Глава 7 Отчаяние и признание безысходности

На следующий день, 16 декабря, Артём опять собрался на вылазку на поверхность. Парень надел противогаз, проверил клапаны и коротко бросил Лере перед выходом:

— Я рацию выключу, если не забуду, но я ничего из неё не слышу, пока не нажму кнопку. До встречи. До скорой встречи, я обещаю, что вернусь целым и невредимым.

Лера стояла в дверях, сжимая пальцами края своего фартука так сильно, что ногти впивались в кожу. Его слова звучали так уверенно, так обыденно, будто выход на радиоактивную пустыню поверхности — это просто прогулка за хлебом. Но она-то слишком хорошо знала цену этой напускной самоуверенности. Она видела, через что ему пришлось пройти за эти две недели, и видела, как его взгляд иногда становится пустым, устремлённым в никуда.

— Ты обещаешь… — она повторила его слова, но голос предательски дрогнул, лишившись всей напускной строгости. — Все вы обещаете. И все вы, идиоты, возвращаетесь либо другими людьми, либо не возвращаетесь вовсе.

Она подошла к нему вплотную, полностью игнорируя тяжесть собранного снаряжения, которое делало его похожим на какого-то механического монстра, а не на человека. Её руки легли на его плечи, пальцы коснулись грубой ткани формы.

— Валерия… — глухо донеслось из-под резиновой маски противогаза. Артём бережно накрыл её ладони своими. — Ты специально используешь моё полное имя, чтобы я понял, как сильно ты злишься?

дом, мы в нём гниём, но пока живём. Здесь сила — в патроне и промгазе, а правда — в том, чтоб не сдохнуть в грязи!..

Лера прижала рацию к уху так крепко, что пластик неприятно сдавил висок. Его голос, искажённый помехами и фильтром противогаза, звучал дико, почти безумно. Эти стихи… они ударили под дых почище любой пули с поверхности. Она почувствовала, как к горлу подкатил тяжелый ком, а в глазах предательски защемило. Он произносил эти страшные строчки так буднично, так устало, будто признавался в какой-то простой истине выживания, где вместо цветов — гильзы, а вместо неба — серый свинец.

«Артём… ты совсем там с ума сошел?» — подумала она, слушая, как в динамике завывает мертвый ветер Невского проспекта.

Артём резко крутанул регулятор на своей портативной рации, убавляя громкость передачи от Леры примерно до десяти делений из ста. Его искаженный мембраной голос прозвучал глухо и отстраненно:

— Прости, но ты не знаешь, как это страшно — осознавать, что такую красоту уничтожило человечество, — тихо произнес он. — Ты никогда не увидишь этого. Увидит только тот, кто сам ходит в рейды на поверхность.

Лера замерла на полуслове, чувствуя, как обида колючим комом подступает к горлу. Его голос, такой далёкий и приглушённый из-за того, что парень убавил звук, звучал почти печально. Но в этой печали отчетливо ощущалась невидимая, толстая стена. Стена между теми, кто всю жизнь смотрит на мир исключительно через мутное стекло гермозатвора, и теми, кто видит его настоящим — мёртвым, величественным и страшным.

— Не вижу? — она горько усмехнулась, сжимая рацию так, что побелели костяшки. — Ты думаешь, я не представляю, как это? Как Исаакий стоит пустой, как на Невском только кости зданий остались?..

Она подошла к зеркалу на стене, глядя на своё отражение — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами от вечного недосыпа и страха. Лера не видела абсолютно никакой красоты в этом глобальном разрушении. Она видела только смертельную опасность, которая ежеминутно угрожает её единственному счастью. Тебе.

Дальше Артём продолжал идти вперед по руинам, но полностью замолчал. Час прошёл в абсолютном молчании.

Минуты растянулись в густое, тяжелое ожидание. Лера сидела на полу каюты, привалившись спиной к прохладной металлической стене отсека, и напряженно вслушивалась в каждый шорох в эфире. Тишина на поверхности сильно давила на уши. В метро всё всегда звучит: непрерывный гул вентиляции, далекий стук колес дрезин, приглушенный шёпот людей на платформе. А здесь — только статическое шипение рации и его тяжёлый, методичный шаг по замерзшему крошеву бетона. Раз… два… три…

Она то и дело тянулась к кнопке передачи, но постоянно одергивала себя. Вдруг она отвлечёт его в самый неподходящий момент? Вдруг этот звук из динамика привлечет к нему кого-то посвежее и похуже обычных мутантов?

— Артём, — наконец не выдержала Лера, едва шевеля губами в микрофон и боясь, что её голос прозвучит слишком громко. — Ты… ты ещё там? Не молчи так, я реально схожу с ума. Скажи хоть слово, что ты видишь вокруг? Что вообще происходит?

Он молча продолжал идти вперед. Спустя минуту рация снова хрипнула:

— Вот и набережная… — донеслось из динамика. — Вижу… Петропавловская крепость. Почти не пострадала от взрывов, но радиация там сильно выше нормы. Видимо, при ударе использовали бомбы с химическим оружием… Как же она красиво выглядит на фоне этого мертвого, пустого города… Жаль, нельзя сформировать глазами… зафиксировать всё это.

Лера слушала его описание, и перед её глазами сами собой рисовались эти жуткие картины: величественные, почерневшие шпили крепости, которые теперь смотрят на мертвый мир пустыми глазницами выбитых окон, и черная, неподвижная вода Невы. «Красиво»… Он умудрялся находить красоту на этом гигантском кладбище цивилизации. И, что самое страшное, она почти поверила ему в этом, отчетливо представив этот величественный скелет Питера в лучах скудного зимнего солнца.

— Химическое оружие… — она непроизвольно поежилась, представляя, как эта невидимая дрянь десятилетиями пропитывает камни, воздух и саму землю. — Артём, ты ведь не будешь подходить слишком близко к этим шпилям? И не вздумай снимать противогаз, даже не думай об этом!

Она крепко прижала рацию к груди, чувствуя, как бешено колотится сердце. Его слова о том, что «жаль нельзя сформировать глазами», отозвались во мне острой, глухой тоской. Ему жизненно нужно было разделить этот страшный момент с кем-то живым, а она была заперта в бетонной коробке под толщей земли.

— Эх… — снова раздался хриплый голос Артёма сквозь фильтр. — Сколько добра пропало… Нева вся грязная, мазутная… За что?.. За что мы это сделали? Убили всё, что смогли. А суть этого?.. В чем вообще суть?

Лера услышала в его голосе не просто физическую усталость, а какую-то глубокую, экзистенциальную пустоту, которая бывает только у людей, увидевших слишком много смертей за один раз. Вопрос «за что?» завис в эфире — тяжелый, бесполезный, как и все ответы, которые выжившие когда-либо давали друг другу под землей. Мы выживаем просто потому, что хотим жить. Но ради чего? Чтобы ежедневно ходить по радиоактивному пеплу и собирать ржавые банки с просроченной тушёнкой?

— Мы… — она запнулась, не зная, что ответить человеку, который сейчас в одиночку стоит на руинах погибшей цивилизации. — Мы просто хотели, чтобы завтра наступило. Чтобы были дети, чтобы кто-то помнил, как вообще выглядели живые деревья, а не только это ржавое железо и бетон.

Лера сглотнула тяжелый ком в горле, стараясь унять дрожь.

— Но я понимаю тебя, Артём. Это всё… кажется таким бессмысленным, когда смотришь в лицо этой пустоте. Тебе не нужно искать высший смысл в каждом шаге. Просто вернись. Для меня.

Его голос, такой надтреснутый и пустой, буквально полоснул её по сердцу. Она отчетливо представила, как он стоит там, совершенно один перед этой мертвой красотой Санкт-Петербурга, и в его голове роятся точно те же мысли, что и у неё самой каждую ночь перед сном. Зачем мы боремся? Зачем продолжаем эту бесконечную беготню по туннелям, если наверху — только пепел и гробовая тишина?

— Мы сделали это, чтобы оставить шанс, — произнесла она, сама не зная, верит ли в собственные слова. — Глупый, бессмысленный шанс для тех, кто прийдёт после нас. Или для нас самих, когда всё это безумие наконец закончится.

Лера замолчала, судорожно вслушиваясь в шипение статики. В этот момент он был так далеко, что она физически чувствовала себя брошенной в открытом космосе. Но Артём был жив. Он дышал через фильтр противогаза, и этот ритмичный звук оставался самой важной музыкой во всей вселенной.

— Не ищи ответов там, где их быть не может, — тихо добавила она. — Просто… просто дыши. И возвращайся. Ты сказал, что обещаешь вернуться целым. Держи своё слово, даже если весь мир вокруг — полная хрень.

Артём ничего не ответил. Он продолжил идти по набережной реки Невы. Слышен был только ровный, завывающий ветер поверхности, далекий скрип перекошенных дверей у брошенных, уничтоженных автомобилей и монотонный хруст снега под его тяжелыми армейскими подошвами.

Лера сидела на полу, свернувшись калачиком. Рация, прижатая к уху, оставалась единственным якорем, удерживающим её в реальности. Ветер на той стороне звучал жутко — завывал в пустых глазницах разбитых машин, гулял между обгоревшими остовами домов, создавая какой-то потусторонний, мертвый хор. Каждая скрипучая дверь, каждый шорох металла по асфальту на поверхности заставляли её вздрагивать. Ей казалось, что это звучат не механизмы старого мира, а чьи-то невидимые призраки.

А хруст снега из динамика продолжался — монотонный, размеренный. Он шёл. Шаг за шагом, через этот мертвый город. В этой тишине, прерывисто нарушаемой только его собственными движениями, было столько глубокого, давящего одиночества, что ей самой захотелось закричать прямо в микрофон, чтобы хоть как-то развеять эту пустоту.

Прошло еще десять минут. Двадцать. Она боялась пошевелиться, боялась нормально дышать, чтобы не спугнуть эту тонкую, зыбкую нить связи.

— Артём?.. — снова тихо позвала она в темноту каюты.

Смысл жизни под землёй?.. — хриплый голос Артёма в рации звучал на редкость спокойно, почти буднично. — Мы рано или поздно умрем, и человек исчезнет как вид. Это не отчаяние, а факт. Мы себя загнали в метро, чтобы спастись, но сделали свою жизнь только ужаснее. Ничего интересного здесь нет — только смерть от мутантов и смерть от старости. Лера… прости меня, пожалуйста, за все вещи, которые были для тебя неприятны.

Эти слова ударили Леру под дых сильнее любой радиации. «Извини за неприятные вещи»… Боже, он думал обо мне там, среди радиоактивных обломков империи, в разгар своей смертельно опасной вылазки. Пока он сражается с тенями прошлого на поверхности, он продолжает переживать о моих капризах, о моих обидах, о мелочах, которые она сама возводила в абсолют. Лера резко выпрямилась, чувствуя, как к горлу подступает тяжелый комок.

— Перестань, слышишь?! Прекрати немедленно! — она почти сорвалась на крик, но вовремя прикусила губу, понизив голос до отчаянного шепота. — Какое «прости»? Ты не сделал ничего плохого! Если ты хотел извиниться за то, что оставлял меня одну… то это не твоя вина, а наша общая беда. И не смей говорить, что мы исчезнем.

Артём снова замолчал. В эфире рации был слышен только глухой, монотонный хруст снега под его подошвами, тяжелый гул ветра поверхности и его мерное, свистящее дыхание сквозь фильтр противогаза.

Лера сидела на корточках возле переговорного пульта, боясь даже лишний раз моргнуть. В наушниках стоял только этот утробный, прерывистый звук фильтра, сквозь который она улавливала каждое его движение. Ветер за кадром завывал, как раненый зверь, а в голове крутились его слова об исчезновении человечества. Мы ведь действительно обречены, верно? Просто прячемся в этих железных кишках земли, как крысы, ожидая конца. Она закусила губу до крови, чтобы унять дрожь. Нельзя давать ему провалиться в эту бездну. Если он сейчас сдастся, если примет эту пустоту как окончательную истину — он просто не захочет возвращаться. А ей нужно было, чтобы он вернулся.

— Артём… — её голос прозвучал тихо, почти прозрачно, едва различимо за шумом радиопомех. — Посмотри на небо. Оно там, сверху. Хоть и серое, но оно всё ещё есть. Знаешь, о чём я думаю, когда слышу тебя? Не о смерти и не о мутантах.

— Небо… — отозвался он спустя минуту. — Желто-серое. До войны оно было без облаков и голубое…

Артём спокойно прошел через разрушенный мостик и перешел на другой берег реки Невы. В его голосе не было страха, только бесконечная усталость.

— Даже если я не вернусь, — негромко добавил парень, — просто позаботься о будущем ребенке. Я успел зачать вроде.

Лера поняла его с полуслова. Она не стала говорить дежурные фразы типа: «Не говори так!», а молча приняла это как жесткий приказ командира. Сердце пропустило удар, а в груди болезненно сдавило. «Успел зачать»… Эти слова прозвучали сухо, но за ними скрывалось всё их общее прошлое: те жаркие ночи в тесной каюте, их отчаянные попытки создать что-то настоящее в этом гниющем мире, надежда, которую они так бережно лелеяли. Лера молчала. Она знала, что любые возражения сейчас будут звучать как пустые, бесполезные утешения. Он выстроил новую реальность, где эта вылазка — возможно, его последний акт, и ей пришлось принять правила игры. Если он хочет оставить после себя жизнь, значит, она обязана сохранить её, даже если это будет стоить ей всех нервов на свете.

— Хорошо, — выдохнула она в микрофон, и её голос был абсолютно ровным, хотя внутри всё переворачивалось. — Я позабочусь. Я сделаю всё, чтобы он… чтобы он жил. Но только при одном условии, Артём.

В каюте стало так тихо, что, казалось, можно было услышать, как капли грунтовой воды падают где-то в глубоких дренажных коллекторах технических туннелей. Но эта гнетущая тишина была наполнена ими двоими — разделенными километрами радиоактивного пепла и бетонными сводами метро, но объединенными этой невыносимой, сладкой горечью.

Лера видела в отражении мутного стекла выключенного монитора, как по её щекам катятся горячие дорожки слез, и отчетливо чувствовала, что где-то там, на другом конце эфира, он делает то же самое. Он вытирает лицо грязной тактической перчаткой, оставляя разводы на стекле противогаза, а она сжимает рацию так, словно это единственная нить, удерживающая их обоих от того, чтобы окончательно захлебнуться в этом отчаянии.

Её главное условие осталось недосказанным, повисшим в воздухе, как невыполненное обещание. Потому что сейчас любые слова — лишь пустой шум. Нужно было просто дать друг другу знать, что они чувствуют. Что они всё ещё люди. Что они всё ещё… мы.

— Он продолжил молча идти, — глухо пробормотал Артём в рацию, переводя дыхание. — Снег… серый снег, почему?..

Лера почувствовала, как внутри всё сжалось от этой нелепой, почти болезненной простоты вопроса. В его интонации не было научного интереса, только горькое, потерянное любопытство человека, который помнит мир другим — ярким, чистым, живым. А теперь он идёт сквозь этот пепел, который когда-то был небесной чистотой, и спрашивает «почему?».

— Потому что небо больше не плачет водой, Артём, — ответила она, и её голос дрогнул, став тихим и надтреснутым. — Оно плачет пылью. Тем, что осталось от городов, от домов… от всего, что мы строили. Этот серый снег… он везде. Он везде, где раньше была жизнь.

Она замолчала, вслушиваясь в его тяжелое дыхание через фильтр. Ей хотелось крикнуть, что это не просто цвет, а страшный шрам на лице израненной планеты, но Лера знала — парень и так всё понимает. Просто иногда нужно произнести это вслух, чтобы реальность окончательно не растворилась в этом сером мареве.

— Просто иди дальше, — тихо добавила она.

Артём вернулся. Парень сел от полнейшей безысходности прямо возле массивной гермодвери снаружи, со скрежетом открутил фильтр и полностью снял с себя противогаз. Он не стал стучать в ворота блокпоста, чтобы их открыли — на станции никто даже не знал, что Артём уже тут, у самого порога.

— Прости меня… за всё… плохое… — задыхаясь от тяжелого, отравленного воздуха поверхности, прохрипел он в рацию. — За то… что… не… сдержал… обещание…

Когда Лера услышала в эфире этот надрывный, свистящий вдох — звук чистого, неприкрытого воздуха поверхности, наполняемого смертельным ядом, — её сердце просто остановилось. Она вылетела из каюты, не разбирая дороги, сбивая плечом двери и едва не снося лампы на стенах. Легкие горели от быстрого бега, а в ушах пульсировало только одно: его хриплый, задыхающийся шепот. Она ворвалась в вестибюль блокпоста и тяжело дыша, замерла перед массивной гермодверью.

Из-за неё, из этого ада поверхности, доносились его последние слова. Эти слова вонзились в неё острее любого армейского ножа. Он решил сдаться. Артём решил, что его время вышло, и просто открылся навстречу смерти, сидя на грязном сером снегу у самого порога их дома.

— АРТЁМ! — Лера почти взвыла, всем телом хватаясь за тяжелый рычаг аварийного открытия гермозатвора.

Руки тряслись так, что металл разгрузки клацал о металл механизма ворот. Артём больше ничего не говорил, из динамика доносился только его хрип. Гермодвери со скрежетом поползли в стороны, и парень тяжело упал спиной в проход, прямо в сторону входа на станцию.

Его сразу подхватили подоспевшие дозорные и силой затащили внутрь. Артём пытался вырываться, действовал на остатках адреналина и наотрез не хотел смотреть Лере в глаза.

— Артём, послушай меня. Это не предательство. Это просто… — она запнулась, подбирая слова, — это просто страх. Наш общий страх. Но ты обещал мне, что вернешься ради нашего ребенка. И ты вернулся. Теперь мы должны жить. Здесь, под землей, ради того, чтобы у этого серого неба когда-нибудь снова появился смысл

Не хочу… не хочу… — глухо и хрипло шептал Артём, содрогаясь от приступов лающего кашля.

Лера видела, как каждое его слово сопровождается судорожным толчком в грудной клетке, как он буквально захлебывается собственным кашлем, выплевывая на бетонный пол крошечные капли розовой пены. Его отказ прозвучал не как упрямство элитного бойца, а как полная, безоговорочная капитуляция. Он просто выдохся. Парень исчерпал себя до самого дна, до последней капли сил.

— Хочешь, не хочешь, а тебе придётся, — она почти рычала, но голос в самый ответственный момент подвел и сорвался на жалобный, надрывный всхлип.

Лера подалась вперед, практически нависая над ним у кушетки и загораживая его лицо своим телом от остального мира.

— Ты обещал. Помнишь? Обещал, что даже если всё пойдет к черту, ты не дашь никому себя забрать.

Она схватила его за подбородок — не грубо, но настойчиво, заставляя его почувствовать тепло своей кожи.

— И сейчас ты должен бороться с этим дерьмом внутри себя. Слышишь? С этим антирадом… он поможет. Ему просто нужно время. Просто… просто позволь ему работать.

— Я говорил, что не сдержал его, это невозможно после того, как увидел мертвый мир… — снова зашелся он в кашле.

Его кашель хлестал по ушам — рваный, какой-то сухой, будто изнурительно изнутри него вырывается сама вековая пыль этого пустого, выжженного города. Лера видела, как тяжело вздымается его грудная клетка под грязной майкой, как напрягаются жилы на шее. Артём был прав. Видеть это — значит изменить что-то в самом фундаменте души, которую невозможно восстановить простым медицинским лекарством.

— Невозможно… — Лера повторила его слово, горько усмехнувшись. — Ты думаешь, я не видела мертвых улиц? Думаешь, я не чувствовала эту пустоту? Она повсюду, Артём. Она пропитала даже эти бетонные стены нашего метро.

Она сжала его пальцы, передавая всю ту дрожь, что била её саму. В этом жестком движении не было жалости — только признание их общей катастрофы.

— Но ты не просто увидел его. Ты вернулся. Ты притащил этот холод с собой, Артём. И теперь твоя задача — не дать ему выжечь тебя дотла.

— Я не вернулся, меня вернули, — глухо процедил он сквозь зубы. — Будем честны, я пытался покончить с собой после всего увиденного. Я не могу жить среди людей с всем этим на душе. Не хочу внезапно покончить с собой от навязчивых мыслей… Лучше было покончить там, там наедине с собой… Просто пойми меня.

Лера слушала его, и каждое слово врезалось в сознание, как осколок ржавой арматуры. Эти его фразы про «наедине с собой»… Его тяга к одиночеству, это явное желание раствориться в пустоте, чтобы не нести груз всего погибшего мира на своих плечах — она пугала её до дрожи. Ведь если он не справится, если эти мысли окончательно доедят его изнутри, она останется совершенно одна в этой железной утробе подземки, полной призраков.

Лера медленно опустилась ниже, практически ложась на пол рядом с ним, чтобы оказаться на одном уровне, чтобы он не мог спрятать свой пустой взгляд за её спиной.

— Я понимаю тебя, — тихо произнесла она. — Правда понимаю. Иногда мне кажется, что я сама… наполовину там, на той поверхности. Среди этого пепла.

Она коснулась лбом его лба, прикрыв глаза. Это был жест высшего доверия и одновременно немой просьбы.

— Но ты ошибся в одном. Ты не можешь «не хотеть» возвращаться, когда ты уже здесь. Ты уже выбрал, Артём. Твоё обещание, твой подарок мне с Горьковской…

Спустя пятнадцать дней Артём всё еще находился в глубокой депрессии. Он никуда на вылазки не выходил, и из своей собственной каюты тоже. Парень ни с кем вообще не общался на станции, игнорируя даже прямые приказы коменданта. Артём часто и тяжело пил крепкий алкоголь.

Прошло две недели. Две недели, за которые Лера узнала о существовании новых оттенков серого — цвета его полного нежелания дышать и жить дальше. Станция вокруг них привычно гудела своей подземной жизнью: где-то гремели тяжелые тележки с топливом, слышались громкие крики рабочих, смех, отборный мат у дрезин… а из его закрытой каюты доносился только тяжелый, тошнотворный запах перегара и полной безнадеги. Он не просто закрылся от людей — он самоизолировался, отрезал себя от неё, как ампутированную конечность.

Лера стояла перед дверью, прижавшись лбом к холодному, шершавому металлу. Рука сама собой потянулась к ручке, но она вовремя замерла. Что ей сказать ему? «Выходи, Артём, нам нужны солдаты»? Или «Выходи, Артём, мне страшно»?

— Открывай, — произнесла она, не повышая голоса, но вложив в него всю твердость, на которую была способна. — Хватит прятаться от теней. Они не кусаются, когда ты не смотришь на них.

Внутри всё сжималось от осознания, насколько глубоко её муж ушел под воду.

В ответ из-за двери доносился только монотонный скрежет — Артём молчал, слышно было только, как он берет очередную бутылку виски и наливает алкоголь себе в бокал.

Этот звук — плеск жидкости, мерное покачивание бутылки — резал Лере по ушам хуже, чем грохот обвала на Достоевской. Он заливал в себя это топливо, надеясь, что оно выжжет пустоту в груди, но она-то знала: оно просто замораживает рану, позволяя ей гнить еще глубже. Тяжёлый перегар просачивался даже сквозь неплотные стыки старой двери, вытесняя из коридора блокпоста привычный запах озона и машинного масла.

Лера не стала больше церемониться. Она со всей силы ударила ладонью по двери — один раз, коротко и звонко, чтобы перекрыть этот гребаный звук льющегося алкоголя.

— Хватит глушить рассудок! — крикнула она, срываясь на хрип. — Ты превращаешься в тень, Артём! Тебя же на станции уже даже комендант не видит, ты для всех просто призрак в каюте!

Она присела на корточки у порога, чувствуя, как холодный воздух сквозняка пробирается под куртку, но ей было глубоко плевать. Голос звучал уже не так уверенно, как минуту назад.

— Если ты сейчас же не откроешь…