Противостояние

Каролина

И вот я сижу у Адели в комнате, на моих ногах уютно устроился Miracolo — он тихо мурлычет, и этот звук каким-то чудом пробивается сквозь весь тот шум, что творится у меня в голове. Адели примеряет новую одежду, крутится перед зеркалом, то откидывая волосы, то снова их поправляя, а я… я мыслями всё ещё там, в торговом центре, у витрины ювелирного магазина, где стоял Амо. Он не просто проходил мимо. Такие, как он, не появляются в обычных местах случайно. Даже мой отец не покупает драгоценности в магазинах — он заказывает их у мастера, который годами оттачивает каждое движение, чтобы создать вещь, достойную имени клана. А Амо стоял там, будто знал, что мы пойдём именно этим маршрутом. Будто просчитал каждый наш шаг. И от этого становилось не по себе.

Из раздумий меня выдергивает звонкий щелчок пальцев прямо перед лицом. Я вздрагиваю, а Miracolo недовольно дёргает ухом и издаёт короткое «мяу», будто осуждает такую грубость.

— Карли, посмотри, как тебе это сочетание? Думаешь, юбка с такой блузкой идёт? Карли… Ау, приём! — Адели снова щёлкает пальцами, теперь уже с театральным вздохом. — Я тут минут тридцать распинаюсь перед тобой, а ты в своих мыслях витаешь. Это из‑за встречи с Амо?

Я смотрю на неё и грустно улыбаюсь. Не хочется признаваться, но скрывать что‑то от Адели всё равно бесполезно. Она видит меня насквозь.

— Да… — выдыхаю я, опуская взгляд на мягкую шерсть котёнка, будто он может спрятать меня от этого разговора. — Я тебе не говорила, но утром он прислал мне сообщение: «Я жду встречи, la mia stella». А потом, когда мы гуляли по магазинам, он поджидал нас у витрины. Как будто точно знал, где мы будем. Меня это… напугало. Я не стала отвечать на сообщение. Думала: отвечу позже. А он сыграл по‑своему.

Адели замирает, юбка чуть сползает с бёдер, но она даже не замечает. Её глаза становятся огромными, а голос — на полтона тише, но от этого только злее:

— Ужас, Карли… Подожди, а твой отец в курсе, что он так открыто к тебе подошёл? Это же почти вызов. Или демонстрация. Или… я даже не знаю, что это!

Я снова делаю глубокий вдох, будто собираюсь нырнуть в ледяную воду.

— Адели… я тебе ещё кое‑что не сказала. Лучше сядь, иначе правда упадёшь.

Она послушно опускается на край кровати, лицо становится серьёзным, почти взрослым. И я выкладываю всё:

— Вчера был подписан договор. Частично. Мои условия и его — приняты. Это пока только для помолвки. Потом будет свадебный, но это сейчас не самое главное. Главное — этот.

На секунду в комнате повисает тишина. Даже Miracolo будто перестаёт мурлыкать. А потом Адели взрывается:

— Твою же мать, Карли! И ты молчала?! Да как ты могла это от меня скрыть?! Ты хотела, чтобы я, как все остальные, узнала, что вы вместе, только когда об этом объявят на каждом углу? Или когда репортёры начнут кричать у ворот особняка?!

Она вскакивает и начинает ходить по комнате, размахивая руками так, будто пытается разогнать воздух, чтобы легче дышалось.

— Мы же собирались сбежать! Ты не скрыла от меня свой план, а тут — договор! Условия! Ты просто взяла и… подписала!

Я напрягаюсь, оглядываюсь на дверь и шикаю на неё:

— Адели, тихо! Не кричи! Твой отец дома. Ты понимаешь, что могла нас выдать с потрохами? Если сеньор Флоренци услышит, начнётся допрос, а потом он доложит моему отцу, и тогда… тогда меня точно запрут где‑нибудь, откуда я даже письма тебе не смогу писать.

Адели резко останавливается, будто врезается в невидимую стену. Лицо её бледнеет, и она медленно опускается обратно на кровать.

— Чёрт… Карли… Дьявол… Прости меня. Я не хотела… — она смотрит на меня так, что я не могу долго на неё злиться. В её глазах столько вины и страха, что они почти перекрывают гнев. — Просто… ты моя лучшая подруга. И если ты что‑то решаешь, я хочу быть рядом. Даже если это плохо. Даже если это конец света.

Я подхожу к ней и обнимаю так крепко, что сама пугаюсь своей силы.

— Всё в порядке, правда. Только давай больше не будем так кричать, ладно? Иначе меня и правда посадят в клетку. Или снова отправят в пансион, подальше от всех, кто мне дорог.

Мы сидим так несколько минут, пока дыхание не выравнивается, пока мир снова не становится чуть менее опасным. Потом я отстраняюсь, улыбаюсь ей, хоть и знаю, что улыбка выходит кривой.

— Ну что, давай ты всё‑таки решишь, что надевать. А то время уже поджимает. Вико, наверное, уже устал сидеть в машине и гадать, не сбежали ли мы через окно.

Адели фыркает, вытирает глаза тыльной стороной ладони и снова крутится перед зеркалом.

— Ладно. Но ты мне всё расскажешь. До последней запятой. Договорились?

— Договорились, — киваю я.

Попрощавшись с Адели, я выхожу из особняка. Вико стоит у машины и говорит с кем‑то по телефону. Как только замечает меня, тут же заканчивает разговор и подходит.

— Каролина, с вами всё в порядке? — спрашивает он, снова переходя на официальный тон. И мне от этого становится горько. Мне так нравилось, как мы общались в путешествии — без титулов, без масок, просто как люди, которым не нужно притворяться.

— Вико, перестань. Мы ведь в поездке нормально общались. Убери этот официоз. По крайней мере, когда мы вдвоём или с Веснушкой.

Он ухмыляется, чуть наклоняет голову, будто признаёт правоту, но не пропускает мой уклончивый ответ.

— И всё же что случилось? Тебя задела эта встреча с сыном Дона?

Машина плавно трогается, и Вико едет не торопясь, давая мне время выговориться. Я смотрю в окно, на улицы Палермо, на дома, которые кажутся одинаковыми и в то же время разными, на людей, спешащих по своим делам, будто у них нет никаких договоров, никаких условий, никаких «до помолвки» и «после».

— Да, — наконец произношу я. — Я не ожидала, что он начнёт действовать так быстро. После подписания договора… Это задело. Удивило. Не знаю. Чувства смешаны. С одной стороны, мне кажется, что он просто выполняет задачу: завоевать, подчинить, вписать меня в свою игру. А с другой… в этом сообщении было что‑то ещё. Что‑то, от чего у меня сердце билось где‑то в горле.

Вико кивает, не перебивая. Он умеет слушать — не как телохранитель, который фиксирует каждое слово для отчёта, а как друг, которому действительно важно, что ты чувствуешь.

— Иногда скорость — это способ показать, что ты не боишься потерять. Или что боишься, что потеряют тебя, — тихо говорит он, не глядя на меня, будто эти слова ему неловко произносить вслух.

Я усмехаюсь, но в этой усмешке нет веселья.

— Или это способ показать власть. «Я могу. Я делаю. Ты принимаешь».

Мы подъезжаем к особняку. Я выхожу из машины, но не тороплюсь заходить внутрь. Прохладный вечерний воздух касается кожи, и на секунду становится легче.

— Вико, можешь занести мои покупки ко мне в комнату? И потом иди отдыхай. Ты заслужил.

Он кивает, берёт пакеты и уходит, оставляя меня одну.

А я иду гулять по саду. Здесь всё пахнет мамой — не её духами, а чем‑то неуловимым, тем, что остаётся в местах, где человек был счастлив. Пятнадцать лет она создавала этот сад — пятнадцать лет длился её брак с Капо. Пятнадцать лет, в которых было и счастье, и боль, и надежда, и разочарование. И ни одного ребёнка, кроме меня. Я иду мимо вишнёвых и черешневых деревьев, мимо кустов роз всех оттенков — от бледно‑розовых до почти чёрных, мимо лилий, которые в сумерках кажутся призрачными. Фонтан тихо шепчет свою вечную песню, и я сажусь на край его бортика, опустив пальцы в прохладную воду.

Мне не хочется спать. Не хочется возвращаться в комнату, где на тумбочке лежит телефон, а в нём — одно непрочитанное сообщение, которое меняет всё. Хочется просто сидеть здесь, в этом саду, и верить, что где‑то есть место, где меня не будут делить на «наследницу», «дочь Капо», «невесту Висконти». Где я — просто Каролина. Девушка, у которой есть лучшая подруга, смешной котёнок и воспоминания о лете, которые никто не сможет у неё забрать. Но где‑то глубоко внутри я понимаю: лето закончилось. И теперь начинается новая глава. И от того, как я её напишу, зависит не только моя судьба, но и судьбы тех, кто мне дорог.

Из размышлений меня выдёргивает ненавистный мне голос Лауреты — резкий, звенящий, будто осколок стекла, вонзающийся в тишину сада. Мачеха, видимо, уже достала всех в доме, раз решила снизойти до меня.

— Вот ты где! Вито там ходит, переживает, а она в этом никчёмном саду сидит! Как ты можешь тут сидеть, когда здесь всё так безвкусно, так… провинциально?

Я замираю, пальцы крепче сжимаются на каменном бортике фонтана. Вода тихо шепчет, будто пытается меня успокоить, но внутри всё кипит. Она не просто критикует сад — она плюёт на память о маме. На те пятнадцать лет, что Николетта Бернарди вкладывала в каждую клумбу, в каждый куст роз, в каждую тропинку, по которой я бегала ребёнком.

Сдерживаю порыв сорваться на крик, на грубость, на то, чтобы швырнуть в неё что-нибудь тяжёлое. Вместо этого выпрямляюсь и говорю тем самым спокойным, угрожающим тоном, каким Капо заставляет людей бледнеть и опускать глаза:

— Не смей. Даже слово говорить против этого сада. Николетта Бернарди в течение пятнадцати лет создавала его. Пятнадцати лет своей жизни, своего времени, своей души. И он прекрасен. Прекраснее всего, что есть в этом особняке.

Смотрю ей прямо в глаза — холодно, неподвижно, будто сквозь неё. И замечаю, как она едва заметно вздрагивает. На секунду в её взгляде мелькает что-то похожее на растерянность, но она тут же прячет это за привычной маской высокомерия.

— И не говори, что Капо беспокоится, — продолжаю я, теперь уже равнодушно, будто мне всё равно, но каждое слово ложится, как кирпич в стену между нами. — Он знает, что я дома. Наверняка ему уже доложили. Это тебе больше не на кого выпустить свои гормоны. Так иди и ори на свою прислугу. Или, как маленькая избалованная принцесса, позвони маме и пожалуйся ей. Только не ной мне.

Лаурета делает шаг вперёд, лицо искажается, и на миг мне кажется, что она сейчас ударит меня — не кулаком, а словом, самым ядовитым, какое только сможет придумать. Но вместо этого она лишь стискивает зубы, и в её глазах вспыхивает что-то тёмное, почти звериное.

— Ты слишком много на себя берёшь, девочка, — шипит она, понизив голос, чтобы никто не услышал, но от этого он становится только опаснее. — Думаешь, раз ты дочь Капо, тебе всё можно? Думаешь, этот сад, эти воспоминания, эти глупые условия защитят тебя? Ты ошибаешься. В этом доме сила — это не память. Сила — это тот, кто сейчас стоит у руля. И если Вито решит, что ты должна быть здесь, ты будешь здесь. Даже если этот сад станет для тебя тюрьмой.

Её слова ударяют точно в цель. Я чувствую, как внутри что-то сжимается, но не позволяю себе показать слабость.

— Тогда пусть он сам мне это скажет, — тихо, но твёрдо отвечаю я. — Пусть Капо скажет, что мои условия ничего не значат. Что я не имею права даже на маленький кусочек свободы. Но пока он этого не сказал — я буду сидеть в этом саду столько, сколько захочу.

Лаурета усмехается, но в этой усмешке нет веселья.

— О, он скажет. Скоро. Потому что скоро ты будешь на приёме. Официально. Рядом с Амо Висконти. И весь город увидит, что ты — его. Что ты — часть сделки. И тогда все эти твои «условия» станут просто детскими капризами, о которых все быстро забудут.

Внутри всё холодеет. Я знала, что этот момент наступит, но у меня есть ещё немного времени. Ещё день. Ещё несколько месяцев. Ещё минута тишины у фонтана.

— Я выдвигала Капо условие, — произношу я, и голос звучит неожиданно спокойно, будто я уже смирилась, хотя внутри всё кричит. — Если я соглашаюсь на помолвку, я могу жить отдельно от этого места. Пусть отправит со мной Роберту или Талию. Они хоть смогут присмотреть за мной… по-человечески.

Лаурета смеётся, и этот смех режет слух, как скрежет металла.

— Жить отдельно? Ты правда думаешь, что Вито позволит тебе исчезнуть из виду? Ты — не просто невеста. Ты — символ. И символы держат на виду, чтобы все помнили, кому принадлежит власть.

Она делает паузу, чуть наклоняет голову, и в её взгляде появляется что-то хищное.

— Знаешь, что самое забавное? Ты борешься за право уйти, а он… Амо… он, возможно, единственный, кто не захочет тебя отпускать. Не из любви. Из принципа. Из желания владеть тем, что сопротивляется.

Я не отвечаю. Не хочу давать ей ни слова, ни эмоции, ни намёка на то, что её слова меня задели. Вместо этого разворачиваюсь и иду прочь, по знакомой тропинке, мимо кустов роз, мимо лилий, которые в сумерках кажутся призраками прошлого.

— Куда ты? — бросает она мне вслед.

— В свою комнату, — не оборачиваясь, отвечаю я. — Я не хочу больше видеть тебя. И не хочу, чтобы ты ещё хоть раз прикасалась своими словами к этому саду.

Тишина, которая остаётся после моих слов, гуще и тяжелее, чем любая ругань.

Поднимаясь по лестнице, я чувствую, как дрожат пальцы. Не от страха — от ярости. От бессилия. От понимания, что каждый мой шаг сейчас не просто шаг по мраморным ступеням, а ход в игре, где правила пишут другие. В комнате я запираю дверь на ключ — глупо, конечно, ведь любой в этом доме может её открыть одним приказом, но мне нужно это ощущение границы. Хоть какой-то. Падаю на кровать, сжимаю в пальцах подушку, будто она может удержать меня от того, чтобы не сорваться, не закричать, не разбить что-нибудь.

И только тогда, когда темнота комнаты окончательно смыкается вокруг, я позволяю себе задать тот вопрос, который боялась произнести вслух:

«А если Лаурета права? Если меня действительно не отпустят? Если все мои условия — просто иллюзия, которую Капо позволят мне держать, пока она не станет ему мешать?»

Но тут же вспоминаю слова мамы, сказанные мне в детстве, когда я плакала из-за того, что мне не разрешали гулять допоздна: «В нашем мире сила — не в том, чтобы ломать стены. Сила — в том, чтобы найти в них дверь. Даже если её придётся вырезать самому».

Я сажусь, вытираю тыльной стороной ладони непрошеные слёзы и смотрю в окно, на тёмный сад, который всё ещё шепчет мне что-то своё, вечное, мамино. Скоро будет приём. Скоро меня выставят напоказ. Но это не значит, что я стану послушной куклой. У меня ещё есть время. Время, чтобы придумать, как превратить эту демонстрацию в свой собственный ход.

Даже если для этого придётся играть по их правилам — хотя бы один вечер.