Глава 7.

Минуты за партой мучили Машу – знания не укладывались в голове, и в стенах гимназии она искала только его взгляд. Встречая его в столовой, крепко держась под руку с Оксаной, она робко опускала глаза и сияла улыбкой, от чего Игорь вспыхивал всем лицом и также неловко прятал свои чувства. Она боялась, что все станет известно – тогда ее выгонят из гимназии, а то и из спорта. И Игоря тоже. А если узнает отец, то ему не поздоровится.
– Советую держать себя в руках, – заметила происходящее Оксана и по-дружески предупредила.
Маша от этого лишь вспыхнула, покраснев:
– Не неси чушь.
Оксана улыбнулась:
– Отрицай до последнего, но не ври мне. Я тебе давно не чужой человек. И подставлять никого из вас не собираюсь. Вы мне как родные.
Маша закатила глаза, но в глубине души испытала сжимающее грудь тепло. Она потеряла близкую подругу, но с ней оставалась Оксана – неожиданно верная, безумно смешная и честная до мозга костей. Если бы не страх за Игоря, Маша призналась бы ей еще в начале, но продолжала носить маску, оберегая любимого. Она наблюдала за Оксаной на переменах, громко смеялась с ней над Яной и Леной, и с каждым днем все острее чувствовала потребность открыться, стать еще ближе. Чем дольше длились ее отношения с тренером, тем тяжелее становилась эта ноша лжи между ними. Даже с Сашей стало тяжело говорить – он смотрел в глаза честно, а она лгала, потому что все почувствовали перемену в команде. Но причиной было не поведение Маши, а тренера. Он больше не кричал и не хмурился; сквозь требовательность пробивалась мягкая улыбка.

Они не замечали источника его света, хотя Маша и часто выдавала их отношения: громче смеялась на тренировках, вертелась рядом с Игорем Андреевичем под его наигранное безразличие. Саша как-то заметил это и спросил Оксану. Та подтвердила, взяв с него клятву о молчании, – ведь теперь она была единственной подругой Маши.
– Ты выдумываешь! – вырвалось у Саши.
А после пристальнее присмотрелся к ним на тренировке. Маша тогда плохо себя почувствовала, Игорь приложил ладонь к ее лбу – и в этом незначительном жесте стало очевидно все. Как они в унисон посмотрели друг на друга, как смутилась всегда колючая Маша, а тренер проводил ее взглядом так, будто она – глоток чистой воды в пустыне. Саша ничего не сказал, даже Оксане, потому что на самом деле радовался за несчастную Машу и не знал, как относиться к чувствам взрослого тренера.

Но когда Яна заметила их взгляды у стартовой тумбы, когда Игорь осторожно вложил Маше в руку бутылку с водой, она напряглась. Хотела спросить обо всем в раздевалке, но испугалась нежеланной правды и поняла: если это реально, она бесцеремонно раздавит их обоих. Ведь Маша когда-то разбила ее сердце.

После физики Маша спряталась в туалете, делая вид, что красит губы блеском, хотя никогда этого не делала. Через окно наблюдала, как одноклассники в общей толпе гимназистов уходят через ворота и исчезают за домами. Она спустилась вниз и проверила женскую раздевалку в бассейне – на шестом уроке здесь было пусто. Сняла туфли, взяла в руки балетки и крадучись направилась к тренерскому кабинету.

Игорь вздрогнул и обернулся, стоя у шкафа папкой в руках.
– Не бойся, свои, – усмехнулась Маша.
В перламутровом свете она показалась ему нереальной, словно порождение его фантазии. Игорь закрыл шкаф и потянулся к ней, таяв от мысли, что она – его. Их губы вновь встретились, сердца забились в унисон, поглощая все окружающие звуки. Она жила и дышала полной грудью в его объятиях, окутанная его светом и теплом. Стук в дверь резко оборвал их сбивчивое дыхание. Они замерли, и Маша испуганно взглянула на своего тренера. Он прижал палец к губам и, словно фарфоровую куклу, бережно переместил ее за дверь. Маша крепче прижала к груди балетки, затаив дыхание.

Знакомый голос прозвучал неожиданно вежливо, и она прильнула к щели. Не сразу узнала его из-за потухших глаз и черной шапки, скрывшей когда ухоженные волосы. Данил будто почувствовал ее присутствие и уставился в щель. От пронизывающе боли в его взгляде сердце Маши кувыркнулось и замерло; вновь вперед ней возникли пустые глаза Леры. Тело оцепенело, но Данил отвел взгляд, делая вид, что не заметил ее.

Игорь вышел к нему, прикрыв за собой дверь. Она сползла по стене на пол, сжимая балетки, с дрожащими губами слизывая соленые слезы. «Лера же умерла – как я могу быть так счастлива эти дни?» Нет, она точно не смирилась, будто случившееся – не более чем страшный сон. Будто Лера ушла вместе с Авророй и обязательно вернется. Когда? Срока не было, но встреча их была предрешена. Маша чувствовала это, знала или просто надеялась. Тошнота подкатила к горлу, смыв горечь с языка; она сглотнула и на дрожащих ногах поднялась. Вдруг ей стало абсолютно неважно, видел ли ее Данил и что подумал. Ее собственная боль и право быть здесь перевесили страх быть уличенной. Она надела балетки и уверенно вышла из кабинета.

Игорь вопросительно уставился на нее, скрестив руки. Данил, сидевший у его ног на скамье, был менее впечатлен. Вид побитой собаки, помятая одежда на исхудавшем теле и взгляд, полный вины, отчаяния и неисчерпаемой тоски, замедлили ее шаг. Маша не спешила, будто впервые встречаясь с близким и одновременно чужим – свидетелем ее боли и братом по трагедии. Колени подкосились, она рухнула на скамью рядом с ним, глядя в его глаза, что когда-то сиявшие голубизной. Заметила морщинки в уголках и удивилась, как он повзрослел за эти недели.
– Давно не видела тебя.
– Тебе удалось пережить это. Завидую, – произнес он с горькой усмешкой, хотя голос дрожал.
– Мне не впервые терять, – прошептала Маша.
– А у меня все случилось впервые. И любовь, и смерть, – попытался улыбнуться по-старому, но лишь еще больше сгорбился.
– Мне жаль. Прими соболезнования, – Игорь все еще был здесь, а Маша уже и забыла о нем. – Чем я могу помочь?
– Всем, – голос его дрогнул, и он облокотился на колени, пряча глаза. – Простите меня. Вы оба. Я – конченый человек, она мне это доказала, – Маша заметила слезы на его ресницах. – Я, честно, не знаю, что делать дальше. Алкоголь? Девки? Ничего не помогает. Видимо, я и вправду стервятник…
Маша взяла его за руку, сжала его ладонь, и он взглянул на нее.
– Это не так.
– Быть доброй у тебя получается лучше. Я не хочу больше быть тем, кто покупает чужие фото и смеется над ними. Прости, Маша, но это я рассказал Антону про нас. Уже неважно зачем, – Маша уже все ему простила. – Не хочу причинять боль и быть моральным уродом. Если это была ее цель, то у нее получилось преподнести мне урок, – он взглянул на Игоря. – Вы ведь понимаете меня?
Маша уловила проблеск испуга в его взгляде – она изучила Игоря наизусть, знала каждый оттенок эмоции и отзвук чувств, лучше любой школьной формулы.
– Понимаю, – признался он.

Аврора научила его не быть моральным уродом, как теперь научился несчастный Данил. Хоть его урок и оказался болезненней – он потерял не просто человека, а своего человека.
– О чем вы? – нахмурилась Маша, будто от нее скрывали что-то важное.
– Разреши мне вернуться в команду, Андреич, – Данил, не глядя на нее, перешел на «ты», как раньше. – Клянусь, не буду больше стервятником. Стану человеком. Она бы этого хотела. Если бы не я, Лера бы не села бы в машину, Антон не разозлился бы и не потерял управление...
От этих слов Машу сжало изнутри, а глаза заполнились слезами.
– Это я его подстрекала, – созналась она в страшной вине.
– Если бы я не купил те фото, если бы не сделал тогда этого….
– Антон сам предложил тебе их купить, да? Он сказал, – непонятно зачем, она оправдывала Данила.
– Неважно. Я же сделал из этого повод насмехаться над тобой, – он поднял глаза на Игоря. – Таков наш коррекционный рост, верно?
– Это всегда больно, я тебе уже говорил, – кивнул тот.
И Маша вновь почувствовала себя лишней.
– Поэтому прошу вернуться, – Данил отпустил руку Маши и встал перед ним. – Андреич, оказалось, никого ближе тебя и нашей команды у меня нет. Родителям, друзьям – всем нет дела до дыры в моем сердце. И сердце у меня, оказывается, есть, – горько усмехнулся. – А лучше бы не было. Несуществующий орган так не ноет.
Он поник, как нашкодивший ребенок. Маша смотрела на Игоря с надеждой на его великодушие, желая Данилу второго шанса. Пусть и его ночь наконец закончится. Внезапно Игорь притянул к себе непутевого мальчишку и крепко обнял, положив руку ему на шею. Данил зарыдал – как раненный, как маленький, как живой.
– Тише. Все наладится, – прошептал Игорь.
Маша уже рыдала навзрыд, зажимая рот рукой – потому что потеряла подругу, потому что Данил потерял любимую, потому что их обоих – несчастных, самовлюбленных мажоров – приласкал обычный школьный тренер без тени высокомерия. Она еще не знала, что уготовит им судьба, но в эту минуту чувствовала себя единым целым с двумя близкими людьми. Хотела прижаться к ним и разделить свое горе, но Данил так дрожал от собственной слабости, что она боялась спугнуть его хрупкие чувства. Игорь прижимал его, как родного сына, и любил сильнее, чем отец – начальник завода.

В ночи свет фар зябко скользнул по потолку, а Маша, запертая в кольце его рук, не могла надышаться. В мыслях скребла тайна, что связала Данила и Игоря, – будто первый что-то подозревал, а она пребывала в полном неведении. Повернулась к Игорю, смиренно спавшему в ее запутанных волосах. А что есть тайна? Истина, сокрытая пепельной вуалью? Но в любви не может быть лжи. Он клялся ей редко, но метко, и не мог обманывать – она не простила бы. Вспомнила Аврору, угасшую за пару месяцев после чемпионата. Видела ее при бледном свете рассвета – неузнаваемую, с горечью во взгляде и пеленой последнего издыхания. В тот день ее сбил поезд. На форумах ее в шутку называли Анной Карениной. Маша, повзрослев, прочла это и не поняла такого сравнения: сестра прямо написала, что виной всему – родители и их нелюбовь. Аврора узнала об изменах? Или просто от вечного холода между ними, к которому сама Маша привыкла с детства?
Тайна окутала комнату, разум, самое дыхание. Правда и ложь – разноцветные на восприятие и оба ядовитые на вкус. Маша не верила в иное. Ложь, пусть и сладкая, оставляет горечь; правда же почти всегда убивает наповал. Она помнила, как ошеломила ее новость, что родители не любят друг друга и «не у всех так». Об этом ей поведала Аврора. Хрупкий шар детства, где Маша жила годами, треснул, больно поранив душу. Тогда мама впервые призналась, что никогда не хотела ее рожать. А что, если из-за ее рождения умерла Аврора? Мать всегда винила в этом Машу, и они спорили, будто это и была правда, а не материнская ложь. Даже если ее появление на свет – звено в цепи, приведшей к гибели сестры, она хотела доказать миру, что заслужила право жить. И никогда не сомневалась: виноваты родители, а не она. Но теперь, в тепле любящего Игоря, вдруг почувствовала фальшь. Будто все еще пребывала в том хрупком шаре, который нужно разбить. Вспомнила Леру – и, дрожа, заплакала.

Игорь открыл глаза и притянул этот комок боли к себе. Маша молча рыдала в его ладонях. Он целовал ее в нос, лоб, губы, но ей не становилось теплее. Отпустил ее лицо, навис над обнаженным рельефом, над раскрытой насквозь перед ним душой, спустился к шрамам на бедрах и спросил о них вновь – чтобы отвлечь от другой трагедии.
А Маша плакала, роняя слова, отводя стыдливые глаза:
– Не знаю. Подростковый бунт.
– Не хочу, чтобы между нами были тайны, – качал он головой. – Скажи правду.
– Я наказывала себя за то, что живу, когда сестра умерла.
Игорь приблизился, вглядываясь, как в книгу с мелким шрифтом.
– Ты не при чем.
– А кто причем? Мама сказала: не роди она меня – ушла бы от отца, и Аврора не погибла бы.
– Она лжет.
– А ты? – он замер. – Откуда знаешь, что они лгут?

Стоило ему сказать правду сейчас – и все стало бы проще, но не факт, что лучше. Игорь испугался потерять ее – сильнее всего на свете. Вспоминал потухшие глаза Данила и не хотел увидеть то же в ее взгляде. Потерять ее значило лишиться шанса на счастье, цели, ведь пока юная Маша искала свое предназначение, он нашел его в служении ей. Одно ее слово – и он пал бы к ногам, выложив всю чистую и ужасающую правду. Но он боялся не разочарования (в чем сомневался), а погасить в ней свет этой правдой. Ведь то, что случилось с Авророй «до», было страшнее ее гибели, и родительская нелюбовь была тому прямой причиной. Их неверие в ее правду оказалось больнее самой «нелюбови». Эту тайну Игорь не желал открывать, ибо любил ее к этому дню так сильно, что боялся ранить лишним и навсегда погасить в ней свет.

А Маша чувствовала себя с ним иначе – будто жизнь в ней зародилась заново, отогревая каждый миллиметр, прозябший от материнского холода. В квартире, оплаченной отцом, не было ни крупицы его любви, и центральное отопление не грело так, как сердце Игоря. И терять это счастье она не хотела, даже если ради этого придется остаться в хрупком шаре наедине со сладкой, приторной ложью.
– Не надо, – прижала палец к его губам. – Ничего не говори. Я не хочу знать.
– Я люблю тебя, – прошептал завороженно и смиренно прильнул к ее лицу. – Люблю. Очень люблю.
– Если папа узнает – убьет тебя, – усмехнулась, пряча за напускным юмором слезы и бурлящую боль в жилах. – Я тебя тоже, – шепотом ответила.
– Меня убить сможешь только ты.
Игорь замер на ее теплых губах, провел ладонями по влажному от слез лицу и вновь укрыл в объятиях эту мятежную когда-то девчонку.