Глава 5.

В пурпурных ветвях рассвета Лера смеялась, вытянув ноги вперед. Они сидели с Машей на крыше и смотрели в одну сторону. Тот взгляд, устремленный вдаль, Маша помнила очень хорошо. Смеясь, наблюдая за миром словно сквозь стекло, Лера посмотрела на нее через плечо. Светлые ресницы трепетали на легком ветру, а улыбка, способная заменить центральное отопление, затмила собой солнечный свет.

Маша открыла глаза в полумраке незнакомой комнаты. Воздух в ней пах чем-то абсолютно незнакомым. Она уставилась в потолок, вспомнила сон, вспомнила вчерашний вечер и умирающую Леру у себя на руках. Осознание обожгло грудь; взгляд померк сквозь пелену вновь нахлынувших слез. Удар в виски, звон в ушах, тихое рыдание в подушку, пропитавшуюся запахом ее мечты. Маша прикусила губу, сглатывая слезы, и медленно повернула голову. Игорь безмятежно сопел, а робкий свет, пробивавшийся через задернутую тюль, играл на его щетине. Он прижимался к ней, дыша жаром в плечо. Сбывшаяся мечта посреди худшего кошмара. Маша хотела коснуться его губ пальцами, но внутри нее Лера умирала снова – вместе с розовым светом любви. Она поднялась, бережно сняв его руку. Оглядела квартиру и вошла в ванну. Толстовка задеревенела от запекшейся крови, и Маша натянула ее на себя, настойчиво цепляя остатки жизни подруги. Закрыла дверь тихо, под пристальный взгляд незнакомой собаки, и уселась на ступень. Смотрела на дрожащий свет одинокой лампы в белесой, вычищенной до стерильности прихожей, не чувствуя ничего. Маша не верила в ее смерть, а когда пыталась себя убедить, сердце замирало от горя. На минуту ей почудилось, что чувства навсегда умерли в ней, – будто ноющий нерв наконец отмер и перестал болеть.

Она пропустила школу два дня подряд и заглушила телефон, когда Игорь и другие звонили ей каждый час. От голода тошнило и кружилась голова, но Маша притупила все ощущения и уже ничего не чувствовала. Разглядывала, как топорщатся в стороны ветки елей в заснеженном лесу, дышала хвойным ароматом сквозь непрерывный внутренний плач и изредка ловила на себе взгляд уничтоженного горем Антона. Он бросал горсть земли на деревянный гроб и снова смотрел на Машу. Слезы исказили его взгляд; теперь она не узнавала ни его, ни себя. Глотая обжигающую водку из пластикового стакана, она обводила взглядом толпу и смотрела на Данила. Тот тоже больше не походил на себя прежнего: почерневшие от горя глаза, уставшее лицо, растрепанные волосы и рассеянный взгляд.
Она осушила очередной стакан, спустилась к нему и протянула раскрытую ладонь, внутри которой жег кожу компас.
– Почему? – тихо спросил Данил дрожащим голосом.
Он смотрел на нее, не понимая, за что Маша все еще добра к нему.
А Маша видела уже смерть и знала, как невыносимо саднит в груди, когда сталкиваешься с ней впервые.
– Ты прав, она любила тебя, – прошептала.
Отвернулась, едва его холодные пальцы коснулись ее ладони и забрали кулон. Поднимаясь обратно к родне Леры, она заметила, как он прижимает компас к груди и плачет, как в пятом классе, когда отец ударил его при всех в классе за проступок, которого он не совершал.

Когда Машу затрясло в автобусе, она обнаружила себя снова наедине с тошнотой и полным бессилием, будто щупальца проникли между ребер и схватили в заложники все ее чувства. Смотрела на влажные глаза Антона и не плакала. Не могла, не умела, разучилась и, казалось, никогда больше не научится. Когда сломленная горем мама Леры протянула ей стопку, Маша пропустила через горло едкую жидкость. Спирт проник в кровь и переписал ДНК, как когда-то у ее матери. Маша хотела стать спортсменкой, чтобы избежать своей судьбы? Теперь это не имело значения. Она легла Антону на колени, качаясь в такт движению автобуса, и смотрела на мелькающие макушки деревьев в запотевшем окне. Слезы текли по ее лицу, но она не чувствовала их, обнимая себя за плечи и думая о том, что же будет дальше. Что дальше? Кто еще умрет в ее жизни? Все? От удушья ее передернуло, и Антон крепко прижал ее к себе, шепча в такт качке бесконечные извинения. Она взглянула в его потухшие глаза и впервые видела настоящего Антона – того, кого бил отец и не защищала мать, кого любила только Лера, потому что сама Маша никогда по-настоящему его не любила. Она лишь моргнула, прощая его, а будто бы испытывая к нему лишь полное и бесповоротное разочарование.
– Она умерла по моей вине, – дрожал шепот Антона. – Если бы я не был таким, у меня бы не забрали мою сестренку.
– И по моей. У нас случился коррекционный рост, – безразлично заметила Маша, чувствуя, как его пальцы вязнут в ее волосах. – Ты либо восстановишься после повреждений, либо сломаешься окончательно.
– А ты?
– А я уже сломалась, – улыбнулась и наконец ощутила, как горит все лицо от слез. – Я слабая. И это мое наказание, а не твое. Лера была единственной, кто меня любил, и я ее любила. А теперь ее нет, и любви тоже нет. Спорт, достижения, деньги… Я ведь всем этим замещала любовь. Но, увы, внутри все равно пусто, – она сжала пальцами ткань на груди. – Здесь до сих пор пусто.
– Я не думал, что он покажет фотографии всем, – не унимался его охрипший голос, звучавший, как одна долгая молитва. – Это моя вина.
– Это и его наказание. Мы все ее не заслужили.
– Ты лучше нас, – его теплая ладонь стерла ее слезы, и щеки перестало жечь.
– Я притворяюсь, – горько усмехнулась Маша. – Даже сейчас говорю только о себе. А никого уже, кроме меня, уже и нет.

Оставила Антона и ушла, уехала в свою квартиру и не ответила на очередной звонок отца. Тот написал лишь, что это – не конец, ведь для него и смерть собственной дочери не стала концом. А у Маши мир померк, разрушился и превратился в пыль под ее уставшими ногами.

Пролежав весь вечер в постели, она не отводила взгляда от единственной точки в стене, где, видимо, когда-то висела картина. Хотела бы швырять вещи и рушить все вокруг, почувствовав наконец свою очередную потерю, но внутри зияла тишина посреди пустоши. Впервые обнаженные провода ее нервов сгнили, и Маша не чувствовала ничего, кроме бесконечного времени, неумолимо приближающегося к ее кончине. И не хотела она ничьей поддержки – ни маминых объятий, на папиного внимания – ничего. Только пролежать на этом месте до конца и больше никого не потерять. Громкий звонок вырвал ее из оцепенения спустя долгие минуты. Нехотя слезла с постели и, не глядя в глазок, распахнула дверь.

Игорь стоял на пороге, взволнованный. Взглядом пробежал по ее лицу, с тревогой заглянул в глаза и спросил, почему не брала трубку. Маша лишь плечами повела. Посмотрела в его уставшее лицо и обнаружила, как лед в его глазах растаял; они сияли изнутри лазурным блеском. В его сердце свет никто не выключил.
– Я в порядке, мне нужно просто поспать, – улыбнулась Маша с такой тяжестью, будто для этого пришлось поднять тонну.
– Ты меня напугала, я боялся, что…

«Что умерла, как твоя сестра», – хотел кричать Игорь и бить кулаками стену между ними, но Маша казалось тряпичной куклой, испачканной в грязи. В груди тлели миллиарды искр, и те жгли еще сильней от ее потухшего взгляда. Будто его Маша не погибла, но умерла.

– Что лягу на рельсы? – мрак шевельнулся в его взгляде. – Не волнуйся, твоя ученица ничего не сделает с собой, я слишком слабовольна для подобного.
– Сила не в том, чтобы сдаться, сила в том, чтобы бороться, Маша, – робко коснулся ее щеки костяшками пальцев. – И ты волнуешь меня не как ученица.
Маша почувствовала дрожь в сердце и впервые за эти дни обнаружила в себе какие-то чувства, но в квартиру Игоря не пустила. Пока равнодушие обезболивало, она не хотела приходить в себя.
– Мне не нужна твоя жалость, я уже говорила. Как и твоя дружба.
– Я пришел проведать тебя…
– Зачем? – она толкнула его в грудь. – Зачем, Игорь? Ты чувствуешь вину за что-то? Мы все – стервятники, не только они, но и я. Оставь это. Переделать нас – гиблое дело, нам не быть людьми. Мы с Данилом и Антоном убили лучшее, что в нас было. Никто из нас не заслуживает ни жалости, ни спасения.
– Не чувство вины привело меня к твоему порогу, – он упрямо шагнул в квартиру, и Маша не решилась вытолкать его. – Я пришел к тебе.
– Я не ждала тебя, – замотала головой.
Она не поняла, почему не может устоять и почему предательское сердце так падко на его взгляд. Игорь протянул к ней руку, робко, будто она могла обжечь, коснулся плеча и слегка притянул к себе. Она позволила обнять себя, крепко прижавшись, впустив его аромат внутрь себя и обнаружив, как тепло разливается по всему телу от этой близости. Игорь гладил ее по коротким волосам и шептал сожаления, шептал о том, что во взрослой жизни есть место несправедливости, но за самой черной ночью всегда ждет рассвет. Маша усмехнулась, вновь не чувствуя слез, что текли по ее щекам.
– Забавно, ты это вычитал где-то? Моя ночь не заканчивается вот уже семь лет. Я думала, что найду себе цель, и она закончится, но ничего не заканчивается.

У Игоря навернулись слезы при воспоминаниях о той ночи, когда заплаканная Аврора смотрела на него через запотевшее стекло такси. Он и сейчас видел ее пьяные красные глаза в обрамлении мокрых розовых волос. Как дождь хлестал по стеклу между ними, и как пьяные спортсмены на фоне надвигающейся трагедии смеялись у входа в ту самую баню.

– Спорт не всегда лечит, чаще – ломает. Но он и не самоцель. Спорт учит усердию, силе, выносливости, дисциплине, в конце концов, командному взаимодействию. Что, по-твоему, в этом мире не ломает?
– Любовь? – Маша рассмеялась, прижимая подбородок к его плечу. – Она тоже ломает и очень редко лечит. Семья? То же самое.
Игорь хотел бы перечислить все нюансы в ней, от которых полыхает каждый миллиметр его организма. Что, не случись того с Авророй, он все равно нашел бы ее и полюбил, потому что ничто не приносило столько силы, сколько один ее взгляд, хоть и потухший сейчас. Оторвался от Маши и заглянул в ее острый взгляд – даже потухший. Если бы она только знала, как сильно он ее любит, никогда бы не позволила себе сдаться, утянув его за собой. Если бы смотрела чаще, заметила бы, что тренируя их команду, он смотрит лишь на нее. Если бы верила в себя, с первого взгляда поняла бы, что он искал среди сотен других ее одну.

– Оставь меня в покое, тренер.
Маша отстранилась, безжалостно смотря на него.
– Я до тебя и не любил вовсе, – смело прошептал он.
Не сдался, потянулся к ее губам и поцеловал. Ладони обвили ее исхудавшие плечи, и Маша полностью отдалась этому танцу, ощущая тепло, поднимавшееся из живота ко всем органам. От поцелуев сверкало в закрытых глазах и звенело в ушах.

Они перенеслись на ее холодную постель, сорвали одежду, потонули друг в друге, а после воспламенились. Маша ощутила, как вспыхнуло в груди, как пелена из слез застлала глаза. Она плакала о подруге и смеялась из-за него. Касаясь изгибов его тела, она чувствовала зуд под кожей, и Игорь поцелуями унимал эту истому. Впервые у Маши это случилось по любви – такой натянутой в груди, что вырывалось наружу хрупкими звуками из ее полуоткрытых губ. Голова тяжелела от жара, полыхавшего по всему телу, а она смотрела в его лазурные глаза под лунной дорожкой наконец-то закончившейся ночи – и постепенно наполнялась жизнью.