Глава 9.

С утра в гимназию она не поехала и не взяла трубку, когда позвонила классная руководительница. Та наверняка позвонит ее папе, но Маша решила, что папа и так в курсе случившегося. После беседы в участке, Антон отвез ее в больницу. Там тоже не оставил и пошел следом, как тень, не отставая ни на шаг.

Маша добежала до нужного этажа и уже хотела зайти к маме, но та лежала в бинтах и, кажется, спала. Она облокотилась на дверной косяк и через приоткрытую щель смотрела на нее. Улыбка дрожала на губах Маши; она радовалась, что мама жива. Вытирала слезы и улыбалась, пока доктор не разрешил ей войти. Она тихо села около кровати и взяла маму за руку. Погладила выступающие вены, поцеловала костяшки пальцев и крепко сжала их в своем кулаке. «Не отпущу больше и никому не дам в обиду». Мама открыла глаза и посмотрела на Машу ясным взглядом. На удивление, еще и трезвым. В палате пахло антисептиком, и тихо журчали капли в капельнице, заменяя в крови мамы алкоголь. Маша прижала ее ладонь к своей щеке и закрыла глаза:
– Люблю тебя, мам, очень, – знала, что она все слышит, хоть и молчит. – Прости, что оставила тебя с ним. Больше тебя никто не ударит, я клянусь.
Мама смотрела на Машу и почти не моргала. Губы были сухими, но она с усилием разжала их, шепотом спросив:
– Где Сережа?
– Надеюсь, в тюрьме.
Мама рывком вырвала руку.
– Заткнись, – прошипела она.
Маша нахмурилась и не поняла этой резкости. Глаза у матери блеснули; та сложила руки на животе и отвернулась к окну.
– Это он сделал, ты помнишь? – Маша встала над ней.
– Заслужила, значит.
– Что? – Маша усмехнулась от абсурдности услышанного, в ужасе не веря своим ушам. – Он чуть не убил тебя!
– А лучше бы убил, – мама посмотрела на нее. – Чем каждый день твою рожу наблюдать, пока твоя сестра в могиле холодной лежит.
Маша отшатнулась от постели.
– Тебе надо протрезветь, ты несешь чушь.
– Забери заявление из полиции, или я больше никогда не буду с тобой говорить.
– Ты в своем уме? – у Маши жар хлынул к лицу. – Он тебя чуть не убил!
– К черту тебя, сама заберу, как только участковый придет.
– Да пошла ты! С меня хватит, я больше не могу.
Маша отмахнулась от матери и зашагала из палаты под громкие оскорбления в свой адрес, включая утверждение, что все случилось из-за нее – «малолетней шалавы».

Она сидела на улице и не могла сообразить, что происходить и что со всем этим делать. Ночь в аду, в молитвах за маму, в надежде спасти ее, привели к полному опустошению и разочарованию. Невозможно спасти того, кто не хочет спасения.
– У вас с мамой токсичные и созависимые отношения, Маха, – сказала Лера.
Та болтала ногой в тени дерева.
Вечер сгущался, заливая город синими красками.
– Сколько уже времени?
Маша потеряла счет времени и не понимала, где вернуть. И как вернуть прежнюю мать.
– Пять с хвостиком.
– А какое число? – Маша засуетилась. – У Алисы день рождения.
– Сейчас поедем, – Лера спокойно встала перед взволнованной Машей. – Подруга, тут надо рвать, пока не поздно. Этот «зуб» уже гниет. Скоро и остальные испортятся.
– Ты о чем?
– Про твои отношения с мамой. Она уже плохо соображает. Мы переживаем за тебя. Тебе надо валить, иначе она тебя доведет до бутылки и, упаси Боже, до такого же Сережи.
– И что мне делать?
– Поговори с папой, пусть квартиру тебе снимет.
– Лера, ты ударилась головой? – нахмурилась Маша. – Мне ничего не надо от него.
– Да и пофиг, он обязан, он отец твой. Приди и требуй отдельного жилья. Я тебе клянусь, подруга, еще пару месяцев с ней – и ты съедешь с катушек.
– Знаешь, твое состояние ненамного лучше.

Маша как огня боялась мысли разорвать связь с мамой. Ведь кто тогда спасет ее, если не она? Да, устала спасать, но, словно одержимая, уже не могла остановиться. Эти мысли крутились в голове, пока она укладывала волосы и чистила одежду. Пока ехала с Антоном до ресторана. Она пыталась их отогнать, но их было так много, что Маша постепенно начала внимать им.
– Ты тоже согласен с Лерой?
Спросила и, как прежде, взяла его за руку. Антон, словно восторженный ребенок, обрадовался этому жесту и засиял, с улыбкой глядя в ее лицо.
– Солнце, я понимаю, но твоей маме уже невозможно помочь. Можешь привязать ее и запереть в подвале, а она все равно убежит к этому Сереже и бутылке.
Маша уставилась в потолок, не давая слезам испортить праздничный макияж. Розовые тени блестели поверх черной подводки. Светло-бежевое платье чуть прикрывало лодыжки. Антон притянул Машу к себе и поцеловал. Страстно, наполняя своими жаром каждую клеточку. У Маши сердце отдавалось во всем теле, особенно внизу живота. Она водила руками по его лицу и жадно целовала, заглушая истощённый рассудок мыслями о любви. Он всегда был рядом в самые темные моменты жизни и понимал так, как никто. Она впервые за сутки улыбнулась и даже почувствовала себя чуть лучше благодаря его поддержке. Хотела даже пойти к отцу вместе с ним, но папа терпеть не мог Антона и никогда бы не одобрил.

Однажды в июне, когда у них все только началось, Маша смотрела на Антона влюбленными глазами и сияла. Солнце играло в ее волосах; она открыла окно в машине, запуская теплый ветер, насыщенный ароматом свежей травы. Посмотрела на Антона и крепко сжала его руку с выступающими венами у себя на колене. На светофоре загорелся красный; они остановились перед переходом, за которым стояла толпа детей. Маша глянула в окно, рассматривая блестящий асфальт, подняла глаза к соседней машине и встретилась с изумленным взглядом отца. Он сидел за рулем и хмуро смотрел на нее, затем скользнул презрительным взглядом вниз, заметил руку Антона на ее колене и покраснел. Маша оттолкнула руку Антона, закрыла окно и уставилась на переход, ощутив тяжелый осадок от этой встречи. Презрение на лице отца было так ярко, что преследовало ее до самого дома. В тот вечер они с Антоном впервые поссорились из-за отца: тот позвонил Маше и высказал негодование увиденным. Он заявил, что если она продолжит общаться с подозрительными типами, то лишит ее карманных денег. Маша плакала, снова разочаровав отца, а потом его прекрасно поняла – когда Антон ударил ее во время ссоры и когда она обнаружила его переписку с другой. Но память ее обладала уникальным свойством – стирать плохое и оставлять лишь хорошее.

В ресторане царила атмосфера теплой дружеской встречи. Льняные шторы спускались до самого пола и прикрывали панорамные окна, за которыми шел пушистый снег. Маша сняла куртку и поправила платье. Дрожала и смущалась, переходя из холла в зал. Дети звонко смеялись у стола, а взрослые чокались и бурно обсуждали политику. Маша в этом ничего не понимала. Алиса заметила ее и просияла, спрыгнула со стула и кинулась в ее объятия. Визжала в ухо, как сильно тосковала. Маша улыбалась, окруженная теплом и ароматом детского шампуня, и смотрела в гордящиеся глаза отца. За руку его держала Мирослава и цинично осматривала Машу. Наверняка ей хотелось вновь прокомментировать ее татуировки, но не в этот раз – платье надежно скрыло все. Алиса целовала Машу в щеки и просила чмокнуть ее в ответ. Ее смех напомнил Маше Аврору. Та тоже была светловолосой, пока не перекрасилась в розовый, и так же заразительно смеялась. По улыбке папы Маша поняла, что он в эту минуту думает о том же.

Они обнялись во время медленного танца. Алиса внимательно наблюдала за ними, а Маша строила ей рожицы. Положила голову на плечо отцу, и тот крепко прижал ее к себе, как в детстве, когда они были настоящей семьей.

Прекрасно помнила день разлуки с папой. В тот холодный осенний вечер, спустя всего месяц после смерти Авроры, он собирал вещи из шкафа в коридоре. Мама, как обычно, все эти недели отсыпалась в комнате после очередной пьянки. Маша сидела на линолеуме в одних колготках и наблюдала за отцом. Знала, что на кухне сидит тетя, которая теперь будет его новой женой. Мирослава тогда была менее высокомерна, с неестественно натянутым животом. Маша думала, что та больна; а оказалось, та скоро родит ей сестру. Она чувствовала себя брошенной и одинокой, наблюдая за поспешными сборами отца, поджимала губы и старалась не заплакать от очередного расставания – ведь совсем недавно потеряла старшую сестру. Папа опустился перед ней на колени и поклялся каждый день навещать. Обещал, что мама позаботится о ней. Солгал дважды.
– Прости меня, доча, – прошептал он спустя семь лет.
Маша с недоумением посмотрела на него, продолжая двигаться в медленном танце.
– За что? – знала ведь, за что, но хотела услышать его версию.
– Я сниму тебе квартиру, хватит жить с мамой. После случившегося это невозможно, – он сам предложил, но не решился объяснить причину извинений. – Надеялся на ее адекватность, но уже достаточно верить в человека.
– Может, не хотел тащить старую обузу в новую семью? – Маша чувствовала, как голос дрогнул от последних слов.
– Ты не права. Никто не имеет права разлучать мать и дочь.
– Но право разлучить дочь с отцом у тебя было?
– Маша, перестань.
– Я не хочу переставать, – боль не унималась в ней. – Ты бросил меня в десять лет, сразу после такой потери, и оставил на попечении человека, не способного даже следить за собой. Ты не помог маме прийти в себя, и ты виноват в том, что с ней в итоге случилось.
Злость ее накрывала и выливалась, подобно воде из пробитой трубы.
– Я тоже потерял дочь, – он грубел на глазах.
Но Маша всегда была грубее.
– А я – сестру, мать и отца.

Маша остановила танец, обошла папу и прошла к столу. Звуки звучали приглушенно, будто под стеклянным колпаком; сердце кувыркалось в груди. Обида подкатила к горлу и сдавила его, не давая глубоко дышать. Маша отпила воды и прислушалась к беседе рядом. Двое мужчин спорили о влиянии выборов президента США на их жизнь. Забавно, подумала Маша, что на ее жизнь влияет скорее выбор родителей, а не ее собственный. Посмотрела на папу. Тот стоял у Алисы и чистил для нее мандарин. Снимал кожуру, поднимал глаза на Машу и со стыдом отводил. Конечно, она говорила на языке правды и редко ошибалась в своих ощущениях. Облокотилась о стол и подперла голову. Недолгий сон дал о себе знать тяжелой усталостью, от которой ее клонило к столу и перед глазами все поплыло.

Через два дня папа привез Машу в микрорайон рядом со своим домом, где снял для нее однокомнатную квартиру. Они молча зашли за ворота и поднялись на двенадцатый этаж. Прошли по коридору, мимо одинаковых дверей, и вошли в квартиру, где их встретил слабый аромат пионов. Маша прошла на кухню, громко стуча ботинками, вошла на балкон и с улыбкой окинула взглядом свои новые владения. Будто королева, вступившая на законные земли. Из окна виднелась сопка, чьи склоны будто усыпали сахарной пудрой. Солнце пробивалось лучами сквозь пелену тумана и сияло Маше прямо в глаза.

Вечером Антон и Лера помогли перевести последние вещи и провели вечер вместе. Маша обещала папе не устраивать вечеринок, не водить сомнительных личностей и, тем более, не жить с парнями. Но Антон и не спрашивал разрешения, а заехал к ней сразу со спортивной сумкой и озвучил свои обязанности. Обязанности Маши он тактично опустил, чтобы не испугать заранее, но она прекрасно знала, что будет в том списке. Не общаться с парнями, не мешать Антону, не отсвечивать и хранить верность. Этот скудный список знала наизусть с прошлого этапа их отношений. Смотрела на его бритый затылок и не могла понять, зачем снова связалась с ним. Да, ей было тепло опереться на его плечо в ту страшную ночь, но теперь? Он грузно нависал над компьютером и грязно ругался в наушниках. Попросил Машу занять ему пять тысяч до пятницы, обещал вернуть, но она не верила.
– Тебе жалко, что ли? – он возмутился из-за отказа.
Маша достала красную купюру и протянула ее перед его лицом. Антон улыбнулся, поцеловал ее в губы и продолжил ругаться с кем-то в игре. Маша вернулась на диван, делая вид, что учит уроки. Смотрела на Антона поверх учебника географии и размышляла об их неудачных отношениях. Банка с пивом вновь оказалась у него в руке; он предложил и Маше, но она отказалась, ссылаясь на уроки. «Неужели такой теперь будет ее жизнь? Антон, не вылезающий из компьютера, вечно пьяный или на дрифте, и я – законченная неудачница, в семнадцать лет съехавшая от мамы и не способная отказать другому такому же неудачнику». И ведь Игорь Андреевич верил в нее. Она усмехнулась своим мыслям, поглаживая корешок учебника, и вспомнила, как горели его лазурные глаза под блеклым светом луны. Как хотела поцеловать его, но не решилась. Как обидела его ненароком и вела себя, как истинная стерва. Маше вдруг отчаянно захотелось увидеть его и извиниться. Захотелось услышать его и тоже поверить в себя. Она отчаянно мечтала жить другой жизнью, будучи взрослой и достаточно смелой, чтобы отказаться от всего, что не подходит ее миру. Антон снова отпил из бутылки и заматерился. Мерзость. Маша вскочила с дивана и стала собираться в бассейн, который теперь находился почти под боком – у ее дома.
– Ты куда? – Антон снял наушники и отклонился от стола, наблюдая за ней.
– Пойду плавать.
– Время видела? Уже семь.
– Дворец до одиннадцати сегодня, – она замерла с шапочкой в руке, надеясь встретить там его. – А тебе какое дело? – Маша выглянула из коридора. – Играешь? Вот и играй.
– Одна идешь? – он подозрительно наблюдал за ней.
– А с кем? Одна, конечно.
– Все-таки зря ты это делаешь, ничего у тебя не получится.
Маша застыла с полотенцем в руках и посмотрела на Антона. «И это говорит мне он – законченный неудачник?» Захотелось ударить его, как Агееву, но она не могла предугадать его действий; Антон загорался, как фитиль, и так же резко гас.
– Ты не веришь в меня?
– Просто это дохлый номер. У тебя же папа при бабках, что ты рвешься и страдаешь всякой ерундой? – у Маши брови поползли вверх. – Попроси его взять тебя в МВД и живи на полную катушку. Плавание – не твое. Ты сама рассказывала это, малыш, – он виртуозно манипулировал совместными воспоминаниями. – Говорила, что тебе не нравится плавать.
– Ты исказил мои слова. Я говорила, что люблю плавать, но у меня получается хуже, чем у сестры, поэтому я и не хотела пытаться.
Антон хихикнул, и Маша ощутила, как жар прыснул ей в лицо.
– Что смешного?
– Малыш, расслабься, тебе это не надо. Тебе не быть чемпионкой, потому что ты мало занимаешься, нет у тебя таких достижений, какие были, например, у Авроры. А заниматься спортом так серьезно, чтобы просто доказать самой себе, что можешь, – глупость, как по мне.
– Это не значит, что я должна сдаться и не попытаться.
– Если ты заведомо проиграла, то именно это и значит.
– Ты решил, что я заведомо проиграла? – ярость полыхала у нее под ребрами и требовала выхода. – Ты кто такой, чтобы судить меня и мои достижения? Мой тренер?
– Он отрабатывает свою зарплату, до тебя ему нет никакого дела.
Она пнула сумку в сторону, позволяя ярости полностью захватить рассудок. От жара горели щеки и уши. Антон наблюдал и не спешил успокоить; Маша и не ждала. Накинула куртку, нервно застегнула молнию, кусая губы. Подняла сумку с пола и хлопнула дверью.

Она спустилась вниз по ступеням, не заметив за злостью пройденных двенадцати этажей. Под мягким слоем снега скрывался лед; Маша скользила ботинками и почти катилась по тропинке от дома до спортивного дворца. Гирлянды уже натягивали на фонари, огибая дорожку в сквере. Родители гуляли здесь с детьми и веселились, встречая зиму. Маша наблюдала за ними и ничего не чувствовала. Больше не оплакивала свое детство, не боялась за мать и не жалела себя. Внутри чувствовала незнакомую силу, похожую на импульс, который придавал ей скорости и уверенности в реальности желаемого. Игорь Андреевич верил в нее, а значит, она способна если не стать чемпионкой, то стать профессиональной пловчихой. Эта мысль придавала ей чувство, что она выросла. Еще вчера она была мятежным подростком, зависящим от собственных переживаний, а сегодня ощущала себя достаточно сильной и устойчивой, чтобы достичь желаемого.

На первом этаже спортивного комплекса в кофейне она заметила Оксану. Та все еще читала «Гранатовый браслет»; из белой чашки шел пар, соседние столики были заняты другими посетителями, а повсюду ярко светили фонари под высоким потолком. Маша зашагала к ней и бросила сумку на соседний стул.
– Дура больная! – вскрикнула Оксана.
Маша широко улыбнулась, чувствуя прилив смеха. Ей нравилось издеваться над ней, и она сама не знала, почему.
– Поверить не могу, ты была в бассейне? А теперь читаешь?
Оксана смотрела поверх книги и часто моргала. Густые ресницы касались таких же густых бровей.
– Вопрос в другом: а что тут забыла ты? – она захлопнула книгу и с интересом стала разглядывать Машу.
– Поплавать пришла.
– Его там нет, – шепнула Оксана и быстро отвела взгляд.
У Маши отчего-то загорелись уши.
– Свои фантазии держи при себе.
Оксана пожала плечами и заулыбалась, молча отпивая из чашки. Пахло какао.
– Ладно, скучно с тобой, пойду.
– Стой! – Оксана неловко схватила Машу за руку. – Хочу поговорить.
– Со мной? – Маша широко распахнула глаза. – Ты бредишь?
– К сожалению, с тобой, – с досадой ответила она.
Маша послушно села за стол. Оксана поправила волосы, доходившие до локтей и переливавшиеся винным оттенком. Поджала накрашенные блеском губы и сконфуженно посмотрела по сторонам. Нервно перебирала пальцы, и этим очень раздражала. Но Маша не спешила уйти; вопреки сложившимся между ними отношениям, ей хотелось услышать Оксану и даже поговорить. На мгновение показалось, будто она может ей довериться. Перед ней была не та Оксана, к которой Маша привыкла за все годы, а другая. Повзрослевшая, немного серьезная, в чем-то трусливая, но все же более настоящая, чем карикатурная Яна. «И как они могли дружить все эти годы? Абсолютно разные, хоть я и всегда считала иначе».

– Надеюсь, этот разговор останется между нами, иначе твои чувства к нему тоже станут достоянием общественности, – уверенно заверила Оксана.
Маша усмехнулась:
– Вот бы познакомиться с этим тайным «им».
Оксана не повелась и продолжила, переводя дух перед каждым предложением:
– Я ведь сначала ходила на синхронное плавание, а потом попросила родителей отдать меня на спортивное. Знаешь, почему?
– Извини, не слежу за твоим блогом, – язвительно заметила Маша.
Оксана шепотом, стесняясь, рассказала, как странно к ним относился их тренер в секции. Об упражнении «кошечка», когда они по часу стояли на четвереньках с изогнутой спиной в душном зале перед престарелым тренером и мяукали. Казалось тогда, это нужно, чтобы быть настоящими кошечками, а на самом деле – чтобы давать тренеру пищу для пошлых фантазий.
Маша хмурилась; история ей не нравилась и вызывала неподдельную тревогу.
– Наш тренер в гимназии ударил меня по лицу не из-за гребка, – глаза ее блестели, но не от света. – Он тоже приставал ко мне, и я дала ему отпор.
– Не верю, – Маша категорично не хотела это слышать. – Он был нормальный мужик.
– А Игорь Андреевич мне поверил, – Оксана улыбнулась. – Даня тоже не верил, как и ты. Видимо, по этой причине в его историях я стала главной шлюхой города.
– Зачем мне это говоришь?
Прошлого тренера Маша никогда не воспринимала всерьез. Он был блеклым пятном в ее воспоминаниях, кем-то между уборщицей и вахтершей в раздевалке. Не вызывал уважения, но и не вызывал отвращения. Но он нравился тем, что не требовал от нее спортивных достижений. Тренировал для вида, ругался просто так, в столовой много пил чай с лимоном, а после тренировок умолял никого из них никогда не идти в большой спорт. До оскорблений не опускался, но никогда в них не верил. А Маше было и так все равно.
Оксана, наоборот, стремилась тренироваться осознанно, участвовала в соревнованиях, часто смеялась с этим «блеклым пятном» и всегда вежливо обращалась с ним. Она занималась синхронным плаванием и в девятом классе бросила его. Маше и в страшном сне не приснилось бы подобное. В подобное в спорте она бы и не поверила, если бы не вера Игоря Андреевича в слова Оксаны.
– Я люблю этот спорт. Может, я не чемпионка, как Агеева, но мне нравится пытаться. И Игорь Андреевич – невероятный тренер. Мы все любим его и не хотим потерять.
– Не могу поверить. Почему ты не рассказала директору?
– Рассказала. Или ты думаешь, его уволили из-за пощечины? Открой глаза, в этом большом мире возможно все. Игорь Андреевич догадался об этом, не знаю как, но думаю, что подобное в его жизни было, - Маша вопросительно уставилась на нее. – Наверное, был тренер, который приставал к кому-то из его знакомых.
– Допустим, но зачем ты мне это все говоришь?
– Я прочитала в интернете, что нормально идеализировать своего тренера и даже влюбиться в него….
– Закрой рот! – перебила Маша.
– Ты дослушай, – не сдавалась Оксана. – Я тоже его люблю, но как тренера и учителя. Даже Данил его любит, пусть и ведет себя как полный козел.
– Нет, я не хочу это даже слушать, – у Маши сердце крутили в центрифуге, все лицо пылало. – Это абсурд! Ты намекаешь, что я влюблена в него? Ты – дура, если правда так думаешь, – она засобиралась, встав из-за стола. – Лучше бы обратила внимание на свою подружку; по-моему, у нее самые настоящие мотивы и чувства.
Оксана схватила ее за руку и силой потянула к себе.
– Да плевать он хотел на Яну, а на тебя – нет. И это ты дура набитая, если не видишь этого! – у Маши брови поползли на лоб. – Это настолько очевидно, что между вами что-то есть, просто другие не задумываются об этом, а я наблюдаю и вижу все. Он вряд ли решится на шаг в твою сторону, он же тренер, но ты… – она замотала головой. – Ты способна. Ты смелее, и если это сделаешь, все точно станет однажды известно всем, и тогда нашей команде придет конец. И что хуже – нас снова будет тренировать какой-то извращенец или дебил.
– Ты что несешь за бред? – Маша силой выдернула руку, цедя каждое слово сквозь зубы. – Отвали от меня.
– Он чувствует то же, что и ты, – сердце Маши превращалось в труху, в голове творился невообразимый бардак, слова Оксаны звучали, будто из громкоговорителя, и разливались по венам вместе с кровью. – И если бы ты не была так занята жалостью к себе, давно бы это заметила.

Маша вырвала руку и бросилась из кофейни; все лицо горело, а в груди неприятно жгло. Взаимно? Ее чувства взаимны? Она застыла в оцепенении посреди улицы и не могла заглушить настойчивый голос Оксаны. Распахнула куртку и тяжело задышала, желая прийти в себя и очнуться от жуткого сна. Пушистые снежинки касались лица, тая, словно капли на раскаленной сковороде. Глаза застилали слезы. И почему она верит ее словам? Потому что глубоко в душе ей отчаянно хочется в них верить. Маша прижала ладони к лицу и зажмурила глаза. Воспоминания замерцали перед ней, как кадры на пленке. Его искрящийся взгляд, когда они поскользнулись на той парковке; его сбитое дыхание, которое только сейчас Маша ясно ощутила. Его разочарование было вызвано не дракой в раздевалке, а тем, что он почувствовал тогда то же, что и она сейчас: обжигающую, невозможную связь, чувство настолько сильное и осязаемое, словно это чья-то злая шутка.