицо:
– Есть что скрывать?
– Пошел ты! – наконец она взяла себя в руки и выскочила из машины, хлопнув дверью.
Родители с детьми обернулись на них, и это не позволило Антону броситься за ней. Она пронеслась мимо и облегченно выдохнула, оказавшись на территории гимназии. Впервые Антон ее так напугал, но она до конца и поверить в реальность происходящего не могла.

Поднимаясь по ступеням, она не переставала обдумывать случившееся. Наверное, не стоит врать Антону: она-то понимала, что причина его гнева кроется в ней самой. Да и на счет тренера он, видимо, все чувствует. Вина, подобно вирусу, встроилось в ее ДНК с молоком матери. Сначала – вина за собственное рождение, из-за которого мать с отцом так и не развелись. Потом – смерть сестры, в которой мама обвиняла именно ее, и со временем она сама в это поверила. Вина за то, что она невыносимая, и отцу постоянно приходиться краснеть за нее перед учителями. А теперь – и за Антона, в чьей агрессии, разумеется, тоже была виновата она. Дремавший внутри вирус пробуждался всякий раз, когда его призывали, подобно нечистой силе внутри ее ДНК.

Пройдя через арки на входе, Маша окончательно убедила себя в вине перед Антоном. А раз виновата, то и заслужила побоев; родители всегда воспитывали ее кнутом. За любую ее провинность мать хваталась за ремень, превращая Машу в послушную дочь и удобную куклу – той самой куклой она и оставалась, пока не иссякли силы терпеть. Но и терпение – привычка, от которой ей до сих пор не удалось избавиться окончательно.

– На тебе лица нет, а выглядишь ты – просто роскошно, – Саша забросил ей руку на плечо и по-свойски поцеловал в висок.
Маша натянула рукав куртки на гематому и отшатнулась.
Он вопросительно уставился на нее.
– У меня парень есть, – нервно улыбнулась.
Но ее лучший друг видел насквозь эту улыбку.
– И что? А у меня девушка.
– Просто он очень ревнивый, – стала она оправдываться.
Саша скривился: она снова провалила защиту своего подсудимого.
– Тогда зачем тебе такой?
Маша пожала плечами и не ответила. Антон ведь защищал ее от отчима, только Сережа теперь казался куда безобиднее на его фоне.
– Он меня любит и позволяет быть слабой.
Саша усмехнулся, глядя на нее как на незнакомку:
– Или делает тебя слабой, внушая страх?
– Слушай, ты не лучший психолог, ясно? Ты встречаешься с бывшей девушкой своего же друга и позволяешь себе неуважительные шутки в ее адрес.
– Ты и сама в это не веришь, – этот концерт не производил на Сашу никакого впечатления. – Да, мне стыдно, что смеялся с тобой и позволял себе некрасивые шутки. Я думал, раз мы друзья, могу так подшучивать над своей девушкой; Данил ведь тоже говорил о ней гадости. Но я так больше не буду поступать с ней и никому не позволю. Неважно, какие поступки она совершала. Раз я с ней, значит, я это принял. Она ведь дорога мне.
Маша широко раскрыла глаза:
– Я знала, что она тебе нравилась еще в начальной школе, но чтобы настолько….
– Мы все обсудили с ней. Данил – мой лучший друг, но он не лучший из парней. Все его слова об Оксане – чушь собачья.
– Как трогательно, теперь я верю в любовь, – язвительно бросила Маша.
– Ты напряжена, как оголенный провод. Выдохни, здесь нет твоего агрессора. Данил рассказал про того скинхеда и, похоже, оказался прав, описывая его как маргинала с уголовными замашками.
– Отстань от меня, – прозвучало неожиданно даже для нее самой, но Маша не понимала, что с ней происходит.
Она резко шарахнулась от него и в одиночестве спустилась в раздевалку.

Одноклассники с любопытством разглядывали ее новый образ. Данил оттолкнул Мишу, тот свалился на пол, и похлопал по освободившемуся месту. Маша села рядом и проигнорировала его комплимент.
Яна повернулась к ней и ухмыльнулась:
– Нашего гадкого утенка папа-прокурор вытащил из болота и вымыл. Тебе идет, что удивительно.
– А тебе идет не открывать рот, – равнодушно заметила Маша.
– Ой, не будь букой. Или у тебя не папа, а папик появился?
Яна сияла от удовольствия, будто эти изменения касались лично ее.
– А что? Тоже хочешь?
Данил прыснул смехом, завалившись на спинку стула.
Маша отвечала грубо, глядя ей прямо в глаза.
– Окся! – Яна карикатурно жевала жвачку. – Видела, какая наша мымра причесанная сегодня?
– Пикнешь еще раз – пересчитаешь зубами все ступени в гимназии, – ядовито улыбнулась Маша.
Яна прикусила язык и обиженно отвернулась: она-то знала, что Маша не бросает слов на ветер.
Оксана, находившаяся в объятиях Саши, смотрела на Машу и закатывала глаза после каждой реплики Яны.
Маша усмехнулась.
– И давно вы подругами стали? – подловил ее Данил.
– А кто лучше целуется: я, Оксана или Яна? Или, может, Лена? – перевела тему.
Данил просиял, словно звезда на красной дорожке:
– Ты, конечно.
– Ага, сейчас только лапшу с ушей сниму, – посмотрела Данилу в глаза. – Больше не пиши мне. Понял? Иначе Антон тебя прибьет. И меня тоже.
– Трясусь от страха перед твоим скинхедом.
– А стоило бы.
– Маха, тебе бы с головой подружиться, а то у тебя явный сдвиг по фазе, – она нахмурилась. – Здесь все на цыпочках вокруг прокурорской дочки ходят, а она трясется, как чихуахуа, из-за какого-то бритоголового.

Разговор прервался с появлением классной руководительницы. Маша не успела ничего ответить – да и придумала, что ответить. Ведь он был прав, а она уперто не хотела верить, что снова ошиблась. И что опять останется одна в том жутком месте под названием «дом».

В столовой пахло гороховым супом и свежей выпечкой. Маша любила эту своеобразную симфонию ароматов: она напоминал о бабушке и о временах, когда все было хорошо. Она встала в очередь, решив взять гороховый суп и булочку с сахаром. Взяла с подноса компот и поставила на свой синий поднос. Глазами скользнула по блюдам, пробегая по названиям и ценам. К ее подносу примкнул другой, и знакомый аромат детства был перебит другим, чужим, будоражащим иные струны души. Маша вцепилась в край своего подноса, прикрыла глаза, и по телу пробежала дрожь, опалив кожу. Жар обжег щеки, и она украдкой взглянула на виновника своего смятения. Игорь Андреевич не узнал Машу, попросил солянку со сметаной и что-то на второе. Звуки растворились в ее сбившемся дыхании, а кожу жгла мучительная истома. Маша хотела перестать быть бессильной, но будто не принадлежала себе. Язык свело, и ей пришлось заставить себя ровно дышать, чтобы поздороваться первой и не вызвать подозрений.
– Здравствуйте. Любите солянку?
Маша сияла, словно на празднике. Хотела прекратить, но губы не слушались, дыхание сбивалось, как на американских горках. Игорь Андреевич посмотрел на нее, спустя пару взмахов своих длинных ресниц узнал и широко улыбнулся.
– Я не узнал тебя. Привет, Маша, – взгляд его скользнул по ее силуэту и вернулся к глазам. – Выглядишь прекрасно.

Легка улыбка тронула его уста, и Машу снова обдало жаром. Она ощутила, как вспыхнуло лицо, смущенно отвернулась и поспешно попросила суп. Осторожно поставила тарелку на поднос. Волосы ее свисали, закрывая лицо от пристального взгляд, который она чувствовала так остро, будто они любят друг друга на заднем ряду кинотеатра. Эта мысль родилась сама собой, настойчиво пронеслась в сознании так громко, что Маша обернулась проверить, не он ли это сказал. Но тренер молча разглядывал ее, как лягушку под микроскопом, и его взгляд щекотал кожу. Маша растерянно заулыбалась, как дурочка, не в силах прекратить. Он улыбнулся в ответ и спросил, будет ли Маша хлеб. Она кивнула, хотя хлеб не ела. Его тонкие пальцы опустили два кусочка на салфетку около ее тарелки. Маша чувствовала себя глупой, но не могла взять себя в руки. Оплатила свой заказ и пошла, не разбирая дороги.
– Маха, садись к нам! – окликнул Саша.

Она остановилась и оглянулась. Игорь Андреевич шел сзади, оглядываясь в поисках свободного стола. Маша внутренне молилась, чтобы за столом друзей не оказалось свободного места. Данил устроился рядом с Сашей и со смехом стал что-то оживленно шептать ему на ухо. Ура! Маша внутренне обрадовалась, но на лице изобразила расстройство.
Тренер обратил на нее внимание и кивнул в сторону стола:
– Присаживайся сюда.

Маша чувствовала себя то ли гениальной актрисой, то ли полной дурой, но продолжала повиноваться упрямому зову сердца. Села с Игорем Андреевичем за стол. Мимо проходила с подносом Оксана; тренер окликнул ее и предложил сесть.
Та скользнула взглядом по нему и Маше; в ее глазах что-то блеснуло:
– Ой, нет, спасибо. Лучше кое-кого выгоню, – прозрачно намекнула на Данила.
Прошла мимо и бросила на Машу странный взгляд.
Та нахмурилась, но постаралась не заострять на этом внимания. «Дрянь! Наверняка все поняла и при случае ткнет в это носом, как котенка в лужу». Но сейчас Маше было важнее другое.
– Приятно видеть, что не пришлось приглашать твоего папу на беседу из-за вашего конфликта с Оксаной, – начал тренер, размешивая сметану в солянке. – Хорошо, что вы наладили контакт.
– С Оксаной? – недоуменно переспросила Маша.
– И с папой.
Она прожевала кусок, не понимая, откуда он это взял.
– Почему вы так решили? Насчет папы.
– По одежде, – мягко улыбнулся Игорь Андреевич. – Очень красиво. Тебе идет.
– Да, в классе сказали, что я теперь хоть похожа на прокурорскую дочку, – засмеялась. – А вот мой парень не одобрил, сказал, что это слишком вызывающе для школы.
Маша готовы была прикусить себе язык, но речь вырвалась сама. То ли хотела вызвать ревность, то ли пожаловать тому, кто ее еще никогда не осуждал.
– Это не мое дело, – он говорил мягко, но не как с ребенком, а как с равной, и Машу это подкупало. – Мы в этой жизни все выбираем сами. С кем быть и во что одеваться.
– Вы всегда находите правильные слова, – восхищенно прошептала Маша.
– Я в твои годы был таким, как вот он, – указал вилкой на Данила, заглядывающего Яне в декольте. – Но потом вырос и решил быть другим. То есть выбрал, каким быть. Я ведь ваш тренер, вы на меня равняетесь. Не хотелось бы подавать дурной пример.

Она завороженно смотрела на него, не в силах отвести взгляда. Тренер же вел себя спокойно; он обернулся к Миле и предложил ей сесть с ними.
– Собрание? Планируете захватить власть в гимназии? – захихикала Мила, устраиваясь рядом с Машей.
– А где Настя? – спросил Игорь Андреевич.
– У нее ангина…
Они заговорили об осенних болезнях, а Маша замолчала. Расстроилась и ничего могла с собой поделать. Внимание тренера вновь рассеялось. Она, как голодная, собирала его по крупицам – и все равно не могла насытиться. От бессилия настроение окончательно испортилось. Маша не доела булочку, встала и молча вышла из-за стола вместе с подносом.

А после бурно поспорила с учительницей физики – потому что в этой науке Маша кое-что понимала. Получила двойку за поведение, но зато выиграла в споре. Одноклассники посмеялись над ситуацией, а Маша снова надела привычную маску местного тамады. Не желая чувствовать, как жжёт юное сердце от неразделенных чувств, она жгла языком окружающих. На перемене поругалась с Яной и чуть не подралась с ней. Постоянно ловила на себе пристальные взгляды Оксаны и старалась держаться от нее подальше. Усевшись на заднюю парту, играла с пацанами в карты, всех обыграла и даже позволила Данилу себя обнять. Он крепко прижался сзади, и она ощутила, как сильно тот соскучился по ней. Желание к нему легко защекотало нутро, но Маша собрала волю в кулак и аккуратно отодвинула его. С Сашей на английском они сразу выбрали друг друга в пару и зачитали рэп-текст на английском, под округлившиеся глаза англичанки – текст был откровенно пошлым. Но получили четыре, ведь говорили уже очень хорошо: когда-то вместе ходили к репетитору. На следующей перемене завалилась с Милой в столовую, где они съели по салату, сфотографировались на фоне гимназического плаката. Мила рассказала, как глупо рассталась с парнем по переписке. Маша смеялась, по секрету поделившись, что у них с Данилом и вправду все было. Мила не удивилась: «У него со всеми было». Спросила про Антона, но Маша промолчала.
– У нас все хорошо, – говорила она всегда и всем.

В раздевалке Яна торжествующе сообщила, что тренер добавил ее в друзья и даже ответил на ее сообщения. Показывала всем переписку, как мамочка – фотографию своего ребенка. Там она спрашивала про хорошие бассейны в городе. Игорь Андреевич посоветовал тот, в который ходил сам. Яна с уверенностью заявила о двойном смысле написанного:
– Он точно меня хочет, девки, – горделиво заявила, укладывая волосы в шапочку.

Маше было не до ехидности; она чувствовала себя преданной. Будто факт того, что тренер добавил ее в друзья сам, значил что-то особенное, принадлежащий только ей одной. Теперь это принадлежало еще и Яне.
– Даже если это и так, не рассчитывай. Он такой правильный, вряд ли тебе повезет, – вставила Оксана.
– Почему это? – Маша встряла в разговор, насмешливо приподняв. – В столовой он сказал, что в молодости был как Даня. Так что, попробуй. Должно же тебе повезти в конце концов.
Оксана прищурилась, продолжая разглядывать Машу, словно в лаборатории.
– Чего уставилась? – не выдержала Маша.
– Старая добрая колючка вернулась, – прокомментировала этот ее выпад Лена.
– Да так, – усмехнулась Оксана, потеряв интерес к беседе.
– Не стесняйся, расскажи. Мы удовольствием поучаствуем в твоих влажных фантазиях, – не унималась Маша.
Все наблюдали за ней, хихикая, – такую ее одновременно боялись и обожали. Яна подошла вплотную, выпячивая грудь.
– Мне-то повезет, а вот тебе вряд ли, с твоей-то генетикой.
– Тебе не повезло уже тем, что ты родилась с 43 хромосомой.
– И что? Это плохо? – не поняла Яна.
В раздевалке вспыхнул девчачий смех.
– Для тебя – нет, – рассмеявшись, Маша наконец почувствовала облегчение; сердце отпустило.
– И что? – Яна в растерянности смотрела на всех.
Оксана пожала плечами и согнулась от смеха.
– Пошли вы все, овцы!
Яна уверенно зашагала к выходу из раздевалки.
– Только Андреевичу не рассказывай, а то уменьшишь свои шансы! – вслед ей крикнула Маша.
Девочки окончательно разошлись, заливаясь смехом.

Запястье Маши в воде саднило и горело от хлорки, но тренер требовал правильной техники гребка, и она продолжала тренироваться, превозмогая боль. Стискивала зубы и плыла. Игорь Андреевич и Данил поссорились уже в который раз; Данил взбесился, послал тренера куда подальше и выбежал из зала, на прощание кинув, что тому скоро идти работать на завод к его отцу. Эти спектакли уже никого не трогали. После Данила тренер придрался к Саше и заставил того плавать на спине. Саша сорвал с головы шапочку, и с его светлых волос закапала вода.
– Я тебе тоже платок куплю, чтобы сопли подтирать, – сухо парировал Игорь Андреевич, не давая никому спуску.
Саша вздохнул и продолжил тренироваться. Не доставалось от тренера разве что Оксане. Она послушно выполняла все указания и не жаловалась, вела себя сдержанно, и у Маши окончательно сложилось впечатление, что у этих двоих особые, доверительные отношения. Эта мысль долго жгла в груди, наравне с болью в запястье. К концу тренировки переругались все, но Игорю Андреевичу удалось невозможное – научить класс правильной технике.

– Маша, пожалуйста, останься.
Она насторожилась и взглянула на тренера, который еще секунду назад кричал на всех, а ее позвал почти шепотом. Тем самым, каким говорил с ней за пределами тренировок.
Ребята скрылись в дверях раздевалок.
– Откуда это у тебя? – спросил он, глядя на ее руку.
Она пожала плечами.
– Упала вчера, – решила, что лучшая защита – нападение. – Напилась в клубе и не справилась с собой.
Он не поверил, взял ее руку в свою теплую ладонь, и по коже Маши пробежали мурашки. Пальцем он провел по ссадине поверх свежей гематомы. Маше стало больно, но сердце выскакивало из груди, словно на кроссе, и она лишь судорожно ловила ртом воздух. Когда опустил ее руку, в зале похолодало. Маша обняла себя за плечи, переживая очередное расставание с тем, кто даже не догадывался о ее чувствах. Она и сама бы предпочла не знать о них – навязчивых, острых и болезненных, когда от его улыбки прожигает теплом, а от отдаления – режет холодом. Игорь Андреевич посмотрел в глаза так пристально, будто все прекрасно понимал и мог помочь со всем разобраться. С вечно пьяной мамой, с неадекватным Антоном, с далеким папой и с сестрой, которая ушла и не оставила ничего, кроме исчезающих с годами воспоминаний.
– Больше так не пей, – он говорил строго, но по-доброму. – А если я увижу новые царапины, то приглашу сюда твоего папу, чтобы он разобрался с этим асфальтом, о который ты так сильно ударяешься.
Он все понял. Понял про Антона.
– Вы разочарованы мной? – вырвалось против воли.
– А что ты сделала? – не понял он.
– Я всегда это делаю, – Маша пожала плечами, в самом деле не понимая, почему не понимает он. – Всех разочаровываю. Извините, я сегодня разговорилась, забейте, – почувствовала, как горит от стыда за собственную откровенность.
Она повернулась, чтобы убежать отсюда.
– У тебя не получится меня разочаровать, Маша, даже если ты продолжишь врать про клубы и асфальт, – она уставилась на него в недоумении.– Совет от человека, которому на тебя не все равно: ты достойна большего, чем врать о ссадинах и думать, что можешь кого-то разочаровать из-за одежды или другой ерунды.
– А что не ерунда?
– Твои желания, – уверенно ответил он.
Она смотрела в его лазурные глаза, желая, то ли растворится в них, то ли бежать без оглядки – подальше ото всех, и от него в первую очередь. Улыбнулась, благодарно кивнув, и направилась в раздевалку, изо всех сил подавляя желание остаться.
– Маша, – окликнул ее, – спроси у Яны, я ей скинул название бассейна. Ты тоже туда походи в свободное время, улучшишь технику и подумаешь о том, что тебе действительно подходит.
Она снова кивнула, но он окликнул ее вновь:
– Приходи по четвергам в семь, – Маша вопросительно посмотрела него. – В это время людей меньше. Я, возможно, смогу тебя потренировать.
Она погасила радостную улыбку и, сдержав порыв, ушла.