Глава IV

IV

Следующие месяцы превратились для Джона в череду дорог, дешёвых гостиниц и прослушиваний.

Он ездил из города в город, откликался на объявления в газетах, играл перед руководителями клубов и владельцами небольших заведений. Иногда ему говорили, что он недостаточно опытен. Иногда — что коллективу нужен музыкант с другим звучанием. В одном месте предпочли саксофониста постарше, в другом искали исполнителя, способного играть исключительно по нотам, а в третьем Джону прямо заявили, что его манера слишком напоминает других музыкантов.

Каждый отказ имел собственное объяснение.

И каждое объяснение казалось Джону очередным доказательством того, что он чего-то не понимает.

Сначала он записывал замечания в маленький блокнот. Дома разбирал их по пунктам, пытался найти слабые места и составлял расписание занятий. Если ему говорили, что не хватает техники, он часами отрабатывал гаммы. Если замечали недостаток выразительности, он слушал старые пластинки и пытался понять, как великие музыканты заставляют инструмент звучать так, будто у него есть душа.

Но чем больше он учился, тем сильнее запутывался.

Ему казалось, что он должен одновременно быть виртуозом, импровизатором, артистом и человеком, который никогда не ошибается. Он пытался предугадать желания каждого нового работодателя, подстраивал свою игру под чужие вкусы и всё реже позволял себе просто играть так, как хотелось.

Постепенно музыка перестала приносить ему прежнее удовольствие.

Раньше Джон мог остановиться посреди улицы, услышав красивую мелодию, и запомнить её на весь день. Теперь он невольно разбирал её на составляющие, искал ошибки, сравнивал с собственным исполнением. Даже случайные звуки, которые прежде казались ему частью живого города, превращались в материал для бесконечного анализа.

Он начал избегать разговоров с другими музыкантами. Ему было тяжело слушать, как кто-то рассказывает о полученной работе, удачном выступлении или знакомстве с влиятельным человеком.

Особенно неприятно было слышать имя Бена.

Тот постепенно исчез из его жизни, но время от времени Джон натыкался на упоминания о нём в газетах. Сначала это были короткие заметки о выступлениях местного коллектива. Затем — отзывы музыкальных критиков, объявления о концертах, фотографии на страницах журналов.

Бен играл всё лучше.

По крайней мере, так казалось Джону.

Однажды в музыкальной газете его назвали одним из самых перспективных молодых саксофонистов Юга. Джон перечитал эту фразу несколько раз, а затем сложил газету и убрал в ящик.

Он не завидовал Бену.

По крайней мере, старался в это верить.

Ведь Бен заслужил успех. Он действительно умел слушать музыку, не боялся ошибок и не пытался доказать окружающим собственную значимость. Он просто выходил на сцену и играл.

А Джон всё ещё пытался заслужить право на это.

С каждым новым прослушиванием его уверенность становилась слабее. Он начинал волноваться ещё до того, как входил в помещение. Его ладони потели, дыхание сбивалось, а мысли крутились вокруг одного и того же вопроса: что они найдут в нём на этот раз?

Иногда он играл настолько плохо, что сам не мог поверить в услышанное. В такие моменты ему хотелось немедленно попросить ещё одну попытку, объяснить, что обычно он играет иначе, что ему просто нужно немного времени.

Но чаще он играл вполне достойно.

Ему даже говорили, что у него есть талант. Что он хорошо чувствует мелодию. Что при должной практике и подходящих обстоятельствах из него мог бы получиться прекрасный музыкант.

И всё же ему отказывали.

Не потому, что он был совершенно бездарен. Не потому, что каждый из встреченных им руководителей был неправ. Просто талант не всегда совпадает с тем, что нужно конкретному коллективу. Одним требовалась техника, другим — дисциплина, третьим — известное имя. Кто-то искал человека, способного подчиниться общему звучанию, а кто-то хотел видеть на сцене исполнителя с яркой индивидуальностью.

Джон же пытался стать всем сразу.

Он не мог принять мысль, что иногда ему просто не подходит конкретное место. Каждый отказ он воспринимал как окончательный приговор собственным способностям. И чем сильнее боялся услышать очередное «нет», тем труднее ему становилось играть.

Однажды после особенно неудачного прослушивания он долго сидел на ступеньках возле закрытого музыкального магазина. На коленях лежал саксофон, рядом стоял футляр, а мимо проходили люди, укрываясь от мелкого дождя.

Он вспоминал, как несколько лет назад играл на улицах Нового Орлеана. Тогда ему не нужно было думать о членах жюри, чужих ожиданиях или количестве ошибок. Он играл для прохожих, для самого себя, для ночного города. И если кто-то останавливался послушать, это было приятно. Если проходил мимо — ничего страшного.

Теперь же ему было недостаточно просто играть.

Ему требовалось доказательство.

Доказательство того, что он не зря потратил годы. Что его мечта не была глупостью. Что однажды все эти отказы окажутся лишь незначительными препятствиями на пути к успеху.

Но такого доказательства никто не обещал ему дать.

Джон поднял саксофон и попробовал сыграть несколько нот.

Звук вышел хриплым.

Он поморщился, убрал инструмент в футляр и поднялся.

На следующий день он снова отправился на прослушивание.

Потом ещё на одно.

А затем ещё.

Время шло, а его мечта постепенно менялась. Когда-то он хотел играть музыку, которую полюбят люди. Теперь он хотел, чтобы люди признали, что он достоин играть.

Разница казалась небольшой.

Но именно она отдаляла его от сцены всё сильнее.