Игра началась

Каролина

Идя по извилистой тропинке через сад к особняку, я сжимала в пальцах ремешок сумки так, будто он был якорем, удерживающим меня от того, чтобы развернуться и побежать обратно — туда, где ещё пахло морем, мороженым и свободой. В голове крутился один и тот же вопрос: с чего начать разговор с Капо? Как вынести это всё, не дрогнув, не показав, что внутри всё сжимается от одной мысли о том, что лето закончилось, а впереди — не учёба, не книги, не лекции, а холодная, выверенная до запятой сделка под названием «моя жизнь».
Я нехотя зашла внутрь дома. В холле царила тишина — густая, почти осязаемая, какая бывает только в пять утра, когда весь мир ещё спит, а ты уже стоишь на пороге чего-то неизбежного. Я приехала раньше, чем планировала. Мне казалось, что если я успею до пробуждения отца, если приведу себя в порядок, если хотя бы час побуду в тишине, то смогу надеть на лицо ту самую маску — спокойную, равнодушную, непроницаемую. Осталось всего три дня до учёбы, а успеть нужно было многое: разобрать вещи, проверить расписание, узнать у Адели насчёт формы… Но прежде всего — этот разговор.

Я хотела уже пойти к себе в комнату, как в холле показалась Талия, моя служанка. Она молча взяла чемодан, привычно, без лишних слов, и стала подниматься по лестнице. Я пошла за ней, чувствуя, как с каждым шагом тяжесть в груди становится чуть ощутимее.

— Талия, оставь, я сама, — тихо сказала я, когда мы подошли к двери моей комнаты.

Она остановилась, посмотрела на меня своими тёмными, спокойными глазами, в которых не было ни укора, ни жалости — только понимание.

— Как скажете, синьорина, — прошептала она и, чуть склонив голову, ушла, растворившись в полумраке коридора.

Зайдя в комнату, я осталась одна. Здесь всё было как прежде: тяжёлые шторы, кровать с резным изголовьем, на тумбочке — старая фотография, где мне лет шесть, я стою в саду, смеюсь, а мама держит меня за руку. Я на секунду задержала на ней взгляд, потом резко отвернулась. Сейчас нельзя было позволять себе слабость. Нельзя было вспоминать. Недолго я посидела на краю кровати, сделала один глубокий вдох, потом медленный выдох — словно сбрасывала с себя дорожную пыль, усталость, остатки свободы. Потом пошла в душ. Полтора часа я стояла под горячими струями воды, смывая с себя не только пыль дороги, но и ощущение того, что я всё ещё та девушка, которая смеялась на американских горках, кормила котёнка кусочками булочки и верила, что впереди — только хорошее. Вода стекала по плечам, по спине, унося с собой иллюзии. Когда я вышла, я уже знала: теперь я не та. Теперь я снова Каролина Бернарди — дочь Капо, наследница, фигура на доске, где каждый ход просчитан заранее. Собравшись, я пошла к отцу в кабинет. Я знала: в это время он уже не спит. В это время он занимается делами клана — читает отчёты, слушает доклады, решает судьбы людей одним кивком головы. И мою судьбу, похоже, тоже. Идя по коридору, я чувствовала, как внутри всё дрожит, но старалась держать спину прямо, шаг — ровным, лицо — спокойным. Я боялась того, что он скажет. Боялась узнать, какие условия поставил Амо Висконти. Когда я уезжала, я сознательно не хотела знать деталей. Думала: пусть Капо решит за меня. Пусть он будет тем, кто скажет: «Так надо». Но теперь я понимала: нельзя прятаться за чужой волей. Рано или поздно придётся смотреть в глаза тому, кто будет стоять рядом с тобой не как защитник, не как друг, а как твой будущий муж — по праву и по долгу.

Подойдя к кабинету, я постучала. Секунда тишины, потом низкий, спокойный голос:

— Войди.

Я открыла дверь и вошла. Внутри я тряслась, как лист на ветру, но внешне оставалась спокойной — безэмоциональной, равнодушной. Маска сидела на мне, как вторая кожа.

Не успела я сделать и двух шагов, как Капо заговорил:

— Рад, что ты вернулась целой.

Он сказал это так буднично, так безразлично, что я сразу поняла: ему действительно всё равно. Раньше это задело бы меня до слёз. Раньше я бы искала в его голосе хоть каплю тепла, хоть намёк на то, что я для него не просто наследница, не просто инструмент. Но не сейчас. Сейчас я была благодарна за это равнодушие. Оно оставляло мне право не плакать. Оставляло право сохранить свои воспоминания об отдыхе нетронутыми.

— Я в порядке, — коротко ответила я, не подходя ближе. Стояла у порога, будто боялась переступить невидимую черту. — Я пришла узнать, что сказал сын Дона на мои условия.

Я специально не назвала его по имени. Сделала вид, что не запомнила. Будто он был не человеком, а пунктом в договоре.

Капо отложил ручку, откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня так, будто видел не меня, а отчёт, который нужно подписать.

— Он не рад твоим условиям и выдвинул свои. Ты будешь появляться в свете вместе с ним два раза в неделю. Он не хочет прятать тебя. Также он предупредил: если ты не согласишься, через месяц состоится свадьба. Это было два месяца назад. Я не стал звонить тебе, дал время отдохнуть. Но думаю, условия остались прежними.

В комнате повисла тишина. Я чувствовала, как слова отца оседают на плечи, тяжёлые, холодные, как капли дождя на мрамор. Свадьба через месяц. В семнадцать лет. По законам нашего мира это возможно. Даже нормально. Но для меня это звучало как приговор.

— Я остаюсь при своих условиях и ничего не хочу менять, — произнесла я, и мой голос прозвучал ровно, почти ледяное. — Но пойду на уступки. Свадьба в семнадцать мне не нужна. Я хочу спокойно доучиться. Передай ему: я выйду за него замуж через месяц после дня рождения. Согласна появляться с ним на важных мероприятиях. До помолвки согласна встречаться один раз в неделю — чтобы привыкнуть друг к другу. После помолвки — два раза в неделю, не больше. И, в-четвёртых, я по-прежнему требую, чтобы он не лез в мою жизнь. На этих условиях я согласна. Если он выдвинет что-то ещё — позвони мне. Не нужно затягивать.

Каждое слово я произносила чётко, отделяя одно от другого, будто вбивала гвозди в доску. Пусть знает: я не сломлюсь. Пусть знает: у меня есть границы. Даже если весь мир скажет, что у дочери Капо их быть не должно.

Отец коротко кивнул — единственный знак того, что он услышал. Ни одобрения, ни осуждения. Просто фиксация факта.

Я не стала ждать его ответа или приказа. Просто повернулась и вышла, закрыв за собой дверь так тихо, что звук почти растворился в тишине коридора. По дороге к своей комнате я чувствовала, как напряжение, державшее меня в тисках последние полчаса, понемногу отпускает. Кровать манила меня, как спасение. Завтра нужно будет идти собирать вещи к учёбе, узнавать у Адели про форму, притворяться, что всё как раньше. Но сегодня… сегодня я хотела просто спать. Забыться хотя бы на несколько часов. Дойдя до кровати, я упала на неё, не откидывая одеяло. Просто закрыла глаза и позволила темноте поглотить меня. Сколько я проспала — не знаю. Время потеряло смысл. Но из сна меня выдернул резкий звук телефона. Я потянулась к нему, посмотрела на экран — Капо. Сердце на секунду замерло, а потом забилось быстрее.

— Да, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал так же спокойно, как и утром.

— Каролина, новые условия готовы, — голос отца был таким же ровным, без эмоций. — Амо Висконти хочет встречаться с тобой до помолвки раз в неделю, но на целый день. После помолвки — два дня подряд каждую неделю. Никто не будет переходить черту. Нужно твоё согласие?

«Вот же хитрый, — подумала я про себя, стискивая пальцами край одеяла. — Думаешь, смог поставить шах и мат? Думаешь, если дать мне целый день, я привыкну? Сдамся?»

Но вслух я сказала только одно:

— Да. Согласна.

И замолчала, ожидая, что скажет отец. В трубке слышалось его тихое, размеренное дыхание — будто он тоже взвешивал каждое слово, прежде чем его произнести.

— Хорошо. Договорились. Я сообщу, — коротко бросил он и положил трубку.

Тишина в комнате стала ещё гуще. Я опустила телефон на тумбочку и снова легла, уставившись в потолок. Глаза были открыты, но я ничего не видела. В голове крутились его условия: целый день. Два дня подряд. Что он собирался делать со мной всё это время? Говорить? Молчать? Проверять, насколько я крепка? Насколько готова играть по его правилам? А может, он хотел просто узнать меня? Не ту Каролину, которую видят все — холодную, сдержанную, идеальную наследницу. А настоящую. Ту, что смеётся до слёз, боится высоты, но всё равно лезет на дерево, прячет под подушкой билеты в кино и шепчет желания под старыми арками. Но я не собиралась ему её показывать. Не сейчас. Может, вообще никогда.
Сейчас моя голова была слишком пуста, а тело — слишком уставшим. Мне нужен был сон. Ещё немного тишины. Ещё немного времени, когда никто не требовал от меня быть кем-то, кроме самой себя. Даже если это «сама собой» скоро станет роскошью, которую я не смогу себе позволить.
Проснулась я уже поздним вечером. В комнате стоял густой полумрак, разбавленный лишь тонкой золотой полоской света из-под двери, а в воздухе витал тёплый, уютный запах свежей выпечки и чего-то пряного — то ли корицы, то ли тимьяна. Видимо, Талия или Роберта заходили ко мне, тихонько поставили поднос и так же бесшумно ушли, будто боялись спугнуть мой сон, как редкую птицу.
Я потянулась, чувствуя, как каждая мышца напоминает о дороге: о долгих часах в машине, о том, как я сжимала кулаки, когда мы подъезжали к воротам особняка, о той минуте, когда земля под ногами снова стала «не моей», а чужой, хотя и знакомой до последней трещины на плитке. Боль была не резкой, а тупой, привычной, как старый шрам, который ноет перед дождём. Схватив телефон, я проверила, не пропустила ли что-то важное. Экран загорелся, и первым делом высветилось фото от Адели: она сидела, скрестив ноги, в каком-то уютном кафе, а на коленях у неё уютно устроился Чудо — маленький чёрный комочек с огромными круглыми глазами, будто он только что увидел весь мир и решил, что это отличная шутка.

«Вы такие лапочки, — написала я, и пальцы сами собой дрогнули от желания прямо сейчас сорваться, выбежать из дома, прыгнуть в такси и примчаться к ней. — Я только проснулась. Дорога меня сильно утомила. Это было самое лучшее лето. А ещё нам надо встретиться — нужно тебе кое‑что рассказать…»

Отправив сообщение, я не стала ждать ответа. Вместо этого накинула халат и подошла к подносу. Еда была ещё тёплой — видимо, кто-то из персонала принёс её совсем недавно, может, полчаса назад. Я села на край кровати, взяла круассан и откусила кусочек. Он рассыпался во рту на сотни крошечных слоёв, и на секунду я снова оказалась не в этом тяжёлом особняке, а где-то между Софией и Стамбулом, где мы с Адели ели такие же круассаны прямо на ходу, смеясь над тем, как крошки сыпались нам на футболки.

— Ну вот, — пробормотала я вслух, вытирая пальцы салфеткой. — Теперь я завтракаю и обедаю одновременно. Настоящий аристократический шик.

Телефон пискнул.

«Ты опять спишь весь день, как сонная муха? — написала Адели. — Мы с Чудом уже успели три магазина обойти, два кафе посетить и один раз чуть не попали в полицию, потому что Чудо решил, что витрина — это его личное зеркало, и попытался с ней поздороваться лапой. Ты пропустила всё самое интересное!»

Я невольно улыбнулась, но улыбка тут же дрогнула, потому что следом пришло ещё одно сообщение:

«Но я рада, что ты спишь. Ты заслужила. А завтра мы встретимся в торговом центре, купим всё для учёбы, и ты мне расскажешь, что там у тебя за тайна. Только не говори, что ты влюбилась в какого-нибудь бариста в Софии. Я этого не переживу — я сама на него смотрела!»

«Ха‑ха, — ответила я, чувствуя, как напряжение, стягивавшее плечи, чуть ослабевает. — Нет, это не про бариста. Это… сложнее. Но расскажу завтра. И да, я буду как зомби, так что не требуй от меня выбора между синим и голубым — я просто возьму черное».

Мы ещё немного поболтали, предаваясь воспоминаниям о лете: вспоминали, как Вико пытался научить нас стрелять в тире, а мы вместо этого смеялись до слёз, потому что каждый раз, когда раздавался выстрел, Чудо подпрыгивал и смотрел на нас так, будто мы сошли с ума. Вспоминали, как катались на американских горках, и как Адели кричала: «Это не страх, это восторг!» — хотя её пальцы впивались в мои так, что потом оставались следы. В этих воспоминаниях было столько света и тепла, что на мгновение мне показалось, будто я могу оставить за дверью кабинета отца все эти договоры, условия, «до помолвки», «после помолвки», холодные взгляды и тихие приказы. Будто я могу быть просто Каролиной: девушкой, у которой есть лучшая подруга, смешной котёнок и лето, которое никто не сможет у неё забрать. Но потом я положила телефон на тумбочку, легла обратно и уставилась в потолок. И в этой тишине, когда смех в переписке стих, а комната снова стала слишком большой и слишком чужой, боль вернулась — не физическая, а та, что прячется где-то под рёбрами и напоминает о себе тихим, настойчивым эхом: ты не свободна. Ты не можешь просто смеяться и есть круассаны. У тебя есть долг. Есть имя. Есть правила, по которым ты должна жить. Завтра будет торговый центр, будет смех, будут пакеты с тетрадями и ручками, будет Адели, которая будет шептать: «Не переживай, мы что-нибудь придумаем». Но послезавтра начнётся учёба. А послепослезавтра — встреча с Амо. Целый день. Без права на побег. И вот эта мысль — о целом дне, который мне придётся провести с человеком, чьи условия решают мою судьбу, — была самой тяжёлой. Она лежала на груди, как камень, и мешала дышать.
Я закрыла глаза, стараясь снова поймать то чувство лёгкости, которое было в Софии, когда мы с Адели шли по улице, держась за руки, и смеялись над чем-то совершенно глупым. Но оно ускользало, как вода сквозь пальцы.

«Ладно, — прошептала я в темноту, обнимая подушку, как будто она могла меня защитить. — Завтра будет день. Завтра будет легче. Или хотя бы будет шумно. А шум иногда спасает лучше всего».

И, сама того не подозревая, я провалилась в сон, не догадываясь, какой сюрприз ждёт меня утром. Не догадываясь, что в торговом центре нас будет ждать не только школьная форма. Что среди вешалок и витрин притаится тень, которая изменит всё. И что один короткий взгляд, одно случайное слово могут стать началом новой игры — игры, в которой ставки выше, чем я могла себе представить