Договор подписан

Амо
Я проснулся ни свет ни заря — так резко, будто кто-то толкнул меня в плечо, выдернув из тяжёлого, вязкого сна, где я снова и снова возвращался на ту улицу, где пули свистели над головой, а время растягивалось, как резина. На часах было только пять утра. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем старинных часов на полке — тех самых, что дед когда-то привёз из Венеции. Лето почти закончилось. Воздух уже не пах жарой и пылью, а был прохладным, с лёгкой горечью приближающейся осени.

Скоро должна приехать Каролина.

От одной этой мысли внутри всё сжималось, а потом расправлялось, как пружина. Как же я давно не видел её… Последний раз — на годовщине родителей. Тогда она сидела за столом, в платье цвета тёмной ночи, и смотрела на огонь, в руках танцующих девушек, будто искала в нём ответы на вопросы, которые боялась задать вслух. Мне так хотелось обнять её, закружить в танце, чтобы она снова смотрела на меня с этим особенным замиранием дыхания — будто весь мир на секунду переставал существовать, оставляя только нас двоих.
Моя отставка подошла к концу. Раны затянулись, оставив после себя плотные, неровные шрамы — как карты старых битв, которые никто не просил меня вести. Они немного болели, особенно по утрам, когда воздух был сырым, но эта боль ничего не значила. Для меня. Я — солдат отца, будущий Дон. Я должен быть сильным. Нельзя показывать слабость. Это не первые мои шрамы на теле, и точно не последние. Их будет ещё больше. Я вспомнил, как отец в молодости набил себе столько шрамов от пуль и ножевых ранений, что, казалось, его кожа была сшита из кусков чужой истории. Сейчас он редко участвует в перестрелках. Но когда ситуация требует, чтобы и Дон был там — он идёт. Раньше, даже будучи Доном, он ходил часто. Не прятался за спинами других. Сейчас у него уже не тот возраст, чтобы бегать, как раньше, но он всё ещё может дать фору любому. Он меткий стрелок — даже с закрытыми глазами и двумя пистолетами в руках попадёт в цель. Точно так же метнёт нож и не промахнётся. Во времена моего деда отец был самым лучшим снайпером. Теперь я стал таким же. Но я не просто снайпер, когда того требует задание. Я ещё и ищейка. Могу выследить любого, на любом конце света. Если нужно — найду иголку в стоге сена, даже если этот стог будет гореть.
Не став ложиться обратно досыпать пару часов, я решительно отбросил одеяло. Сон всё равно больше не шёл. Вместо этого я пошёл на кухню, чтобы приготовить себе завтрак и посмотреть, что происходит в мире. Кухня была просторной, с большими окнами, выходящими на внутренний двор, где росли старые оливковые деревья. Я включил кофеварку, и комната наполнилась густым, горьковатым ароматом, который всегда напоминал мне о деде — он пил кофе так крепко, что ложка стояла. Потом включил телевизор, чтобы слушать новости одним ухом. Как всегда, ничего интересного: кого-то похитили, какой-то бизнесмен был задержан за взятку, у кого-то выяснили, что он изменяет жене. «И даже не мог нормально скрыться», — пробормотал я, качая головой. В нашем мире такие ошибки стоили слишком дорого. Позавтракав, я отправился в родительский дом. Дорога была знакомой до последней выбоины на асфальте, до каждого поворота, где я когда-то гонял на мотоцикле, не думая ни о долге, ни о будущем. Сейчас я ехал медленно, будто машина чувствовала моё напряжение и не хотела торопить события.
Когда я стал подъезжать к особняку, то сразу заметил машину у ворот. Не просто машину, а машину Капо Бернарди — чёрный, тяжёлый седан с тонированными стёклами, который выглядел так, будто мог выдержать прямое попадание из гранатомёта. Что он тут делает? Зачем приехал так рано?
В груди что-то неприятно ёкнуло. Мысли завертелись, как пули в барабане. Может, с Каролиной что-то случилось? Может, её задержали? Или она попала в беду, а мне никто не сказал? Я почувствовал, как внутри поднимается горячая волна ярости, смешанная с паникой. Мне хотелось бросить машину, побежать к кабинету отца, выбить дверь, если понадобится, и потребовать ответов. Но я взял себя в руки. Глубоко вдохнул, выдохнул, чувствуя, как пальцы сжимаются на руле, и заставил себя успокоиться. Нельзя показывать эмоции. Особенно сейчас. Спокойно вышел из машины и пошёл в сторону входа. Ворота открылись передо мной, как всегда бесшумно, будто знали, кто идёт. В доме пахло воском для мебели, старыми книгами и чем-то неуловимо родным — запахом семьи, который не спутаешь ни с чем.

Зайдя в дом, я услышал голоса из гостиной: мама и Лаурета, жена Капо Бернарди, разговаривали. Я остановился у арки, не входя, и прислушался. Они говорили о мамином фонде, о благотворительном вечере, который планировали провести в октябре. И ещё — о беременности миссис Бернарди.

— …и я думаю, что голубой будет прекрасным цветом для детской, — говорила Лаурета, улыбаясь так мягко, что даже её строгие черты лица становились почти нежными. — Мы хотим сделать всё просто, без лишней роскоши. Мама кивнула, её лицо оставалось спокойным, сдержанным. Она никогда не любила показывать свои настоящие эмоции при чужих. Даже с близкими она держала дистанцию, словно боялась, что если снимет маску, то весь мир увидит её слабость. Я стоял у арки, наблюдая за ними, чувствуя себя одновременно частью этого дома и чужим в нём. Потом мама заметила меня. Её взгляд скользнул по мне, и на секунду в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти материнское, но тут же исчезло, спрятавшись за привычной сдержанностью.

— Амо, дорогой мой, ты как раз вовремя! — произнесла она тем ровным, уверенным тоном, который все в семье считали её главным оружием. — К нам заехала семья Бернарди. Вито как раз с твоим отцом у него в кабинете. Они ждут тебя.

Она мягко улыбнулась, но в этой улыбке было больше приказа, чем тепла. Лёгким движением руки она указала в сторону коридора, ведущего к кабинету отца, — мол, не мешай нам дальше разговаривать.

Я ухмыльнулся, чувствуя, как напряжение снова стягивает плечи. Кивнул маме и пошёл к кабинету. Хотел ускорить шаг, ворваться туда, схватить отца за плечи и спросить: «Что с Каролиной? Почему здесь машина Бернарди?» Но я не торопился. Шёл спокойно, неторопливо, будто у меня впереди была целая вечность. Хотя на самом деле каждая секунда казалась вечностью. У двери в кабинет я на мгновение замер, прислушиваясь. Из-за массивной дубовой двери доносились приглушённые голоса отца и Вито. Они говорили тихо, но в их интонациях чувствовалось напряжение — как перед грозой, когда воздух становится тяжёлым и неподвижным.

Я постучал — один раз, коротко. И, не дожидаясь ответа, открыл дверь.

Отец сидел за своим огромным столом, заваленным бумагами, картами и фотографиями, которые я не хотел бы видеть. Рядом с ним стоял Вито, Капо Бернарди, — высокий, с лицом, похожим на высеченную из камня маску. Оба посмотрели на меня одновременно, и в их взглядах было что-то такое, от чего у меня похолодели пальцы.

— Амо, — голос отца был спокойным, но в нём звенела сталь. — Ты как раз вовремя. У нас есть дело. И оно касается Каролины.

Сердце пропустило удар. Я сделал шаг вперёд, чувствуя, как пол под ногами становится твёрже, будто готовясь выдержать вес всего того, что сейчас обрушится на меня.

— Рассказывайте, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи. — Я слушаю.

— Ты чего так напрягся? Каролина дала ответ на твои условия. Сегодня, пару часов назад, она вернулась в Палермо, — спокойно произнёс Вито, будто сбрасывал на пол тяжёлый мешок, и звук этого «мешка» отозвался во мне глухим эхом.

Я замер. Даже воздух в кабинете будто стал гуще, тяжелее, как перед грозой Палермо. Она вернулась. И не просто вернулась — она дала ответ. На мои условия. На те самые, которые я формулировал ночами, когда сон не шёл, а в голове крутились её глаза, её голос, её упрямое молчание, которое порой ранило сильнее крика.

Отец посмотрел на меня так, прожигающе, взглядом, который я знал с детства: «Возьми себя в руки. Ты не мальчишка. Ты будущий Дон». Я медленно выдохнул, чувствуя, как пальцы, сами собой сжавшиеся в кулаки, понемногу разжимаются.

— И каков её ответ? На какие условия она согласна? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи, без этого предательского напряжения, которое рвалось наружу.

Я перевёл взгляд с отца на Вито и застыл в ожидании. В комнате повисла тишина — та самая, что бывает перед выстрелом, когда все уже знают, что он прозвучит, но никто не знает, куда попадёт пуля.

Только отец хотел что-то сказать, как в дверь коротко постучали. Он нахмурился, будто сам факт того, что его отвлекают в такой момент, был оскорблением, и резко бросил:

— Войдите!

Дверь распахнулась, и в кабинет вошёл Уберто, наш семейный юрист — сухой, подтянутый, с лицом, на котором эмоции застыли ещё лет двадцать назад. Он сдержанно поприветствовал нас всех, поклонившись чуть ниже, чем обычно, будто чувствовал напряжение в воздухе и хотел его сгладить. Потом достал из кожаной папки несколько листов бумаги — новые экземпляры договора.

Я уже не выдержал. Терпение, и без того натянутое, как струна, лопнуло.

— Зачитай уже новые условия, я хочу знать, — рявкнул я, не глядя ни на отца, ни на Вито. Мне было всё равно, что они подумают. Я хотел знать, когда я смогу официально подходить к Каролине, когда смогу смотреть ей в глаза не как человек, выполняющий долг, а как тот, кто имеет на это право.

Уберто едва заметно приподнял бровь, будто хотел сказать: «Сдержаннее, молодой человек», но вместо этого спокойно развернул листы и начал читать, его голос звучал в тишине кабинета, как приговор и как обещание одновременно.

— Мисс Бернарди согласна на ваши условия, синьор Висконти, но она внесла небольшое изменение… — он сделал паузу, будто специально, чтобы растянуть момент, и продолжил: — Первое: она, как и говорила, выйдет за вас замуж через месяц после дня рождения. Это условие остаётся без изменений.

Я едва заметно кивнул. Этого я и ожидал. Но это было не главное. Не это заставляло моё сердце биться где-то в горле.

Уберто продолжил:

— Второе: она согласна появляться с вами на официальных приёмах после помолвки. Третье: до помолвки она настаивает на том, чтобы вы встречались один раз в неделю. После помолвки — два раза в неделю. И, в-четвёртых, она по-прежнему требует, чтобы вы не вмешивались в её жизнь.

На слове «не вмешивались» я почувствовал, как внутри что-то дёрнулось — не раздражение, а скорее восхищение. Вот же хитрая лиса. Она знала, что я хотел до помолвки видеть её два раза в неделю, и не уступила ни на шаг. Но вместо злости во мне вспыхнуло другое чувство — азарт. Желание играть с ней, перетягивать канат, искать лазейки, смотреть, как загораются её глаза, когда она думает, что победила.

— Я согласен, — произнёс я, и все в комнате будто выдохнули одновременно. — Но мы сделаем вот как: до помолвки я встречаюсь с ней раз в неделю, но на целый день. После помолвки — два дня вместе. Я не буду переходить черту, но она будет проводить эти дни со мной. Полностью. Без побегов, без оправданий, без «мне нужно подумать».

Вито нахмурился, его пальцы нервно постукивали по колену. По его лицу я видел, что он напряжён. Чего он боялся? Что Каролина сломается под давлением? Что я сломаю её? Или что этот брак вообще не состоится, и тогда его семья потеряет слишком многое?

Отец снова посмотрел на меня — на этот раз в его взгляде читалось одобрение. Он знал: мягкость в таких делах — это слабость. А я не собирался быть слабым. Ни перед ней, ни перед кем-либо ещё.

— Чувствую, мы ещё месяца два будем ставить друг другу условия, — пробормотал я, скорее себе, чем остальным. — А пока договор не готов, мы не можем назначить дату помолвки. А значит, я не могу пойти и купить ей кольцо. Чёрт, этот падший ангел меня в могилу сведёт.

Вито переглянулся с моим отцом. Тот едва заметно кивнул, и Вито достал телефон, быстро набрал номер. Я слышал только его сторону разговора, обрывки фраз, но по его тону понял: он говорит с Каролиной.

— Да, Каролина… вот новые условия… ты согласна? — он замолчал, слушая её голос на том конце провода. Его лицо оставалось неподвижным, но в глазах мелькнуло что-то — то ли облегчение, то ли тревога. Потом он коротко кивнул, хотя она его не видела, и произнёс: — Хорошо. Договорились. Я сообщу.

Когда он закончил разговор и положил телефон на стол, в комнате снова повисла тишина, но теперь она была другой — не напряжённой, а словно бы выжидающей.

— Она согласна, — сухо сказал Вито, глядя мне прямо в глаза.

Уберто тут же поднялся, будто ждал только этого слова.

— Тогда я отправляюсь переделывать договор с учётом новых условий. Это займёт около трёх часов.

И он вышел, оставив нас втроём в этой тяжёлой, густой тишине.

Я остался ждать в кабинете отца. Мы перешли к делам — к тому, что всегда помогало мне не думать о том, о чём думать было опасно. Обсуждали поставки наркотиков и оружия, думали, через кого лучше их провезти, чтобы не попасться на глаза полиции и конкурентам. Разбирали, с кем стоит заключить новые союзы, а кого лучше держать на расстоянии вытянутой руки. Говорили о деньгах, о рисках, о том, как удержать власть и не потерять лицо. Но даже среди всех этих цифр, имён и маршрутов, в моей голове снова и снова всплывали её слова, её условия, её упрямое «не вмешиваться». И я улыбался про себя, потому что знал: она не понимала одной простой вещи. В нашем мире «не вмешиваться» — это роскошь, которую я не мог себе позволить. Особенно когда речь шла о ней.

Три часа пролетели незаметно. Когда Уберто вернулся, в руках у него были новые экземпляры договора — аккуратные, с чёткими строками, где каждое слово было выверено до запятой.

— Поскольку мисс Бернарди ещё не исполнилось восемнадцати лет, за неё расписывается её отец, — объяснил Уберто, протягивая документы Вито. — Вторая подпись — Каролины — будет поставлена после её дня рождения.

Вито подписал бумаги, его рука двигалась уверенно, без колебаний. Отец кивнул, принимая это как должное. Всё шло по плану. Всё было под контролем. Вот и всё. Договор подписан. Скоро мы выберем день помолвки. Но пока что у меня было время. Время, которое я собирался использовать с умом.

Я поднялся, чувствуя, как напряжение, копившееся во мне неделями, потихоньку отпускает, уступая место холодному, собранному предвкушению.

— Пока я начну готовиться к нашей первой встрече, — сказал я, глядя на отца. — Для начала приведу в порядок дела со своим ресторанным бизнесом, чтобы в дальнейшем не отвлекаться на него. Хочу, чтобы, когда мы будем вместе, ничто не могло нас прервать. Ни звонки, ни сообщения, ни чужие проблемы.

Отец снова посмотрел на меня, и на этот раз в его взгляде было что-то похожее на гордость.

— Ты становишься настоящим Доном, — произнёс он тихо, почти шёпотом, будто не хотел, чтобы эти слова разлетелись по комнате. — Скоро весь клан будет знать твоё имя. И её тоже.

Я кивнул, не отвечая. Слова сейчас были лишними. Впереди меня ждала не просто встреча. Впереди меня ждала игра. И я собирался выиграть её. Любой ценой.